Разместить здесь рекламу

Павло Загребельный. Диво (пер.И.Ф.Карабутенко)

                                  Роман
   
    Загребельный П.А. Диво: Роман. - М.: Воениздат, 1982
    Авторизованный перевод с украинского И.Ф.Карабутенко
    OCR & SpellCheck: Красно, Zmiy (zmiy@inbox.ru), 1 августа 2003 года
    Прим. Zmiy: Красно сканировал ~2 первые страницы по другому изданию!
   
    Роман  известного  украинского писателя П.Загребельного рассказывает об
эпохе  Ярослава Мудрого, о Киевской Руси. Немало веков прошло с той поры, но
стоят,  как  и  прежде,  тысячелетние  памятники, поражая своим искусством и
великолепием.  Кто  их  создавал? В каких условиях? Каковы судьбы безвестных
мастеров?
    Все   эти  проблемы  автор  как  художник  исследует  на  широком  фоне
общественно-политических событий того времени.
    Роман  является  историческим  по  жанру,  но  он  включает  и главы, в
которых  действуют  наши  современники. Этим подчеркивается центральная идея
произведения - бессмертие красоты и искусства народа.

ОГЛАВЛЕНИЕ

                   1965 год. Ранняя весна. Приморье
                   Год 992. Большое солнцестояние. Пуща
                   1941 год. Осень. Киев
                   Год 1004. Весна. Киев
                   1941 год. Осень. Киев
                   Год 1004, Лето. Радогость
                   1941 год. Осень. Киев
                   Год 1015. Предзимье. Новгород
                   Год 1014. Лето. Болгарское царство
                   1965 год. Весна. Киев
                   Год 1014. Осень. Константинополь
                   1942 год. Зима. Киев
                   Год 1015. Середина лета. Новгород
                   1966 год. Весна. Киев
                   Год 1026. Лето. Константинополь
                   Год 1026. Листопад. Киев
                   1966 год. Перед каникулами. Западная Германия
                   Год 1028. Теплынь. Киев
                   1966 год. Каникулы. Западная Германия
                   Год 1032. Киев
                   1966 год. Лето. Киев
                   Год 1037. Осенний солнцеворот. Киев
                   Пояснительный словарь
                       Кто воздвиг семивратные Фивы?
                       В книгах стоят имена, королей.
                       Но разве короли обтесывали камни и сдвигали скалы?
                       А многократно разрушенный Вавилон?
                       Кто отстраивал его каждый раз вновь? В каких лачугах
                       Жили строители солнечной Лимы?
                       Куда ушли каменщики в тот вечер,
                       Когда они закончили кладку Китайской стены?
                       Великий Рим украшен множеством триумфальных арок.
                       Кто воздвиг их? Над кем
                       Торжествовали цезари?
                       Все ли жители прославленной Византии
                       Жили во дворцах? Ведь даже в сказочной Атлантиде
                       В ту ночь, когда ее поглотили волны,
                       Утопающие господа призывали своих рабов.
                       Юный Александр завоевал Индию.
                       Совсем один?
                       Цезарь разбил галлов.
                       Не имел ли он при себе хотя бы повара?
                       Филипп Испанский рыдал, когда погиб его флот,
                       Неужели никому больше не пришлось проливать слезы?
                       Фридрих Второй одержал победу в Семилетней войне.
                       Кто разделил с ним эту победу?
                       Что ни страница, то победа.
                       Кто готовил яства для победных пиршеств?
                       Через каждые десять лет великий человек.
                       Кто оплачивал издержки?
                       Как много книг! Как много вопросов.
                                     Б.Брехт, "Вопросы читающего рабочего".
                                 1965 год
                         

РАННЯЯ ВЕСНА. ПРИМОРЬЕ


                                                     Прежде всего мы должны
                                           с помощью микроскопа исследовать
                                                все отклонения от предмета.
                                                                 П.Пикассо*
    ______________
    *  Все  последующие  эпиграфы  из  Пикассо взяты из его пьесы "Желание,
пойманное  за хвост". Пьесу свою Пикассо писал в первый год оккупации Парижа
гитлеровцами.
    Море  посылало  на  сушу  пронизывающую  влажность.  В  холодных мокрых
сумерках  слонялись  по  набережной люди, собирались группками под фонарями,
расходились,  чтобы  снова  собраться на освещенном пятачке, посмотреть друг
на  друга,  постоять,  выкурить папиросу, взглянуть на темное море. Отаве не
хотелось  возвращаться  к  людям. Отдохнуть в уединении - единственное, чего
он  теперь  желал.  Поэтому  сразу  же, свернув вбок, мимо знакомого старого
платана,  по  вымощенной  белыми  плитками  дорожке  направился в молчаливую
тьму.  О том, что случилось только что в кафе, он не думал. Странная пустота
была  у  него  в  груди,  в  голове,  шел быстро, широкие белые плиты твердо
стлались  ему под ноги, сзади доносились до него обрывки людских разговоров,
раз  за  разом  накатывался  шум  моря,  но чем дальше он шел, тем большая и
большая   тишина   залегала  у  него  за  плечами,  слышно  было  лишь,  как
неторопливо  где-то  далеко  еще  дышало  море  да стучали по твердым плитам
каблуки его туфель: стук-стук!
    И   вдруг  к  нечастому  стуку  его  каблуков  прибавился  новый  звук,
торопливый,  нервный,  еще  далекий, но выразительный и четкий: тук-тук-тук!
Так,  будто  кто-то  догонял  его.  Не  совсем  приятное  ощущение,  когда в
темноте,  на  пустынной  дороге, догоняет тебя кто-то неизвестный. К тому же
Отаве  вовсе  не  хотелось, чтобы кто-то нарушал его одиночество. Поэтому он
ускорил  шаг,  хотя  и так был уверен, что вряд ли кто-нибудь сможет догнать
его. Разве что будет иметь более длинные ноги.
    И  все-таки  кто-то  его  догонял.  Все  ближе,  ближе  слышно  было  -
тук-тук-тук!  Упрямо,  настойчиво,  почти  в отчаянье билось о твердые плиты
позади   Отавы,   который  шел  быстрее  и  быстрее,  уже  почему-то  твердо
убежденный,  что  гонятся  именно за ним, даже начинал уже догадываться, кто
именно,  хотя  не  был  уверен,  но уверенность здесь была излишней, ибо все
равно  знал  эти  шаги,  откуда-то  давно  уже  был  почему-то известен этот
перестук  каблуков,  так,  будто  он  только  то  и делал в своей жизни, что
прислушивался  к перестукам женских каблуков и различал среди них один, тот,
который  должен  был  когда-то  услышать  во  влажной  холодной  темноте  на
безлюдной аллее приморского города.
    Он  шел  так  быстро,  как  только мог, размашисто выбрасывал вперед то
одну,  то  другую  ногу,  ноги  у  него  были  длинные,  вон какие; тот, кто
вознамерился  гнаться  за  ним,  должен наконец понять, что дело его начисто
проиграно,  безнадежно  от  начала и до конца, и он, наверное, действительно
понял,  погоня вроде бы начала отставать, перестук сзади становился все тише
и  тише,  а  потом,  когда  Отава  вздохнул  уже  свободнее,  перестук вдруг
сорвался   на  беспорядочное,  спазматическое:  ток-ток-ток!  -  такой  звук
раздается  лишь  тогда,  когда  бежит  женщина, когда она странно выпрямляет
ноги,  а  тело  ее  и в это время описывает осторожные полукружья, ей трудно
удержать   равновесие,  поэтому  она  скорее  и  скорее  выбрасывает  вперед
негнущиеся   ноги  и  выбивает  каблуками:  ток-ток-ток,  а  сама  вяжет  из
запутанных зигзагов своего покачивания нелегкую дорожку продвижения вперед.
    И  этот бег Отава мог бы отличить из тысячи и миллиона, хотя перед этим
никогда  его  не  видел  и не слышал. Это бежала она, никто другой. Та самая
художница   Таисия,   из-за  которой,  собственно,  он  только  что  в  кафе
поссорился с курортниками. Там был какой-то поэт Дима, инженер и врач.
    Он   остановился   и   обернулся   назад.   Из  темноты  невыразительно
приближалось  к  нему  ее  белое  пушистое  пальтишко. Художница добежала до
Отавы и, запыхавшаяся, почти упала ему на плечо.
    - Это  вы?  - делая вид, будто лишь сейчас узнал ее, сухо сказал Отава.
- Что с вами?
    - Я гналась за вами.
    - Зачем? Кто вас просил?
    - Пошли назад. К ним.
    - Ради этого не стоило вам...
    - В  самом  деле,  пошли.  Так  нехорошо  получилось.  Этот  Димка - он
типичный  идиот.  Я  его  знаю.  Бездарность  и  дурак.  Все  бездари такие.
Вульгарные забияки. А вы не такой. Все уладится.
    - Откуда вы знаете, какой я?
    - Ну,  знаю.  Это  не  имеет  значения.  Давайте возвратимся к ним. Они
переживают.  Этот  -  тоже...  Знаете,  перед  женщинами всегда всем хочется
как-то... Одним словом, мужчинам хочется нравиться...
    - У меня такого желания не возникало...
    - Ну,  все равно. Вы разрешите взять вас под руку? Я совсем выбилась из
сил.
    - Пожалуйста. Но туда я не пойду.
    - Хорошо. Тогда я останусь с вами.
    - Зачем?
    - Раз я вас догнала, то что же мне теперь делать?
    - То, что делали до сих пор. Сколько вам лет?..
    - Больше двадцати, но меньше тридцати, - засмеялась она.
    Они  пошли  дальше  вперед,  теперь  уже  вдвоем. Рука Таисии грелась у
локтя  Отавы;  шли  молча,  художница  все еще не могла перевести дыхание, а
возможно,  нарочно дышала учащенно и взволнованно. Отава снова стал ускорять
шаг,  боялся взглянуть в лицо своей неожиданной спутнице, хотя и знал, что в
темноте  вряд  ли  рассмотрит его как следует, но боялся ее лукавых губ, ему
казалось,  что  даже  сквозь  самую  плотную  темноту увидит он их волнующий
изгиб.
    - С вами приятно молчать, - первой заговорила художница.
    - Так  говорят о дураках. - Отава по-прежнему говорил суровым тоном. Ни
малейшей нотки потепления!
    - Там  молчание  вынужденное, а с вами просто приятно. Не подумайте обо
мне чего-нибудь плохого.
    - А  что  я  должен  подумать? Наоборот, должен бы... - Он чуть было не
сказал  "выразить вам благодарность", но удержался, хотя и чувствовал прилив
какой-то  неведомой теплоты, взволнованности, он в самом деле был благодарен
ей  за  то, что она не покинула его одного в такую минуту; чужая, незнакомая
женщина   искала   его   в  непроглядной  темноте,  догоняла,  отговаривала,
успокаивала.  Он  непременно  должен  был  сказать ей какие-то особые слова,
каких  никогда  никому  не  говорил,  каких  не умел говорить. Он должен вот
здесь  пообещать  ей,  что  никогда  не забудет эту ночь, не забудет старого
платана,  твердых  белых  плит,  уходивших в холодную влажноватую темноту, и
стука ее каблуков по этим плитам.
    - Вы меня... - начал он, однако снова не закончил.
    - Напугала? - засмеялась художница.
    - Нет, - наконец решился он, - удивили.
    - Ого, - она, кажется, обрадовалась, - вас удивить не легко.
    - Почему вы так решили?
    - А я знаю о вас все. Кроме имени.
    - Отава, - сказал он. - Вы же слыхали там, в кафе.
    - А имя?
    - Хватит и Отавы. Зовите, как все.
    - Меня  зовут  Тая,  то  есть  Таисия.  Будто  поповну.  А  отец  мой -
металлист. Еще и сейчас - на заводе. А у дочери - такое смешное имя.
