Повесть о легкой любви, или Тетраэдр
Предисловие: Чтоб не тратить попусту время читателя, хочу
уведомить: кто интересуется подробным описанием гениталий, любит, чтобы отношения
полов были описаны самыми распространенными словами русского языка, т.е. матом,
здесь этого не найдет.
Повесть о легкой любви, или Тетраэдр
Бывают годы, о которых нечего сказать, прожитые по привычке.
Напротив, есть времена, что часто вспоминаются, хоть и лет прошло уже немало. Об
одном таком времени, прошедшем под знаком Тетраэдра, и хочу здесь рассказать.
Решили поехать на зимние каникулы. Ничего особенно роскошного:
домик в лесу сняли заранее. Приехали засветло. Глушь, сосны в снегу, как на
рождественской картинке, даже собаки не лают. Морозец сильный, для этих мест
обычный. Тихо, безветренно.
Промерзшие комнаты долго не отогревались, камин уж затоплен,
батареи включены, а все тянет по полу ледяным сквозняком, все не тает иней на
стенах.
Мы были женаты всего полгода, мы с моей Галей, и наши друзья
Витя и Надя. Галя и Надя подруги по институту иностранных языков. Витю я знаю
плохо, но он, вроде, неплохой парень, и компанейский.
После долгого пути мы сидим у камина промерзшие, кажется, на
века. Есть вино. И Надя умеет сделать глинтвейн, горячий и терпкий, который
согревает всех нас, сидящих вплотную к огню.
Становится жарко, и мы смеемся, отхлебывая из остывающих
кружек.
Это была витина мысль, которую он почти шепотом сказал мне, то
так, чтобы не слышалось как шепот, а как только тихая речь, не слышная никому,
кроме адресата. На первый взгляд мне была оскорбительна мысль о его
посягательствах на мою жену, которую я сильно любил. В обмен же предлагалась
благосклонность Нади. Скандала не хотелось: мы только приехали на несколько дней.
Но что сказать? Легко было ответить, что такие фантазии едва ли будут одобрены
женами нашими, ведь я знал, что они были не в курсе. Витя ж мне ответил, что при
моем одобрении, пусть пассивном, он берется это уладить, даже и с моей женой!, не
говоря уж о своей. Не понимаю, как он этого добьется, подумал я. Если ж Галя
уступит, то мне не зазорно... Только ведь как она может уступить? Надя, бесспорно
очень хороша и привлекательна для меня, хоть никогда я не желал ее. И все ж я
согласился, будучи уверен, что все это бравада с его стороны, и дело кончится
смехом.
Мы выпили еще немного коньяку, хотя уже и так стало жарко. В
доме не было никакой музыки, но случилось старое и плохо настроенное пианино. Надя
села за него и начала играть Времена Года. Камин догорал, и она играла почти
вслепую. Я помню подошел к ней, и следил за ее тонкими пальцами в полусумраке, за
тенями на клавишах, за ее обнаженными руками на клавишах. Надя была в почти
вечернем платье, с открытыми плечами и декольте, облегающем ее невысокую изящную
фигуру. В таком почти миниатюрном сложении ее довольно полная и высокая грудь была
редкой необычной формы, она волновала меня особенно сейчас. Галя танцевала с Витей
в глубине комнаты, только силуэты были видны сквозь угли камина. Как можно
танцевать под Чайковского? - промелькнуло у меня в голове.
Так это все реальность? Я положил руки на обнаженные плечи
Нади, и ее тепло разлилось через ладони по моему телу. Она вздохнула и продолжала
играть.. Они продолжали танцевать, кажется, очень близко друг к другу, мне было
плохо видно. Надя была близко, и ее запах волновал меня. Короткая темная
прическа, длинная шея и необыкновенно изящные руки на клавишах гипнотизировали. Не
хотелось вникать, что происходит там с Галей в нескольких метрах от меня. Кажется,
она отпрянула назад, упершись руками в витину
грудь в каком-то протесте...