    Она  незаметно  втягивала  его  в  разговор  на темы, которых он всегда
избегал,   считая   их  мелкими  и  не  заслуживающими  внимания.  Сам  себе
удивляясь, Отава возразил:
    - Почему  же  смешное?  А  вот меня, например, отец назвал Борисом. Вы,
наверное,  не  знаете  происхождения  этого  имени.  Оно идет от славянского
Богорис.  Вероятно,  мой  отец хотел, чтобы во мне были какие-то черты бога.
Но, как видите, ошибся. Красотой не обладаю, привлекательностью - тоже.
    - Почему вы считаете, что боги непременно должны быть красивыми?
    - Такими их рисовали. Начиная с древних греков.
    - Греческие боги не красивы - они женоподобны, слащавы.
    - Вам больше правятся кентавры?
    - Не  надо  об  этом,  - попросила она, глубже забираясь под его локоть
теплой  ладонью.  -  Если  вам  не  хочется со мною говорить, давайте просто
помолчим. А если и молчать неприятно, скажите.
    Она  убрала  свою  руку  от  него, шла теперь рядом, ее пальтецо тускло
белело в темноте.
    - И  вообще  не  нужно  ничего.  Вы  начнете сейчас благодарить меня за
доброе  сердце,  скажете,  что  никогда  не  забудете,  как бросилась в ночь
следом  за  вами,  по  сути,  абсолютно незнакомым человеком, как гналась за
вами только для того, чтобы... Но не будем об этом...
    - Откуда  вы  все  знаете?  -  искренне  удивился  Отава.  - Это просто
какой-то мистицизм.
    - Я  все  знаю.  -  Она  засмеялась  в темноте, и Отава представил, как
изгибаются  ее лукавые губы, и ему впервые в жизни стало страшно от близости
женщины.
    "Нужно  ее  прогнать", - подумал он внезапно, пытаясь оттеснить куда-то
в  самый  дальний  угол  памяти то, что произошло перед этим. И еще подумал:
"Какое  она  имеет  право  врываться  вот так в мою жизнь, все ставить вверх
тормашками,  ломать  все мои планы, главное же - ломать мой характер, ибо он
уже сломан навсегда одним только ее поступком. А что же будет дальше?"
    - Вы  думаете  о том, не лучше ли прогнать меня от себя? - спросила она
у  него,  все  дальше  отходя на край дорожки. - Скажите - и я вернусь к той
компании,  которая...  там.  Я  не  привыкла  кому-либо мешать. Сама тоже не
люблю, когда мне мешают.
    Он  сумел  скрыть  новый  взрыв  удивления  ее невероятным даром читать
мысли и попытался свести все к шутке:
    - Пускай уж эти товарищи догрызают там вашу подругу.
    - А  ее  не  очень угрызут. Она когда-то занималась гимнастикой. Всегда
сумеет ускользнуть.
    - Великое  умение  -  ускользать, - произнес Отава так, лишь бы сказать
что-нибудь.
    Дальше  шли  молча.  Дорога  поднималась в горы. Она ложилась на темную
землю  широкими витками, раздвигая в стороны кусты, деревья и даже дома; это
было  типичное  шоссе для машин, чтобы облегчить им подъем, но для пешеходов
оно  совсем  не  годилось.  Вместо  нормального  движения вперед приходилось
петлять  по  серпантинам туда и сюда, те же самые деревья, те же самые дома,
те  же  самые уличные фонари обходить то снизу, то сверху, и если для машины
из  быстрого  наслоения  вот  таких медленных витков в конечном счете все же
получалось  восходящее  движение, то для людей, особенно в ночное время, это
казалось бессмысленным блужданием в поисках неведомо чего.
    Дважды  обгоняли  их  такси,  полные пассажиров. Потом в полоске света,
которую  бросал  на шоссе фонарь, они увидели далеко впереди парочку. Стояли
посреди   шоссе,   в  самом  освещенном  месте,  и  целовались.  Что  это  -
быстропроходящее  курортное  увлечение  или,  быть  может, настоящая любовь,
которая  не хочет ждать, не понимает, где светло, где темно, а то, возможно,
просто  они  совсем  еще  юные и решили вот так пересчитать своими поцелуями
все  следы  фонарей  на  ночном  шоссе  в  будут идти в горы до самого утра,
потому  что  для  таких  дорога  никогда не кончается. И он, Отава, тоже мог
выдумать  нечто  подобное,  например, целовать Таисию на каждом новом изгибе
дороги,  целовать  ее  лукавые  уста  и  молчать,  молчать. Он всегда боялся
женщин  из-за их разговорчивости. Их нужно было заговаривать почти до потери
сознания  -  тогда  они чувствовали себя счастливыми. Особенно страдали этим
женщины  интеллигентные.  У них всегда было полно претензий к каждому новому
знакомому,  вообще ко всему миру, им чего-то хотелось, они непременно должны
были  залезть  тебе  в  душу,  выведать  все  твои  мысли.  Возможно, он был
несправедлив,  думая  так о женщинах, но сложилось это издавна, и перебороть
себя Отава не хотел и не мог.
    Когда  проходили  мимо  парочки,  застывшей в поцелуе, оба сделали вид,
будто  ничего  не заметили, и дальше шли, как чужие, каждый по своей стороне
шоссе, и молчали упрямо и непоколебимо, словно враги.
    - Простите, - первым не выдержал Отава, - я резкий, грубый человек.
    - Не  беспокойтесь,  -  сказала  Тая,  -  я  тоже далеко не ангел. Если
хотите  знать,  я  даже  жестокая.  Возможно,  потому  и бросилась за вами в
темноту,  как  последняя  дурочка.  Ни  одна  нормальная  женщина никогда не
побежала  бы. Особенно из так называемых нежных, добрых, ласковых. Даже если
бы  вы  бросились в море или под колеса машины... Но я начинаю набивать себе
цену,  а  это уже совсем плохо... Лучше молчать. Скоро уже наш санаторий - и
вы  освободитесь от моего надоедливого общества... Но перед этим я хотела бы
вам  признаться...  абсолютная  бессмыслица,  но...  Знаете,  у  меня зоркий
глаз...   Даже   сейчас,   в   темноте...   Хотя  темнота  -  это  лишь  для
непосвященных,  а  для  художников  - это среда, где рождаются все краски от
сочетания  со светом... Видите, я уже начинаю читать вам лекции, отбивая ваш
хлеб.
    - Я не читаю лекций, - сказал Отава.
    - Простите.  Не  знала...  Так  о  чем  я?  Ага,  о наблюдательности...
Представьте  себе: пока вы ходили в неглаженых, каких-то пожеванных штанах и
старом  свитере,  а я тоже придерживалась вашего стиля и упрямо носила брюки
и  свитер,  вызывая  осуждение всех санаторных дам и респектабельных мужчин,
но  делала  я  это  непроизвольно,  мне  казалось, что я не думаю о вас и не
обращаю  на  вас  никакого  внимания.  Но  вот вы надеваете костюм, как все,
белую  сорочку  и  галстук и, как все, куда-то исчезаете по вечерам. И снова
не  знаю: любопытство или что это? Но мне захотелось узнать, куда и зачем вы
исчезаете,  хотя  я  поняла, что это совершеннейшая бессмыслица... А потом я
увидела  это  ваше  окно в кафе... И стала приходить к нему тогда, когда вас
не было еще... Поймите меня: я художница...
    - Я  вас  понимаю,  -  сказал  Отава,  -  понимаю,  ведь  я  тоже почти
художник...
    - Мне говорили, что вы историк...
    - Даже  профессор  и доктор исторических наук, - почти сердито произнес
Отава, - но это чисто формально...
    - Вы  хотите  подчеркнуть, что вы - не ординарный профессор и доктор? -
изменившимся   голосом   промолвила  художница,  словно  бы  сожалея  о  той
откровенности, с которой она минуту назад разговаривала с Отавой.
    - Да  нет,  просто  хочу  от  историков перекинуться к вам, художникам,
хотя и знаю, что это почти невозможно.
    - Иконы?  Древнее  искусство?  Это  теперь модно. Даже более модно, чем
абстракции.  У  нас в Москве, можно сказать, эпидемия среди писателей, среди
артистов, о художниках не говорю - некоторые на этом даже зарабатывают.
    - Не угадали. Вовсе не иконы.
    - Архитектура?  Как  у  Нестора:  "Откуда  есть пошла Русская земля?" и
"Откуда  малометражные  квартиры  стали  суть?". Но, кажется, эту тему у вас
перехватили. Вам разве что осталось выступать в газетах.
    - Тоже не угадали.
    - Простите,  я  становлюсь  слишком  любознательной. А это почти всегда
признак глупости.
    Опять  она  словно  бы  отгадала мысли Отавы и снова - в который раз! -
удивила его своей проницательностью.
    - Хорошо,  я  отплачу  вам  тем  же  самым, - сказал он, переходя к ней
через  шоссе  и несмело прикасаясь к влажным белым ворсинкам на ее рукаве. -
Вы   чуть   ли   не  каждый  день  ходили  в  горы  с  этюдником.  Разрешите
поинтересоваться, удалось вам что-нибудь сделать за это время?
    - Могу  показать.  -  Она  остановилась  и  посмотрела ему в лицо, и он
увидел  ее темные глаза и выразительные губы. - Завтра приглашу вас к себе и
покажу.  У  меня  отдельная  комната,  мне  созданы  все  условия... Видите?
Сегодня,  к  сожалению, не могу. Неприлично. А тем временем мы уже и пришли.
Незаметно в разговорах и молчании. Вы не сердитесь на меня?
    - Нет,  -  сказал  Отава,  хотя  и  понимал, что сейчас ничего не нужно
говорить. А что нужно, не знал.
    - Тогда спокойной ночи. - Тая улыбнулась.
    - Угу. - На него нахлынула извечная его угрюмость. - Спокойной ночи.
    Ночью  ему приснилось, будто он плачет. Проснулся - и почувствовал, что
лицо  в  слезах.  Чтобы  не  будить  соседей  по  комнате,  тихонько вышел к
умывальнику,  посмотрел в зеркало. Красные, какие-то совсем маленькие, будто
не  его,  глаза  на  скуластом  некрасивом  лице  с  большим  носом  и вялым
подбородком.   Снял  пижамную  куртку,  открыл  кран,  долго  плескался  под
холодной  струей  воды,  снова посмотрел в зеркало. И снова не увидел ничего
привлекательного.  Костяк, на который природа забыла налепить мяса. В голове
бились  два  слова  -  "преславный  -  пресловутый",  будто  мухи  о стекло.
Пресловутый... преславный...
    "Уеду,  -  подумал  Отава, - завтра же утром уеду в Киев. Два дня - это
ничто. Лучше потерять два дня, чем..."
    До  утра не уснул, завтракать пошел без малейшего желания, твердо решив
сразу  же  после  завтрака вызвать такси, уехать на аэродром и, купив билет,
лететь, лететь.
    Все  разоспались  после  вчерашнего  случая  в  "Ореанде",  на  завтрак
опаздывали,  и  Отава подумал, что так даже и лучше. Художницы тоже не было.
Отава  поковырял  вилкой  в  тарелке,  отхлебнул  немного  чаю  и  вышел  из
столовой.  Навстречу  ему по ступенькам поднималась Тая. Сквозь расстегнутое
белое  пальтецо вырывалось наружу яркое платье, которое сразу превратило Таю
в  женщину  буквально  во  всем - в каждом движении, в каждом изгибе тела, в
сверкании   глаз.  Он  остановился,  вспомнилось  короткое  всхлипывание  из
ночного  кошмара.  Не  знал,  что  сказать, лишь смотрел на молодую женщину,
которая  уверенно  одолевала  ступеньки  высокими ногами, обтянутыми модными
узорчатыми чулками.
    - Вы  уже позавтракали? Так рано? - сказала она довольно будничным, как
ему  показалось,  голосом.  Отаве  вдруг  захотелось,  чтобы  она  повторила
вчерашнее  приглашение  посмотреть  ее  этюды,  пригласила  его  сразу после
завтрака,  чтобы  он  потом  смог  еще вызвать такси и успеть на аэродром до
отправления  рейсового  самолета  на  Киев.  Она  умела  читать  его мысли и
настроения, поэтому должна была и теперь...
    Но Таисия сказала совсем другое:
    - А  я,  видите, принарядилась. Иду в кино. Сегодня показывают "Дорогу"
Феллини. Видели?
    Он  должен  был  сказать,  что  не  видел, и сразу же напроситься пойти
вместе  с  нею, но обида на Таю за то, что не захотела отгадать его желания,
заставила ляпнуть неправду:
    - Видел. Ничего особенного.
    - Тогда,   -   она   остановилась  ступенькой  выше  Отавы  и,  щурясь,
рассматривала его, - тогда вы пойдете и посмотрите еще раз.
    - Зачем?
    - А чтобы не говорили об этом фильме таких глупостей.
    - Могу  я  иметь  свое  мнение?  И  вообще... - Он не выдержал и сказал
почти умоляюще: - Могли бы вы не пойти на этого Феллини?
    - Разрешите поинтересоваться - почему?
    - Ну,  пойдемте  в  другой раз. А сегодня... Я очень хотел бы взглянуть
на ваши этюды.
    - На  мои  этюды? - Тая немного заколебалась. - Ну хорошо. Но это можно
и потом.
    - Нет, я хотел...
    - Ага, вам хотелось сейчас же. Может, мне и не завтракать?
    - Да нет, позавтракайте.
    - Вы  разрешаете? Что же... Я подумаю во время завтрака, идти ли мне на
Феллини или показывать вам эти... этюды.
    - Боюсь, что вы меня можете не застать, - обиженно произнес Отава.
    - Ага,  решили  ехать  домой?  И  немедленно?  Ну ладно. Я выпью чаю, а
потом покажу этюды. Слабая женщина. Ничего не поделаешь.
    Мелькнув   перед  глазами  Отавы  своим  ярким  платьем,  она  пошла  в
столовую.
    А  Отава  стоял  на  ступеньках  и  растерянно  улыбался всем знакомым,
направлявшимся  на завтрак. Что он наделал? Что натворил? И два слова, будто
муха о стекло, бились у него в голове: "Преславный... пресловутый..."
    Прошли  врач и инженер, виновато поздоровались с Отавой. Потом внизу на
ступеньках  появилась квадратная фигура поэта. Интересно, что скажет этот...
Поэт приблизился, снизу посмотрел на Отаву, хрипло пробормотал:
    - Прости, старик. Ничего не помню.
    Отава  отвернулся.  Никто  ничего  не  помнит.  А он что - запоминающее
устройство?   Кибернетическая  машина  "Днепр"?  Преславный  -  пресловутый?
Премного благодарен!
    Тая  выбежала  на  ступеньки,  держа  пальтецо  в руках. Ее гибкое тело
вырывалось из платья.
    - Простудитесь, - сказал ей Отава.
    - Зато покажу вам свое платье. Хотя забыла - вас интересуют этюды.
    Она  повела  его  в  свою  комнату. Длинный санаторный коридор. Дешевые
копии  картин  на  степах, ковровые дорожки, казенная показная чистота, хотя
бы  какой-нибудь  беспорядок,  который  свидетельствовал  бы об обыкновенном
человеческом жилье.
    - Так,  так,  -  отпирая  дверь,  говорила  Тая, - сейчас вы увидите...
Покажу вам свои этюды... этюды...
    Еще  и  не  закрыв дверь, небрежно бросив на кровать свое пальтецо, Тая
кинулась  в  угол,  где  виднелся  этюдник  и  стопка  полотен, натянутых на
подрамники,  стала  выхватывать  их оттуда одно за другим и почти швыряла на
стол - Отаве для обозрения.
    - Вот, вот, смотрите!.. Можете... вот!.. Пожалуйста!..
    Четырехугольники    загрунтованного   полотна,   большие   и   меньшие.
Квадратные  и  прямоугольные.  Готовые  принять  на  себя краски и линии. Но
нигде  ни  единого  цветного  пятнышка,  ни  единого  прикосновения  кистью,
ничего, белая пустота. Будто заснеженная тундра.
    Отава  и  не  знал уже, куда теперь смотреть: на эти странные заготовки
или  на  Таю.  Какая-то  немилая шутка. Возможно, она вчера вечером спрятала
свои написанные этюды, а это просто так?
    - Не понимаю вас, - сказал он нерешительно.
    - Еще  не  понимаете? - Она выпрямилась, стала напротив него. - Ну, так
вот.  Не могла. Ничего не могла. Ходила в горы. К морю. Смотрела на пейзажи.
На   первобытный   хаос.   На   вздыбленность.   На   дикий  крик,  жаждущий
воплощения...  И  ничего  не  могла. Не могла!.. Что мне до этого? Какое мне
дело  до  нагромождений  гор  и  величия  воды?  Мазня  с подтекстом или без
подтекста  -  все  это  не  для  меня.  Во  мне кричат люди, вздыхают, мощно
рождаются, а я... не могу...
    - Что же вы делали там... в горах? Каждый день с этюдником.
    - Что? Плакала.
    Она  посмотрела  на  него  с  близкого  расстояния своими разноцветными
глазами:
    - Вы  уезжаете?  Сейчас?  - Она снова посмотрела на него своими чуточку
зловещими  глазами,  посмотрела  так,  что ему даже страшно стало. - Ничего.
Возможно, так и нужно. Прощайте.
    Подала  ему  руку,  смотрела  на  него, не отрывая глаз. Отава медленно
наклонился и поцеловал ей руку.
    - Вежливый профессорский поцелуй, - прокомментировала она.
    - Я  должен  ехать,  -  сказал Отава. - Но если бы... Если бы мы с вами
познакомились чуточку раньше...
    - То вы бы уехали домой еще тогда, - опередила его Тая.
    - Возможно.  А  возможно,  и  нет... Я понимаю вас, когда вы так вот...
Нетронутые  полотна...  Все  понимаю... Сам не знаю почему, но чувствую, что
смог  бы  рассказать вам... Ну, сначала о мальчике, который жил почти тысячу
лет назад, а уж потом...
    - Вы  думаете,  это  помогло  бы?  Тысячелетием  заменить нынешнее? Тем
мальчиком... вас? Но простите. Счастливого вам полета. Прощайте. Идите.
    Он  вышел,  немного сутулясь из-за своего высокого роста, а возможно, и
не  из-за  роста. И прямо из коридора, сверкавшего казенным убранством, сняв
трубку   чешского   цветного   аппарата,   который   стоял  на  полированной
монументальной тумбе, позвонил в таксомоторный парк.
    И  когда  уже  выезжал  из  города,  увидел миндальное деревцо, которое
первым  зацвело  здесь.  Было  много  разговоров об этом миндальном деревце.
Курортная  газета  на  традиционном  месте  поместила  традиционный снимок с
традиционной  подписью: "Цветет миндаль", но газете никто не поверил, - кому
ведь  неизвестно,  что  фотографы  всегда  имеют  в  своих  черных конвертах
заблаговременно  приготовленные снимки на все времена года, и прежде всего -
для  капризной  весны,  которая  то  опаздывает,  то  приходит слишком рано,
пробиваясь  сквозь  снега  и  морозы  теплым солнышком и зеленой травкой. Но
кто-то  там  говорил, что газета на этот раз не обманывает, что он сам видел
это  деревцо,  но было это ночью, и потому он не может точно определить, где
именно  оно  зацвело  и  в  самом  ли  деле это миндаль или, быть может, это
какой-нибудь  заморский  первоцвет,  а  то  и гибрид, выведенный неутомимыми
селекционерами.
    Теперь  Отава  мог  убедиться, что миндаль уже зацвел. Деревцо стояло в
нежной  бело-розовой пене, такое нереально легкое, что боязно было протянуть
к  нему  руку:  того  в гляди - снимется и улетит, как испуганная невиданная
птица,  оставляя  эту влажную, исхлестанную холодными ветрами землю, забирая
с нее величайшую радость, какая только может быть на свете.
                                 Год 992
                       

БОЛЬШОЕ СОЛНЦЕСТОЯНИЕ. ПУЩА


                                                            ...Во оды дни и
                                                    услышать глусии словеса
                                                   книжная и ясн будет язык
                                                                  гугнивых.
                                                           Летопись Нестора
    В  тот  день,  когда он пришел на свет, повсюду лежали девственно белые
снега,  и  солнце  ярко  горело  над  ними  -  огромное  низкое  солнце  над
приднепровскими  пущами,  и  таилась  тишина  в  полях  и лесах, и небо было
чистое  и красивое, как глаза его матери. Видел ли он эти глаза и небо в них
и  слышал  ли ту первую тишину своей жизни? Мать родила его среди молчаливых
снегов,  и  он  поспешил  подать  голос.  Старый дед-мороз люто ударил ему в
губы,  силясь  угомонить  первый  крик новорожденного, но добрые боги велели
морозу  идти  прочь,  и  первый  крик  прозвучал  так,  как  и  надлежало, -
пронзительно, неудержимо, радостно: "Живу!"
    Но  память  жизни  дается человеку не с первым его криком, а потом, она
возникает  в  тебе,  будто сотрясение, будто взрыв, и свое бытие на земле ты
исчисляешь с того момента.
    Для  него  мир  начался тьмой. Глухая чернота заливала все вокруг, и он
барахтался  на  самом  дне  ее,  в какой-то тяжкой тине, и плакал отчаянно и
безнадежно.  Был  он  посреди  бесконечной,  ужасающе  чужой  дороги, сплошь
погруженной  в  темноту.  Ничего  не  знал  и  не видел. Ноги сами угадывали
направление,  ноги  несли  его  дальше и дальше по дороге, глубже и глубже в
темноту,   и   ему   становилось  все  страшнее  и  страшнее,  и  он  плакал
горько-прегорько.  Тьма  затягивала его в себя, поглощала его, и он послушно
шел в нее, вездесущую, и только и умел, что плакать.
    Так  и  пронесет  воспоминания об этом через всю свою жизнь. Он это был
или только приснилось?
    Потом  был  дед  Родим.  Собственно,  и  не  сам  дед,  а его руки, две
бесконечно  широкие  теплые  лопаты,  которые  извлекли  младенца из черноты
безнадежной  дороги, а потом как-то странно прикасались к голове мальчика, к
жестким,   будто  на  спине  волчонка,  волосам,  и  от  этого  непривычного
прикосновения  плач  перешел  во  всхлипывание,  а  потом  и  вовсе  затих и
прекратился.
    Большущий  человек  с  густыми,  тронутыми  крутой  сединой волосами на
голове  и на лице, прикрытый спереди шкурой тура, зацепленной толстым ремнем
за  похожую  на  ствол  старого  дуба  шею,  колдовал над пламенем. Красное,
желтое,  сизое,  а  то внезапно вырвется оттуда черное и испуганно спрячется
за  мерцающую красноту, сиреневая муть растворяется в нежной синеве - краски
рождались,  играли, переливались, краски жили буйной, веселой жизнью сначала
в  горне,  потом  на  лице,  на  широких  дедовых руках, на всей его могучей
фигуре,  а  потом  уж  плыли  и  на  Сивоока,  проходили  сквозь  него, и он
чувствовал,  что  начинает  жить этими красками, этими огненными вспышками в
задымленной  хижине, а еще он жил отвагой точно такой же, как та, что была в
дедовых  руках,  когда  они  без  страха  погружались  в  бурление пламени и
доставали  оттуда  зацелованные  огнем  удивительные вещи, которые светились
красками,  еще  более неожиданными и яркими, чем те, которые мальчонка видел
на земле и на небе.
    Дед  был  -  Родим, а он - Сивоок. Это воспринималось как данность, это
начиналось  еще  до  того,  как он помнит себя, точно так же, как пламя, как
руки  деда,  как  податливая глина в тех руках, как радужность красок, среди
которой вырастал малыш.