Надя ответила на мой поцелуй, и это сразу стало ясно, потому
что она перестала играть в этот момент. Но я не услышал возмущенных криков. Стало
почти совсем темно, лишь угли освещали большую гостиную. Галя с Витей более не
танцевали, а растворились в тенях на диване в глубине комнаты. Надя повернулась ко
мне на винтовом стульчике для пианино. Мои руки опустились к ее талии. Ее руки
поднялись к моим плечам. В темноте я различал ее чудные миндалевидные темные
глаза, глаза приворотные и кажущиеся бездонными в темноте. Здесь не было оглядки
на ее мужа, и я видел, что она совершенно не стеснена им. Я сбросил легкие
бретельки ее платья, и с благоговеньем коснулся ее нежной и упругой груди. Я
целовал ее сосцы, прижимая к себе выгнутую спину. Разум отступил. Хотя я все же
заметил, что тени на диване исчезли, видимо, в прилегающую комнату. Я целовал ее
всюду, понемногу стягивая одежду, и скоро мы остались наедине со своими телами.
Маленькие изящные бедра ее я мог бы ласкать столетьями, эту высокую и упругую
грудь, можно было целовать вечность. Терпенья не было у нас, и я вошел в нее, как
только наши тела сблизились. Я держал ее всю в руках. Она была моя! Это
продолжалось недолго, но было полное ослепление и счастье. На высшей точке она
постеснялась закричать и укусила меня в плечо, чтобы заглушить.
Когда я вернулся из короткого забытья, было совершенно темно.
Рядом со мной, скорчившись на диване лежала Надя, и я слышал тихое всхлипывание.
Неужели это случилось? В голове шумело, и мысли путались. Ее кожа была холодной,
она отдернулась от моего прикосновения. - Что мы наделали? - прошептала она. Я
почувствовал себя очень голым, голым перед моей виной. Что делать?, что делать
нам, Надя? Тише, тише... Дай мне что-нибудь набросить...
Возьми, прикройся этим свитером... А я сейчас найду полотенце
или шарф, что-ли...Слушай, ты мне очень... но это все неправильно так... Что ж
теперь будет? Я боюсь... Нет, не надо больше поцелуев, не поможет... Что Вите мы
скажем? И Гале - что? Не знаю, что...Если только - повиниться? Не знаю... Хочу к
нему, сейчас же! Прости... Мне плохо очень. Возьми меня за руку и пойдем...
Мы приблизились к двери в соседнюю комнату, которая служила в
этом доме спальней. В ней, как я помнил при дневном свете располагалась большая
супружеская кровать и еще одна у стены, должно быть для ребенка. Ночь была еще
совсем глухая, и хотя не было луны, можно было различить в смутном свете из окна
какие-то контуры тел на кровати. Мы подошли неслышно, и они не проснулись. Теперь
мы уже стояли вплотную к кровати. Рука ее сжала мою до боли. Галя совершенно
обнаженная, лежала навзничь и в неверном свете были видны ее маленькие груди,
изгиб шей и запрокинутая голова. Рука откинувшись, безвольно свисала через край
кровати. Я угадывал в темноте хорошо знакомый мне изгиб ее тяжелых бедер, слегка
одна нога лежала, слегка расставленная на поджатой другой. Это было странно
видеть, потому что она редко любила оставаться обнаженной, и старалась одеться
сразу же после любви. Куда был направлен надин взгляд? Можно было лишь гадать в
темноте. Наверное, на линию витиного тела, лежащего на боку, лицом к Гале. Правая
рука его была между ее слегка раскинутых ног, охраняя тепло окончившихся ласк.
Мурашки побежали по телу, и стало резко холодно, будто задуло
ледяным ветром. Можно ли себе представить? Моя Галя!... Ужасно! Как же теперь?
Надя отпустила мою руку, и обошла кровать. Она стянула с себя
свитер, который было одела, и, наклонившись (какие чудные тяжелые контуры
наклоненной груди я угадал!) медленно сняла витину руку с Гали. Он перевернулся на
спину, просыпаясь. И не дожидаясь этого, она села на него, покрывая поцелуями, и
шептала: Прости, прости... Что же мне оставалось? Галя проснулась, и резко села на
кровати, по-видимому,...