    Дед  Родим  всегда молчал. Не было людей вокруг; словно спокон веку жил
он  на  пустынном  удолье  у  дороги, ведущей неведомо куда, знал Родим лишь
глину  и  бушующее  пламя  в горне, молча лепил свои посудины, бросал на них
причудливое  переплетение  краски, обжигал в горне и складывал под камышовым
навесом.
    Зачем слова?
    Дед  круто  замешивал  глину,  бросал  увесистый  комок  на  деревянный
исшарканный  круг, перед тем раскрутив его (приспособление для раскручивания
круга   ногой   было   для  Сивоока  непостижимейшей  вещью  из  всего,  что
происходило),  осторожно  приближал  к  куску  глины  свои широкие ладони, и
глина  тянулась  вверх,  разрасталась, оживала, с веселой покорностью шла за
ладонями. Слова здесь были ни к чему.
    А  уже  потом  вступали  в  дело  пальцы  деда,  будто играли на гибкой
податливости  глины,  и  из  этой  молчаливой  музыки  рождались то красивый
горшочек,  то высокий кувшин, то вместительный жбан, то причудливая посудина
на тонкой ножке. И все молча, без единого слова.
    Иногда  Родим  принимался  за  другую  работу.  Не вертелся тогда круг,
глина  тугими брусками лежала на широкой липовой доске и ждала прикосновения
пальцев,  а  еще  больше  -  влажности  красок,  которые  до поры до времени
дремали  в  надпиленных  турьих рогах, расположенных на поставце именно так,
чтобы   к  ним  легко  можно  было  дотянуться  рукой.  В  такие  дни  Родим
передвигался   по   хижине   с   несвойственной   для   его   крупного  тела
осторожностью,  его  движения  обретали торжественную скованность, он словно
бы  творил молчаливую молитву древним богам, унаследованным от деда-прадеда,
и  в  самом  деле  из  пламени  Родимова  горна  выходили  на  свет  древние
славянские  боги,  несли в притемненность старой хижины певучее многообразие
цветов,  и каждый цвет имел свой голос и свой язык, так что лишними казались
бы здесь обыкновенные слова с их будничной заурядностью.
    Родим   никогда  ничего  не  говорил  Сивооку,  не  объяснял  ему,  что
происходит  в пламени и на глине, на которую при помощи соломинок капельками
наносились  певучие краски, зачерпнутые из турьих рогов. Из его уст малыш не
услышал  названия ни одного из богов, однако вскоре уже знал их всех, уловив
это  из уст заброд-купцов, которые торговались с Родимом, покупая его посуду
и  его богов, и уже знал, что четырехликий, сосредоточенный в мудрости своих
четырех  ликов,  обращенных  на  все четыре стороны света, - Световид, а тот
гневливый,  искристо-желтый  -  это  бог  молний  Перун,  а  зеленый,  будто
затаенные  лесные  чащи,  -  пастуший  покровитель Велес, а тот надутый, как
пузырь,  с  жадными  глазами и широкими ноздрями - это Сварог, верховный бог
неба   и  света;  самым  же  лучшим  показался  Сивооку  Ярило,  щедрый  бог
плодородия,  от  которого  ярится  земля  и  все  живое,  добрый  всемогущий
медно-голый  бог,  украшенный  таким  веселым  зельем,  которое  никому и не
снилось.  Сивоок  долго  не мог понять, почему именно этот бог так дорог его
сердцу,   и   только  однажды  случайно,  подсмотрев,  как  Родим  с  особой
старательностью  колдует  над  новым  Ярилом,  увидел:  дед  дает  богу свое
обличье!
Поддержите развитие сайта
рублей Яндекс.Деньгами
на счет 4100171532325 (КГБ: Киевская городская библиотека)
Ваш вклад будет значительным для библиотеки
    В  этом Сивоок не усматривал ничего удивительного, потому что давно уже
заметил  общность  между  богами  и  дедом  Родимом.  Молчали боги, молчал и
Родим.  Только тогда, когда купцы начинали слишком уж назойливо торговаться,
он  отрезал  односложно  своим  глухим  басищем:  "Да" или "Нет", "Мало" или
"Пусть".
    Родим  казался  Сивооку  величайшей  силой  на  свете, но однажды малыш
подметил,  как  дед  молча  молился  у источника деревянному, неизвестно кем
поставленному  Световиду,  и  понял:  бог  сильнее, чем Родим. С тех пор бог
представлялся  ему  всем,  что  сильнее  Родима.  Еще понял он, что есть бог
чужой  и  есть  - мой. Договариваться с богами трудно. Они всегда молчат, не
знаешь,  слышат  тебя  или  нет,  угодил  ты им или нет. Наверное, боги дают
силу.  Кто  меня  побеждает,  у  того  сильнее  бог.  У Родима бог был самый
сильный,  потому  что  дед никого не боялся. Он раздавал своих глазурованных
богов,  не  жалел  на  них  самых  светлых  красок,  а  сам  довольствовался
старинным,  посеревшим  от времени и непогоды, Деревянным Световидом, потому
что был уверен в его неодолимости.
    Купцы,  сколько  их  видел  Сивоок,  мало  чем отличались от деда. Были
сильными,  очень  грозными  на  вид,  хорошо  вооруженными,  обладали такими
громкими  голосами,  что хотелось заткнуть уши. Однако они сразу видели, что
на  Родима  их  голоса  не  действуют, потому переходили от крика к угрозам,
хватались  за  мечи,  звали  слуг,  и  те  проталкивались  в  хижину или под
камышовый  навес. Наставляли на старика длинные копья. Конец всегда был одна
и  тот же. Родим незаметным для постороннего глаза движением протягивал руку
к  столбу,  подпиравшему крышу, и вот уже в его тяжелой руке коротко сверкал
невероятно  широкий и длинный меч, и обрубленные одним ударом копья сыпались
к  ногам старика, а маленькие мечи купцов со звоном падали следом. Мечи были
развешены   у   Родима   на  всех  столбах,  одинаково  широкие,  с  черными
рукоятками,  без  ножен,  он  никогда  не  точил их, но ничего более острого
Сивоок  не  видел;  никогда  не чищенные, они не тускнели, не ржавели, в них
можно  было  заглядывать, как в тихую прозрачность воды. Однажды Родим забыл
повесить  меч после особенно горячей стычки с купцами-грабителями, он просто
прислонил  его  к  столбу  и принялся за свого работу, и тогда Сивоок тайком
попробовал  поднять  оружие,  ухватился  обеими  руками за рукоять, наклонил
тяжелое   железо  на  себя,  дернул  вверх  и  упал,  накрытый  безжалостной
тяжестью.
    Родим  молча  снял  с  него  меч,  повесил на столб, а Сивоока легонько
толкнул  под  бок, как толкал его каждое утро, чтобы он просыпался и вставал
завтракать.
    Ели  они  рыбу,  жареную, вяленую и соленую, мясо копченое и свежатину,
хлеб,  преимущественно  просяной,  реже  ржаной,  а пили воду и мед, старый,
выстоянный.   И   хлеб,  и  меды  -  все  это  у  них  было  среди  запасов,
приобретенных  Родимом  у  купцов, и лежало в маленьком чулане без окон, где
хранились  у них также меха вевериц, куниц, бобровьи и собольи, шкуры волчьи
и  медвежьи,  мотки  серебряной  проволоки  и  заморские  монеты, нарубки из
драгоценных  металлов  и дорогие гривны - целое сокровище, ценности которого
Сивоок еще не мог знать.
    Рыбу  ловили  в речке, а мясо добывали на охоте в пуще, куда Родим брал
Сивоока  чуть  ли не с первого дня, как тот стал жить у него, выловленный из
мутной  ночной  тьмы,  и,  быть  может,  именно  во время этих изнурительных
странствий  среди  лесной  безбрежности  более  всего набирался Сивоок силы,
которая должна была когда-то сравняться с силой Родима.
    Потом  к ним присоединился третий. Назвать его товарищем Сивоок не мог,
а  Родим  никого никак не называл, потому-то третий был не товарищ, а просто
третий.  А  был это конь. Впервые Сивоок увидел коня издали, когда тот пасся
на  лугу  возле речки в дед Родим позвал его свистом. Издали это было что-то
пепельно-серое,  мохнатое, довольно неказистое. Но когда конь подбежал ближе
и  Сивоок  увидел  его  крутую  шею,  широкую  грудь,  крепкие  тонкие ноги,
которые,  казалось,  звенели,  с  разгона  ударясь в землю, - конь ему сразу
понравился,  и  он  молча мысленно назвал его ласково Зюзь, потому что когда
дед  Родим  звал  его,  то  к  своему  свисту  прибавлял  еще глухое гудение
голосом, и получался неповторимо-удивительный звук: зю-зю-зю.
    Однако  Зюзь  не  разделял  симпатии  малыша.  С первого же раза он дал
понять,  что  объявляет  Сивооку войну, а вся провинность малого заключалась
просто  в  самом  факте  его  существования, да еще, вероятно, в том, что он
вклинился  в старую дружбу двух отшельников: коня и Родима. Зюзь принадлежал
к  свободным созданиям природы, он не ведал угнетения и покорности, не знал,
что  такое  запряжка,  и  с  нескрываемым  презрением  смотрел на тех жалких
коняг,  которые  тащили  по размокшей дороге купеческие повозки на скрипучих
колесах;  если и подставлял он свою спину Родиму, то в глубине своей конской
души,  видно, считал, что это не человек едет с ним в пущу, а, наоборот, он,
конь,  берет  человека  себе в попутчики в дальние странствия, по которым он
истосковался на привольных пастбищах.
    И  вот  этот  установившийся  порядок  сразу же был нарушен, как только
Родим,  прежде  чем  сесть  на коня самому, примостил на переднюю луку седла
какое-то  новое,  чужое существо, которому даже пробормотал что-то ласковое,
чего  конь  от него никогда не слыхал. Зюзь ждал, что будет дальше. Конечно,
он  мог  ударить задними ногами, подбросить круп так, что этот малыш кубарем
полетел  бы  через  голову, или же, наоборот, встать свечой на задних ногах,
перегибаясь  назад,  чтобы  сбросить  непрошеного  всадника на землю. Но это
было бы нечестно по отношению к старику. Поэтому конь терпеливо ждал.
    Дальше  старик  привычно  поставил  ногу  в  стремя,  оперся всем своим
тяжелым  телом  так, что коня попереносило и он должен был напрячь все силы,
чтобы  твердо  устоять на месте, потом было мгновение, когда тяжеленное тело
Родима  летело  над спиной коня и для Зюзя наступило облегчение, потом Родим
прочно  уселся  в  седле  -  так, что даже хребет прогнулся у Зюзя, и только
теперь   конь   от   удивления   перешел   к  возмущению  таким  неслыханным
нахальством,  такой  изменой  со  стороны  своего  единственного на свете и,
казалось  бы,  верного  товарища,  и  в конской душе тотчас же созрела месть
против  того,  кто  отважился  встревать  между  ними  двумя - между конем и
человеком:  Зюзь змеино выгнул шею, скосил сизый влажный глаз направо, чтобы
не  промахнуться,  презрительно сдвинул свои всегда ласково-мягкие, а теперь
затвердевшие  в ненависти губы, обнажив большие желтоватые беспощадные зубы,
и  -  вот!  Конь  метил  на ногу малыша. Может, он хотел не так куснуть, как
испугать  для  первого  раза.  А может, и хватнул бы за маленькую икру - кто
знает.  Но  Родим,  обычно казавшийся неповоротливым и медлительным, на этот
раз  опередил  коня.  Он  рванул  могучей  рукой левый повод, железные удила
звякнули  между  конскими  зубами,  раздирая Зюзю рот, повернули шею коня на
место,  а  тяжелые  ноги  деда  одновременно  с  этим изо всех сил ударили в
подвздошье, бросая с места в карьер.
    С  тех  пор  конь  испытывал  к Сивооку одну лишь ненависть. Пока перед
отъездом  на  охоту  Родим набрасывал на него потник, пока прилаживал седло,
Зюзь  норовил  то  наступить  острым  копытом  малышу  на ногу, то незаметно
куснуть  его  за  край  одежды  или  фыркнуть у него над ухом, обдавая своим
горячим ненавистным духом.
    Родим  не  пускал  Сивоока  купаться в речке и вырыл для него маленький
омут,  в  котором  вода  прогревалась до самого дна и можно было лежать хоть
целый  день,  пуская  пузыри,  брызгая  в  сторону  солнца, водя прутиком по
вязкому  дну,  что  так  напоминало  мягкую  глину  под  дедовыми  руками, в
особенности   когда   прутик   оставлял   после   себя  извилистые  узоры  -
непроизвольное  мальчишечье  стремление проложить первые несмелые тропинки в
великую державу Умения, где нераздельно властвовал дед Родим.
    Зюзь  подстерег Сивоока, когда тот вылеживался в омуте. Пасясь на ходу,
возвращался  он  с  дальних  лугов и еще издали заметил своего противника и,
наверное,  отомстил  бы  ему,  если  бы  к  своей  ненависти добавил хотя бы
капельку  хитрости  и  подкрался  бы незаметным. Но не такой был Зюзь, чтобы
прибегать  к хитрости. Он громко заржал издалека, ненавистно ударил копытами
о  траву  и,  выворачивая  целые  комья  тяжелого дерна, полетел на Сивоока.
Малый  не  ждал  нападения, не готовился к отпору, но и не растерялся, зная,
что  спастись  может  только  благодаря самому себе. Потому-то, не теряя зря
времени,  мигом  выскочил  из омута, попытался бежать в направлении к дедову
подворью,  но  вовремя  смекнул,  что  четыре  конских  ноги  имеют огромное
преимущество  перед  его  маленькими  двумя,  поэтому  бросился к ближайшему
дереву,  подпрыгнул,  хватаясь  за  самую  низкую  ветку,  и  полез вверх на
зеленую ольху, оставив Зюзя с его ненавистью и неутоленной местью.
    И  хотя  на  первый  раз Зюзя постигла неудача, конь утвердился в своей
ненависти  и  после  этого  случая  упорно  пасся  возле ямы, так что малышу
теперь  не  выпадало  покупаться,  разве  что  водил  его иногда к речке дед
Родим,  который сам не купался никогда, видимо, побаиваясь, чтобы берегини и
водяной не отняли у него силу и умение.
    А  Зюзь  с  каждым днем все больше зверел. Он решался даже на то, чтобы
преследовать  Сивоока  уже  на  подворье.  Пасся совсем близко, и как только
малый  появлялся  во  дворе,  сразу  же  слышно было глухое гудение копыт, и
широкогрудый  враг  Сивоока  появлялся,  будто сонное видение; малыш успевал
заскочить  назад  в  хижину,  скорее  закрывал за собой двери, запирал их на
крепкий  дубовый  засов,  а конь подлетал с той стороны, становился на дыбы,
бил   копытами  в  дверь  и  уже  не  ржал,  а  рычал,  будто  дикий  зверь:
"Г-гы-гы-гы!"
    Казалось,  нет  на  свете силы, которая могла бы примирить коня с малым
Сивооком.  Не помогали и длительные перерывы в их странных отношениях, когда
на  зиму  дед  Родим  прятал коня в теплую землянку и Сивоок мог видеть Зюзя
лишь  в  дни  охоты.  И  тогда,  привыкший  к  отсутствию  своего  врага  (а
отсутствие  давало  надежду и на окончательное его устранение), оказываясь с
ним  снова с глазу на глаз, конь снова разъярялся и, уже не пытаясь скрывать
перед  Родимом  своей  враждебности к малому, проявлял ее, как только мог, -
неистово и бурно.
    Захваченный  своей враждой с конем, Сивоок не замечал множества событий
и  вещей,  которые  его  окружали, и, возможно, только в дальнейшем будет он
вспоминать  время  от  времени  тот первый сладкий восторг от широкого мира,
который  открылся перед ним еще тогда, когда он впервые поднялся над землей,
взобравшись  на  дерево,  чтобы  спастись  от  крепких  зубов  Зюзя,  или же
внезапно  вспыхнут  в  серой  тоске повседневности яркие пятна, закружатся в
бесконечном  пестром  танце  -  глаз  не  оторвешь (дед Родим растирает свои
краски  в  круглых  деревянных  ложках  с отломанными черенками), а то среди
огромнейшего  многолюдья  вдруг  окружат его непроходимые лесные чащи, земли
без  дорог,  испещренные  следами  диких  обитателей  - нахально уверенными,
несмелыми,  пугливыми,  и  рыбина, которую сам впервые вытряхнул из верши, и
гнездо  с  желтоватыми  птенцами, найденное в кустах, и черепаха, потерявшая
яйцо  на теплом песчаном пригорке над далекими болотами, и шум ветра, и крик
мрачной  ночной  птицы-вестницы, и треск вскрывающегося льда на речке, - все
это  будет  навещать  его  в  жизни  то  чаще, то реже, то будет еле ощутимо
виднеться  на  окоемах снов, то будет греметь всевластно до звона в ушах, до
слез в глазах, до щемящей боли в сердце.
    А  из  людей  вслед за дедом Родимом в жизнь Сивоока вплетается Ситник.
Ситник  -  это  копна  светлых волос, бегающие глаза небесного цвета, жадный
красногубый  рот,  обильный пот на пухлом лице, крупный, неудержимый пот и в
летний зной, и в зимнюю стужу.
    Ситник  привозил Родиму меды. Он знал толк в нелегком умении ситить это
питье,  высоко  ценимое  и  князьями,  и  боярами,  и  пришлыми  купцами,  и
мужественными  воями,  и  простым  людом.  Родиму привозил он меды в жбанах,
сделанных  самим  дедом  (Сивоок  вельми  удивлялся,  что  для  себя  дед не
разрисовывал  никакой посуды), небрежно выставлял их из лубяного возка возле
хижины и, вытирая пот с лица, кричал:
    - Эй,  Родим, привез тебе добра! Кабы не для тебя, так и не трудился б.
Но давнее мое почтение...
    Родим  молча  выносил  ему  кусок  серебра, бросал презрительно, Ситник
ловил  его,  взвешивал  на ладони, и Сивоок каждый раз все больше убеждался,
что  уважает Ситник вовсе не деда, а эти куски тускловато-белого металла. Не
мог  понять,  как можно ставить металл выше человека, хотя со временем и сам
перенимал  от  деда  восхищение  мягкими  переливами  цветов,  а  серебро, в
особенности  же в местах среза, давало такие неожиданно прекрасные переливы,
что  любоваться  ими  парень мог хоть и полдня. Даже золото не нравилось ему
так,  как  серебро,  ибо  в  золоте  была  какая-то скрытая чванливость, оно
отливало   желтым   -   холодным  и  далеким  -  светом  и  напоминало  этим
неуловимость  ночных  огней  на болотах и опушках. А серебро сияло ласково и
мягко,  будто  подернутое  легкими  облаками летнее небо. Сивооку каждый раз
становилось  обидно,  когда  дед отдавал аккуратно обрубленный кусок серебра
за  такое,  казалось  бы,  невкусное снадобье, как мед, прогорклый от трав и
корней,  заваренных  хитрым  Ситником,  а  еще  не  хотелось ему, чтобы этот
красивый  тускловато-белый  кусок  ложился  на  пухлую  (тоже потную) ладонь
светловолосого Ситника.
    Обладая  незаурядным  житейским опытом, Ситник довольно легко улавливал
неприязнь  к  себе,  поэтому  не удивительно, что он по глазам малого прочел
все,  что  у  того  было  на  душе,  и  с первого же раза начал изо всех сил
склонять  его  на  свою  сторону. Делал он это на всякий случай, зная, что в
жизни  все  пригодится,  ведая  хорошо,  что  лишний  приятель, пусть пока и
ребенок,   всегда  лучше,  чем  еще  один  враг,  пусть  самый  ничтожный  и
бессильный.
    Так  и началось заигрывание Ситника с Сивооком в первый же приезд к ним
потливого медовара.
    - Ну, как называемся? - пристал он к малому.
    - Не ведаю, - буркнул тот в ответ.
    - Похож еси на своего деда Родима. Родим, как называется этот пострел?
    Родим  только  и ждал этого вопроса, чтоб показать Ситнику свои покатые
могучие  плечи,  а  за ним и малый, по-медвежьи сутулясь, двинулся в хижину,
оставляя растерянного Ситника с раскрытым от удивления ртом.
    Но  не  таким  был  этот  человек,  чтобы отступить в задуманном. Уже в
следующий  раз  он  хитро  щурился, выставляя из лубяного короба простенькие
скудельные  жбаны,  и,  когда  получил  свое  серебро  и  заметил сверкающий
взгляд,  которым  малыш  сопровождал полет белого обрубка с Родимовой руки в
чужую ладонь, не таясь засмеялся.
    - А  я  уже  знаю,  что  ты Сивоок. А что приблудный - догадался сразу.
Глаза  у тебя не сивые, как нарек твой Родим, а мутные, потому как пришел из
безвестности. И кто ты еси, никто не ведает. Может, робичич?
    На  этот  раз  Ситнику  пришлось  наблюдать  не  покатые  плечи Родима,
повернутые  к нему, а краткий взмах тяжелой десницы, которой Родим показывал
медовару  немедля  убираться прочь. От купцов Ситник уже давно знал, что эта
рука  довольно быстро умеет браться за страшный меч, поэтому не стал мешкать
и мгновенно погнал свою кобыленку со двора.
    Но  Ситник и после этого не переставал цепляться, хотя делал это хитрее
и словно бы напрашивался на благорасположение.
    Сивоок  очень  удивлялся  деду  Родиму,  что  тот выбрал для жительства
такое  хлопотное  место у дороги, на самом краю удолья. Правда, тут была еще
и  река,  и  зеленые  луга вдоль нее, зато в дальнем конце удолья начиналась
пуща,  где  можно  было  бы  спрятаться  не  только от Ситника, но и от всех
надоедливых,   нахальных,  самоуверенных  купцов,  которые  каждый  раз  так
пренебрежительно  смотрели  на Родима, что сердце малыша вскипало гневом. Он
уже  тайком брался за дедов меч, пытался даже поднимать его, но еще и до сих
пор  не  решался спросить у деда, почему бы ему не перебраться если не прямо
в  пущу,  то хотя бы на тот конец удолья, где бы его никто не нашел и где бы
никто не причинял ему никаких хлопот.
    Он  тогда  не  знал еще, что как ни тяжело бывает иной раз среди людей,
но  нужно с ними жить, потому что без них никак нельзя. И сам он со временем
пойдет  дальше  и  дальше  в люди и попадет в такой водоворот, какой даже не
снился  всем  его  предкам  до  десятого  колена, но это будет потом, а пока
наибольшую  радость  испытывал  он  в те дни, когда они с дедом снимались со
своего   неспокойного  конца  удолья  и  углублялись  на  несколько  дней  в
затаенный мир тысячелетней пущи.
    На  мокроземлях  курчавились  чернолозы, а за ними плотные ряды ольхи с
замшелыми  серо-зелеными  стволами,  лес  словно бы проваливался к середине,
земля  под  копытами  Зюзя  убегала  вниз и вниз, деревья становились выше и
выше,  Сивооку  становилось  страшнее  и  страшнее,  и он прижимался к спине
Родима,  посматривая  вперед  одним  лишь  глазом,  ждал,  когда  же наконец
выровняется  лесная  земля, когда исчезнет ее покатость, но лес проваливался
все  больше  и больше; иногда он милостиво выпускал заплутавшихся ездоков на
прогалины,  перед  ними  открывалась  могучая  дубрава  с полянами, изрытыми
табунами  вепрей,  и  гигантские дубы спокойно стояли вокруг, соединяя лес с
небом,  не  давая  лесу  опускаться  еще  ниже,  однако  за  дубравами вдруг
расстилались  зелено-ржавые  топи, круто спускались вниз, в бултыхание таких
непроходимых дебрей, где ни зверь не пробежит, ни птица не пролетит.
    Самым  же  удивительным для Сивоока было чудо возвращения: как бы долго
они  ни  странствовали в пуще, как бы низко и неуклонно ни проваливалась она
перед  глазами  малого  Сивоока,  в  конце  концов  получалось  так, что они
возвращались  домой,  на  ту  же  самую заросшую чернолозами опушку, хотя ни
разу  не  заметил  он  возвращения  назад,  вверх,  к  той исходной точке, с
которой  всегда  начинался  их спуск вниз. Это было непостижимое чудо. Всему
можно   было  научиться:  слушать  голоса  леса,  чувствовать  по  следам  и
отметинам,  где  и  когда  какой  зверь прошел, знать, где живут и гнездятся
разные  птицы,  уметь стрелять из лука и бросать копье, свежевать пойманного
зверя  и  печь  на огне мясо, разводить костер и отгонять страх перед темной
ночью    и    хищным    оборотнем.   Но   не   в   состоянии   был   постичь
жутковато-необычного  проваливания  леса к середине, к глубине, бесконечного
опускания,  из  которого,  казалось,  никогда  не  будет возвращения, однако
возвращение  наступало каждый раз просто, легко, так, будто пуща брала их на
руки  и  незаметно  выносила  из своих дебрей, как бессильных, заблудившихся
детей.
    Все  это чем-то напоминало Сивооку его препирательство с конем Зюзем. И
здесь  шла  давняя,  упорная  и  молчаливая борьба между отважно-настойчивым
человеком  и  темной,  неисходимой силой пущи, имевшей в себе деревья, воды,
травы  и  наверное же множество богов, куда более сильных, могучих и хитрых,
чем  те,  которых  так  умело  делал  дед  Годим,  главное  же  -  богов еще
неведомых,   не   раскрытых,   таинственных  и  потому  во  сто  крат  более
угрожающих.
    Для  Сивоока  и  то  и  другое  зловеще  переплеталось.  Если бы он мог
сказать  о  своих  страхах  Родиму,  быть  может,  он отогнал бы боязнь, но,
приученный  дедом  к  молчаливости,  переносил свои страхи в одиночестве, не
делясь  ими ни с кем, потому и должен был жить дальше, прислушиваясь к тому,
как  нарастает  в нем тревога перед конем, без которого они с дедом не могли
отправиться   на  охоту,  и  перед  пущей,  которая  влекла  и  одновременно
отпугивала своей непостижимостью.
    И  то ли уж детская душа тоньше настроена к звучанию предосторожностей,
а  Родимова  очерствела  от долгой жизни, то ли суровая закономерность бытия
требовала,   чтобы  счастливое  завершение  всех  приключений  хотя  бы  раз
уступило  место  концу  несчастному, трудно теперь точно определить причину,
однако непредотвратимое случилось.
    Они  преследовали  раненого  оленя. У оленя была стрела в бедре, далеко
уйти  он не мог и быстро бежать тоже, - видимо, не было у него сил, - но уже
и  у  Зюзя  вспотела шерсть и все тяжелее и тяжелее екала селезенка, а олень
все  не показывался, след его бегства Родим узнавал то по сломанной веточке,
то  по  листику дерева, забрызганному кровью, то по удивительному следу трех
копытец  (раненую  ногу  олень, видимо, каждый раз приподнимал и на землю не
ставил, чтобы не причинять себе излишней боли).
    Олень  спешил  вниз,  в  самую  глубину пущи, он забирался во все более
запутанные  чащобы,  но,  как  это  часто  бывает  в  лесу, заросли внезапно
расступились,  и  в  лицо преследователям ударило гнилым запахом болот. Зюзь
от  неожиданности  остановился,  будто врытый в землю, так что всадники чуть
было  не перелетели через его гриву, но Родим ударил коня в подвздошье, гоня
вперед,  прямо  на ядовито-зеленые купины, потому что впереди - совсем рукой
подать,  в  двух  конских прыжках от них, - стоял раненый олень и смотрел на
своих убийц глазами, в которых блуждала черная смерть.
    Зюзь  крутнулся  туда  и  сюда,  попробовал  даже  молча огрызнуться на
Родима,  словно  это  был  малый  Сивоок,  но старик все-таки победил коня и
послал  его  вперед,  и  тот,  расстилаясь над землей в отчаяннейшем прыжке,
рванулся  к  оленю, и в чреве у него екнуло что-то так тяжело и страшно, что
Сивоок  даже испугался, но, видимо, Родим первым услышал этот страшный звук,
и  все  это  происходило с такой молниеносной быстротой, что старик не успел
даже  крикнуть,  а сумел лишь рвануть малого из-за своей спины и выброситься
вместе  с  ним  в  сторону  еще  быстрее и стремительнее, чем Зюзь полетел в
трясину.
    Они  упали  одновременно  на  самом  краю  над  химерно  зыбкий зеленым
покровом,  а  в  следующий  миг  почти  рядом  с ними Зюзь беззвучно прорвал
тонкими  ногами  болотную  зеленую  шубу, не задержался ни на чем, мгновенно
погрузился  ногами  в  самую  глубину  и начал тонуть в густой тине, надувая
живот,  еще  держась  им на ненадежной поверхности, которая покачивалась под
ним,  разрывалась, выпускала исподнизу мутные струи грязи; топь вздыхала под
конем,  булькала,  пока  он  беспомощно барахтался ногами, надеясь опереться
ими  о  что-нибудь твердое, и на отчаянную борьбу коня с черной засасывающей
глубиной  смотрели  с  одной  стороны  обескураженные  люди,  а  с  другой -
недостижимый теперь олень.
    Потому  что  им нужно было спасать коня. Нужно было спасать помощника и
друга,  а  какой  это верный и неизменный друг Родима, Сивоок понял по тому,
как   тяжело   застонал  старик,  застонал  отчаянно,  как  и  конь,  когда,
побарахтавшись  ногами  и  не  выбравшись  на  купину,  тот  замер в надежде
задержаться  на  поверхности, боясь еще больше расшатать ненадежную топь, но
все равно погружался в болото, медленно, неотвратимо, жутко.
    Родим  метнулся  в  перелесок,  взмахнул  широким  своим  мечом, срубил
толстое  молодое  деревцо, бросил его Сивооку под ноги, и тот, не спрашивая,
что  и  зачем,  потянул  деревцо  к краю трясины. А Родим срубил еще одно, -
кажется,  это был дубок, - с удивительной для его тяжелого тела суетливостью
подбежал  совсем близко к коню, начал подсовывать дубок ему под брюхо. Дубок
одним  концом  мягко  вошел  в  тину;  покачивая ствол, Родим подбирался все
глубже  и  дальше под конское брюхо, но вот дубок выскользнул у него из рук,
стал  торчком,  придавленный  с  одной  стороны  тяжестью  коня; тогда Родим
попытался  опереть  свой  рычаг  о  положенное  поперек, подсунутое Сивооком
первое  деревцо,  и  у  него даже что-то вроде бы получилось, конский бок на
миг  вырвался  из  вязкого плена, болото недовольно вздохнуло, выпуская свою
добычу,  но сразу же спохватилось и потащило эту добычу с еще большей силой.
Конец  дубка  ушел  из-под  скользкого  конского  брюха, болото самодовольно
чавкнуло,  и  Зюзь  погрузился  в  топь  еще  глубже. Родим срубил еще более
толстое  деревцо,  еще  несколько раз возобновлял попытки высвободить своего
верного  товарища  от  смерти,  но  все  напрасно.  Коня затягивало глубже и
глубже,  Родиму  не  удавалось вырвать его хотя бы на ладонь из засасывающих
тисков  болота,  уже  только  узкая  полоса спины серела над грязной жижицей
трясины,  и  конь, видимо, знал о своем конце и смотрел на своего хозяина не
умоляюще,   а   скорее  прощально,  и  не  ржал,  требуя  помощи,  а  только
подбрасывал голову и перепуганно вскрикивал: "Г-ги! Г-ги!"
    Тогда  Родим,  не боясь трясины, отважно подошел совсем вплотную к коню
и одним взмахом своего страшного меча отрубил ему голову.
    Сивоок  повернулся  и  что  было сил бросился в чащу. Убегал от смерти,
которая  предстала  перед  ним  сразу в стольких ужасных обликах, и не знал,
что  в  бегстве  своем  попадет  на новую смерть, еще более страшную, хотя и
странно отыскивать оттенки у смерти.
    За  те  несколько  счастливых  лет,  что  он  прожил  с Родимом, Сивоок
заимствовал  от  старика  одно  только  добро, научился полезному, знал лишь
чувства,  которые возвышают человека над миром, не ведал унижений, неправды,
лукавства,  зависти,  испуг  видел  лишь  у  тех,  кто  пробовал нападать на
Родима,  сам  же  старик ни разу не проявил хотя бы капельку страха, даже во
время  летних  яростно  клокочущих  гроз,  когда  Перун  низвергал  на землю
огненные  молнии,  даже  когда  настигали  их в пуще неистовые бури и гудели
боры  и  дубравы  и  ломались,  как  щепки,  столетние деревья, заваливая им
дорогу, угрожая смертью.
Знакомства. Новые.
    Но  вот  пришла  ночь,  когда  Сивооку  суждено  было  увидеть испуг на
суровом  лице  Родима,  хотя  это была тихая ночь, без грозы, без бури, хотя
были  они  не  в далекой дороге, а в своей хижине, в укрытии от всего злого,
со своими добрыми богами.
    Родим    испугался    темного   обоза,   подъехавшего   по   дороге   и
остановившегося  возле  их  двора.  Несколько  повозок, несколько всадников,
возможно,  даже  вооруженных,  как  это  принято  было  у купцов, которые не
решались  пускаться  в  опасные  странствия без надежной охраны. Сколько уже
таких  купеческих  обозов  помнил  Сивоок,  а  старый  Родим знал их за свою
долгую  жизнь  в  тысячу  раз  больше,  - так почему же он так встревожился,
почему  поскорее  затолкал  малыша в хижину, сам вскочил за нам, схватил его
на  руки,  подсадил  к  сетке,  прикрывавшей  дымовое  отверстие над горном,
немного приподнял ее и шепотом велел: "Спрячься и нишкни!"
    Сивоок  пристроился  у  самого  края сетки, чтобы видеть все, что будет
происходить  внизу;  не послушать Родима он не мог, потому что впервые видел
его  словно  бы испуганным и впервые тот произнес сразу аж два слова, да еще
тогда,  когда,  казалось,  не  было  необходимости  в  словах,  детская душа
предчувствовала  что-то  необычное,  наверное, интересное, - для малыша все,
что  происходит  вокруг,  всегда  является  прежде  всего  зрелищем, если не
затрагивают  его  самого  и не втягивают в водоворот событий, теперь же он и
тем  более  превращался  в  наблюдателя, а обеспокоенность деда подсказывала
парнишке, что он будет иметь незаурядное развлечение.
    Сивооку  было  чуточку  не по себе из-за обеспокоенности Родима и из-за
его   тревожных   слов,   однако   парнишка   старался  отодвинуть  холодок,
закравшийся  в  сердце,  как  можно  дальше,  растопить  его  горячей волной
любознательности.
    Однако  холодок  залил  ему  всю  грудь и подошел к горлу, как только в
хижине появился неизвестный пришелец.
    Глиняный  каганец  с двумя фитильками светил так, что видно было только
двери  и  небольшое  пространство  возле  них,  а  все  остальное  утопало в
темноте.  Родим  время  от времени скрывался в темноте, он всегда так делал,
чтобы  ошеломить  пришельца, проверить, кто он и что, желанный или незваный,
простой  странник или забияка. Но сегодня темнота, в которой прятался Родим,
словно  сократилась наполовину, одна ее часть осталась на привычном месте, а
другая,  тяжело  провиснув, заполнила полукруг, освещаемый каганцом. Сначала
Сивоок  не  мог  понять,  что  случилось,  лишь  через  миг  понял: темнота,
окутавшая  Родима,  точно  так  же  надежно  лежит вокруг него, а та, другая
темнота,  которая возникала возле дверей, вползла в хижину вместе с огромной
фигурой  чужака.  Постепенно  вырисовывалось  его  потемневшее, будто старое
дерево,  лицо;  из-под  странной  шапки,  похожей на черный пень, выбивались
длинные  черные  волосы,  спускавшиеся космами на плечи; одет пришелец был в
длинную,  тянувшуюся  по  земле,  широкую  и тоже непроглядно темную одежду,
какой  Сивооку раньше не приходилось видеть. Единственное светлое пятно было
на  зловеще  темной  фигуре, и к этому пятну непроизвольно приковался взгляд
малыша,  потому  что  он узнал в том тускловатом блеске сияние серебра и был
очень  удивлен,  что  незнакомец  таким  необычным  способом  приладил  свое
наличное  сокровище.  Купцы  ведь  носили  серебро  на шее, похваляясь хитро
сделанными  гривнами-чепами,  имевшими вид то заморских гадов, то пардусов с
неправдоподобно  вытянутыми  телами,  то соблазнительных обнаженных женщин с
телами  гибкими,  как  хмель.  Носили  они также перстни с печатями и всякие
браслеты  у  запястий  - это все, чтобы похвастать богатством, показать, как
богатство  превращается  в  красоту. Для расчетов они всегда имели серебро в
кожаных  кисетах,  в  одних  -  просто  нарубки  разных размеров, в других -
монеты,  остроугольные  и  круглые,  с  какими-то  таинственными  знаками  и
изображениями  чужих  властителей.  Все  это  он  видел  у  купцов. А черный
пришелец  взял  два  больших  куска серебра, скрепил их накрест и повесил на
грудь  средь  черноты  своей странной и, казалось, неудобной одежды. Зачем и
почему?
    Только  войдя  в  хижину  и  еще, наверное, ничего не рассмотрев в ней,
незнакомец  тотчас  же  махнул  широченным  рукавом, схватил костлявой рукой
свой  серебряный крест, высоко вознес его перед собой, махнул туда и сюда, и
Сивоок  лишь  теперь  заметил,  что  серебряное  перекрестье висело на шее у
чужака на длинной, тонкой, тоже, вероятно, серебряной цепочке.
    - Не  прячься  в  темноте,  подойди  к  кресту  божьему  и удостойся, -
обращаясь  к  Родиму,  произнес  незнакомец  громким торжественным голосом и
снова  помахал  своим  серебряным  орудием;  и  Сивоок впервые в своей жизни
услышал  слово  "крест"  и  связал  его звучание с изображением. За спиной у
черного   пришельца  появилось  несколько  вооруженных  сильных  людей.  Они
остановились друг возле друга, молчали, не выдвигались вперед.
    И   Родим  тоже  не  выступал  им  навстречу,  ничего  не  говорил,  не
откликался, не выдавал себя ни малейшим движением.
    - Ведомо  тебе  хорошо, что светлейший князь наш привел народ русский к
настоящему  богу нашему - Иисусу Христу, - продолжал тот, который с крестом,
и  Сивоок  вельми удивился, что бога своего он называет тем же самым словом,
что  и  склепанные  накрест  две серебряные пластинки. - Ты же, недостойный,
сам  не  ведая,  что  творишь,  размножаешь  языческих  идолов,  чем вносишь
сумятицу и смуту в души христианские.
    - То  наши  боги,  -  внезапно  прозвучал  из  темноты Родимов голос, и
Сивоок  чуть  было не упал из своего укрытия. Родим отвечал, Родим включался
в перебранку!
    - Не  суть  то  боги, - терпеливо продолжал свое черный с крестом, - но
глина,  скудель:  нынче  есть,  а  наутро  рассыплется в прах. Потому как не
едят,  не  пьют,  не  молвят,  но  суть  сделаны  руками в глине, а бог есть
единый,  ему  же  служат и поклоняются и за морем, и по нашей земле, поелику
он  сотворил  небо, и землю, и месяц, и солнце, и человека и дал ему жить на
земле. А сии боги что сотворили?
    И  рукой,  свободной от креста, он указал в тот угол, где, сложенные на
деревянных   лавках  и  полках,  лежали  действительно  глиняные,  но  такие
прекрасные  от  умельства  Родима  стрибоги,  перуны, ярилы, световиды, боги
небес,  вод, зеленых трав и буйных лесов, единственные боги, которых знал до
сих  пор  Сивоок,  -  добрые, ласковые боги, не нуждавшиеся в таких черных и
страшных пришельцах, поддерживаемых зловещей стражей.
    - Ибо  сказал  Христос:  "Идите  и  научайте  все народы"! - воскликнул
черный. - И уничтожено будет все, что противится...
    Подобно  черному ворону, высмотрел в темноте, где лежали Родимовы боги.
То  ли  был наделен от своего Христа даром, то ли имел необычайно наметанный
глаз  на  все,  что плохо лежит, или же просто кто-то заранее наговорил ему,
подсказал?
    Как  бы  там  ни было, а только мрачный пришелец, выкрикивая свои слова
об  уничтожении,  направился  сразу  же  в угол, где хранилось все самое для
Родима  дорогое,  созданное его трудом, умением, а в особенности же - верой,
унаследованной  от  предков,  которые еще и из могил управляли всем живущим,
направляли  их действия и души. Черный запутывался в длинном своем балахоне,
-  пока  он  сумел  сделать один шаг, его сообщники, видать, поднаторевшие в
подобных  делах,  мигом сыпанули с двух сторон, заметались по хижине, ломая,
калеча, уничтожая все на своем пути.
    - Не  тронь! - страшным голосом крикнул Родим и с неистовством рванулся
к  черному,  занося  свой  широкий меч, занося не внезапно, как тогда, когда
защищался  от  назойливых  купцов-пришельцев,  а  словно бы намереваясь лишь
отпугнуть  обидчиков,  заставляя  их  опомниться, отступить, пока не поздно.
Однако  намерение  Родима оказалось пагубным. Еще не успела рука его поднять
меч  вверх,  еще  медленно  двигалась  она, описывая большую дугу, как вдруг
сзади,  не  замеченный  ни  Родимом, ни даже Сивооком, который, казалось, не
выпускал  из поля зрения ничего, что происходило внизу, меч сверкнул коротко
и  зловеще,  и  Сивоок  с  ужасом  увидел,  как  правая рука Родима, будто в
кошмарном  видении, отделилась от тела и вместе с мечом безжизненно упала на
землю.   Тотчас   же  сзади  и  с  боков  набежало  еще  несколько  страшных
пришельцев,  сверкнули  мечи, поднялась суматоха, а когда все рассыпались по
сторонам,   Родима  не  было,  лишь  темнело  что-то  на  полу,  огромное  и
неподвижное.
    Больше  Сивоок  не видел ничего - не стал смотреть. Он бросился в самый
отдаленный  угол  чердака,  в  диком  исступлении  рвал крышу, пока пробился
наружу,  не  колеблясь  спрыгнул на землю и помчался через урочище туда, где
темно возвышалась таинственная и спасительная пуща.
    Продирался  сквозь  кусты,  бежал  мимо  высоких  деревьев, проскакивал
через  поляны, не знал усталости, забыл об отдыхе, бежал, сам не ведая куда,
только  звучало в нем одно-единственное слово: "Родим, Родим, Родим", да еще
вырывались  иногда  сухими  всхлипываниями отчаяннейшие рыдания, раздиравшие
ему  грудь.  Он  бежал  так  до  самого  утра,  не мог замедлить бег, не мог
задержаться,  не  было на свете силы, которая могла бы его остановить, и вот
так  выбежал на опушку, и в лицо ему ударило духом гнили и обманчиво зеленые
топи  глянули  ему  в  глаза,  а  у  самого  края трясины, в зарослях жирной
болотной  травы,  скалились  огромные  желтоватые  зубы.  Он  остановился  с
полного  разбега,  так  резко,  что  даже  покачнулся  вперед,  туда, откуда
насмешливо  смотрела  на  него  черными  пустыми  глазницами неправдоподобно
бледная конская голова и щерила зубы, будто сама смерть.
    Он  узнал это место, мгновенно вспомнил все, что было, вспомнил оленя и
предсмертный  прыжок  коня,  вспомнил  деда  Родима, как он боролся за жизнь
коня, а потом взмахнул мечом... взмахнул мечом... взмахнул мечом...
    Круто  повернувшись,  Сивоок  побежал  назад.  От  смерти  к  смерти. В
безвыходном кольце.
    Он  очень хорошо знал эту пущу с ее непрестанным спусканием вниз, знал,
что,  сколько  ни  кружи  по ней, рано или поздно выбросит она тебя из своей
таинственности  и  очутишься  ты там, откуда начинал свои странствия, откуда
вступал  в  торжественное  царство  леса.  Так  и  Сивоок после многодневных
блужданий  по  лесу, голодных, изнурительных и безнадежных, наконец очутился
на  опушке,  от  которой  тянулось такое знакомое и такое ненавистное теперь
удолье.
    Ему  некуда  было  податься, поэтому и пошел он понизу, вдоль удолья, и
вскоре  уже  был  возле  двора  Родима,  возле  первого  в своей жизни дома,
который знал и помнил. Возле своего и не своего...
    Приближался  осторожно,  с  опаской,  подкрадывался  от  куст" к кусту,
подолгу  выжидал,  осматривался  по  сторонам.  Замер, когда увидел во дворе
коня,  запряженного  в  воз.  Долго  ждал, не появятся ли люди, но, так и не
дождавшись,  снова  тронулся  вперед, теперь еще осторожнее. Посмелел только
тогда,  когда  узнал  и коня, и возок: принадлежали они Ситнику. Сам Ситник,
видимо,  был  в  хижине,  почему-то  долго  не показывался, и это поселило в
сердце  Сивоока  слабую  надежду:  а что, если дед Родим живой? Изрубленный,
израненный,  но  живой! И они и дальше будут жить в этой доброй хижине, и он
будет  помогать деду месить глину и разрисовывать кувшины и богов и научится
торговаться с купцами, а потом будет сам ходить на охоту.
    Он  еще  немного подождал и бегом бросился в хижину. Не было там никого
и  ничего.  Все изломано, уничтожено. Но в кладовке слышен был гомон. Сивоок
прыгнул  туда,  с  трудом  сдерживая  крик. Родим, Родим! Ударился о мягкое,
схватил  его  кто-то  за  руку,  крепко стиснул, вытащил из чулана - Ситник!
Весь вспотевший и словно бы растерянный.
    - А тебя не забрали? - удивился Ситник.
    - Дед Родим! Где дед? - выкручиваясь из его руки, крикнул Сивоок.
    - Ого,  крепкий парнище! - выкрикнул медовар. - Вырвался, стало быть, и
от них.
    - Где Родим? - повторял свое Сивоок.
    - И бежал, стало быть? Где же ты столько блуждал?
    - Где Родим?
    - Похоронили Родима.
    - Как! - парнишка не мог постичь всего ужаса этого слова "похоронили".
    - Не  так,  как  было  когда-то.  Обычай  у  нас был класть покойнику в
могилу  одежду,  оружие,  драгоценности. Жертвы приносили к огню, на котором
сжигали  умерших.  А  новая  вера  иная.  Христиане  хоронят  своих голыми и
убогими,  потому  как  они  идут  в  царствие  небесное,  где их и оденут, и
накормят,  и  напоят.  Вот  так  и Родима твоего, который под крестом побыл,
похоронили  без  ничего, а все, что у него было, роздали во славу божью да в
пользу людскую.
    - Он   погиб   под   крестом,  -  заплакал  Сивоок,  и  этим  сразу  же
воспользовался  Ситник  и  снова схватил хлопца за руку и поволок во двор, к
возку.
    - Погиб  ли,  родился ли под крестом - все христианин, - бормотал он, -
а  раз  ты  видел  тот  крест,  то,  стало быть, и ты христианин, буду иметь
христианского роба, хвала богам древним и новым и всем вместе.
    Но  парнишка  не  слыхал бормотания Ситника и, руководимый неосознанным
стремлением  к  воле,  снова  крутнулся,  чтоб  вырваться,  но  когда это не
помогло,  изо  всех  сил  так  толкнул  Ситника,  что  тот попятился назад и
раскоряченно сел на землю, в то время как Сивоок уже бежал со двора.
    - Да  постой,  дурень!  - крикнул ему вдогонку Ситник. - Пропадешь же в
лесу.  Повезу  тебя  -  хоть накормлю. Хлеба дам и мяса. Будешь у меня сыном
родным. Слышишь иль нет?
    Из  всего сказанного до сознания Сивоока дошли только два слова: "хлеб"
и  "мясо".  Они  напомнили  ему  о том, что где-то на свете есть пища и есть
люди,  утоляющие  голод  едой  и  питьем,  тогда как дед Родим лежит в сырой
земле голый и убогий, а сам он, убитый горем, слоняется, умирая от голода.
    Парнишка остановился и посмотрел на Ситника. Не врет ли он?
    - Ну,  иди  сюда,  иди,  - звал тот. - Садись ко мне, да поедем в село.
Увидишь  мою  Величку.  Она  тоже  обрадуется.  Такая  у  меня доченька есть
маленькая. Иди-ка поскорее!
    Сивоок  медленно  приблизился к возку, оттолкнул протянутую к нему руку
Ситника,  сам  залез  в  лубяной  кузов,  сел так, чтобы иметь возможность в
любой  момент  спрыгнуть и броситься наутек. Ситник дернул за вожжи, лошадка
медленно тронулась, двор Родима оставался позади, навсегда оставался.
    Но  не погиб бесследно дикий нрав Родимов! Упал он сочнейшей краской на
чистую  поверхность  детской  души  и навеки закрепился там, как неистребимо
остаются краски на глине, обцелованной жгучим огнем.
    Не  усидел  Сивоок  долго в кузове, соскочил, снова отбежал от Ситника,
встал - неприрученный, упрямый, своенравный.
    - Где Родим? - закричал.
    - Ну,  сказал  же,  сказал,  -  останавливая лошадь, вытирал пот с лица
Ситник. - Нет его, мертвый, сгинул.
    - Где он? - упрямо допытывался хлопец.
    - Хочешь видеть могилу? Ну, ежели ты такой, то...
    Ситник  привязал  коня,  пошел вразвалочку назад по дороге, Сивоок - за
ним, недоверчиво держась поодаль.
    Ниже  двора,  где  дорога  делала  изгиб,  на молодой травке возвышался
небольшой  горбик,  и  с  той  стороны бугорка, которая была ближе к хижине,
торчало  из  земли  деревянное  подобие  того  серебряного  креста,  которым
размахивал  черный  пришелец  в  ночь убийства Родима. Почему дед должен был
лежать  под  этим  знаком  его  убийства?  Сивоок  с разгона ударил плечом в
мертвое  дерево,  стараясь  вывернуть  его  из земли, чтобы потом истоптать,
утащить  отсюда  куда  глаза  глядят, сжечь, пустить по течению - да мало ли
что!
    Но  крест  даже  не  пошатнулся.  Сделанный  из двух дубовых толстенных
брусьев,  скрепленных  намертво  хитрым  деревянным  замком, он был закопан,
видно,  еще  глубже,  чем  прах  покойника,  и  должен  был  стоять у дороги
долго-предолго,  чтобы  каждый,  кто  будет  ехать,  не  миновал  его  своим
взглядом и смирялся от созерцания чужой смерти.
    И  Сивоок,  словно  бы  чувствуя,  что  отныне  его  жизнь  тоже  будет
обозначаться  такими  вот  крестами и спастись от них он не сможет точно так
же,  как  не  сможет столкнуть знака смерти Родима, в бессильной ярости стал
бить  кулачками по мертвому дереву, плакал, не вытирая слез, и до полнейшего
истощения сил все бил, бил, бил.
    Только  здесь Ситник наконец смог сгрести мальчишку и потащить к своему
возку,  одной  рукой  крепко  держа  его,  а  другой  вытирая  бороду и усы,
заливаемые потом. У Сивоока уже не было сил упираться.
    Ни  в  тот день, ни впоследствии он не мог признаться самому себе, хотя
и  не  мог  утаить  удивительно жестокой правды: смерть Родима открыла перед
ним  мир  намного  более  широкий,  чем  он видел его до сих пор. Позади все
начиналось   чернотой   на  вязкой  дороге,  беспомощным  криком  маленького
мальчика  во тьме, добрыми руками старика, потом были - двор, глина, краски,
огонь,   был  конь  Зюзь,  была  пуща,  сначала  словно  бы  безграничная  и
всемогущая,  но  со  временем, оказалось, - замкнутая в своей повторяемости,
доступная  для  познания.  Будучи  еще  совсем  маленьким,  Сивоок незаметно
усвоил  в  том  мире  все  нужное  для  того, чтобы жить без лишних тревог и
неопределенности,  свыкался  с  мыслью,  что  всегда  будет ходить по тем же
самым  тропинкам, возле тех же самых деревьев, будет сидеть у того же самого
очага, будет смотреть на ту же самую дорогу.
    И  вот  теперь  словно бы раздвинулись перед ним горизонты, и он увидел
сразу так много, что не мог этого ни умом постичь, ни взглядом охватить.
    Их  возок  выкатился  на  возвышение;  позади,  в удолье, чуть видимый,
оставался  двор  Родима,  а  с другой стороны на покатом спуске, открытом во
все  стороны  вольному,  пахучему  от  трав и еще каких-то неведомых Сивооку
растений   ветру,  чья-то  добрая  и  могучая  рука  разбросала  много-много
строений,  наверное,  людских  жилищ,  но внешне намного более приветливых и
веселых,  чем  привычная  для  него хижина Родима, которую хлопец до сих пор
считал единственно возможной для жизни людей.
    Сивоок   смотрел   вниз  неотрывно,  слезы  в  его  глазах  высохли  от
восторженного  огня,  который разгорался там все ярче и ярче. Ситник заметил
возбужденность  парнишки,  но  подождал  еще малость и только потом небрежно
спросил:
    - Так как? Красиво здесь?
    Сивоок вздохнул, но ничего не ответил.
    - Никогда не был? Не видел?
    Снова последовал лишь вздох, то ли сокрушенный, то ли жалостливый.
    - Не  показывал  тебе  Родим?  Только  в пущу водил? А свет не только в
пуще.
    Сивоок  уже  и  не  вздыхал. Прикусил губу. Он был растерян. Должен был
ненавидеть  этот  прекрасный  мир  за  то,  что  свои великолепия раскрывает
только   после   того,   как   заплачено  самой  высокой  платой  -  смертью
единственного  дорогого  тебе человека. Но уже поселилась в его неискушенной
детской  душе  способность восторгаться всем прекрасным, и способностью этой
наделил  его Родим, молчаливый, щедрый, добрый дед Родим, у которого красота
пела под руками.
    Ситник  знал  толк  в людях. Мало уметь цедить да ситить меды - надо их
еще  и  продать  тому  да  другому.  А  продаешь  -  умей  видеть, кто может
заплатить  ногату, кто даст гадкую скору, а кто и кусок серебра. Мед-то ведь
любят  все,  а  платить  не  каждый  одинаково  способен.  Вот и угадывай. У
Ситника  глаз  был  меток,  как хищная рыба. Раз-два - и готово! Заметил он,
как притих Сивоок. Дикое дитя. Впервые увидело простор.
    - Лепо? - спросил Ситник, улучив подходящую минуту.
    - Да, - шепотом ответил Сивоок.
    - Ольховатка,  - объяснил Ситник, - село так наречено. Много люду. А мы
вон там.
    Он  показал на холм у дороги, немного в стороне от села. И снова должен
был  удивляться Сивоок. Он привык, что двор Родима открыт всем ветрам, а тут
бросался  в  глаза дубовый частокол, цепко окружавший усадьбу на самом верху
пригорка,  скрывал  от  постороннего  глаза  строения,  людей и жизнь в ней.
Сивоок  шевельнулся  в  возку, еще не ведая, что сделает в следующую минуту,
потому  что  шевельнулось  в  его душе предчувствие чего-то страшного, но он
еще  не  научился  справляться  с  предчувствиями,  зато  Ситник,  все время
опасавшийся  возможных  выходок со стороны малого, мгновенно уловил перемену
в  настроении  своего  пленника  и,  для большей уверенности придерживая его
рукой, пробормотал:
    - Тебе там приглянется.
    Тем  временем  они  подъехали  прямо  к  частоколу, и Сивоок мог теперь
оценить  прочность  заграждения. Дубовые бревна, вкопанные в землю намертво,
как  тот  крест  на  могиле Родима, стояли так плотно, что не просунешь даже
шило  между  ними.  Узенькая  дорожка,  оторвавшись  от шляха, взбиралась на
пригорок  и  упиралась  прямо  в кольцо частокола, а там Сивоок увидел нечто
похожее  на двое дверей, только намного более высоких и крепких, эти двери в
частоколе тоже сбиты были из дубовых бревен и держались невесть как.
    - Эгей! - крикнул Ситник. - Тюха! Спишь, что ли! Отворяй ворота!
    За   дубовыми   воротами  застучало-загремело,  они  посредине  чуточку
разъехались,  образовалась  щель,  сквозь  которую блеснул испуганный глаз и
сразу  же  скрылся,  а  ворота  с  тяжелым скрипом поехали в разные стороны,
какая-то  невзрачная,  забитая  фигура  метнулась  между  двумя  половинками
ворот,  подскочила  к  лошади,  схватила  ее  за уздечку, потянула куда-то в
сторону;  Ситник  рявкнул  на  перепуганного  человека, тот отпустил лошадь,
снова     метнулся     назад,     принялся     закрывать    ворота;    снова
застучало-заскрипело,  широкий  выруб  в  частоколе  стал сужаться, и быстро
сужался  видимый  сквозь  это  отверстие  мир: далекая, равнодушная ко всему
пуща,  раздольные  поля,  извилистая  речка  среди  этих  полей,  накатанная
дорога,  дикие травы и цветы, подступавшие прямо к воротам, и небо над всем,
много  широкого  неба,  прозрачно-голубого,  как  глаза  у  Ситника.  И  все
сужалось,  сужалось  до  тех пор, пока ворота стукнули, упали на них тяжелые
запоры,  и  все  исчезло; только в глазах у Ситника должны были еще остаться
два  кусочка  высокого неба, того, которое летело над недостижимыми остриями
частокола.  Но когда Сивоок глянул на Ситника, глаза у того были бесцветные,
будто у хищной птицы.
    - Ага,  так!  -  сказал  Ситник, и трудно было понять, что выражало это
краткое  восклицание  -  простое  удовлетворение  или скрытую угрозу. Сивоок
пожалел,  что не удрал от Ситника до того, как попасть за этот непроницаемый
частокол. Все-таки было бы надежнее.
    А  тем  временем  наметанный  на все необычное глаз мальчика блуждал по
подворью  и  отмечал  то  большое  красивое  строение с выбеленными стенами,
которое  нельзя  было и называть хижиной, так резко отличалось оно от бедной
халупы  Родима,  а  еще была там же и настоящая хижина, только намного более
убогая,  чем  та,  в  которой  вырос  Сивоок,  и  начисто ободранная; стояло
несколько   прочных   деревянных  строений  без  окон,  таинственных,  будто
человеческое  лицо  без  глаз;  в одном углу лежали толстые бревна, в другом
возвышалась  гора  дров,  еще  дальше, на разровненных полосках земли, росли
какие-то  удивительные  злаки, видимо, ухоженные людскими руками, потому что
земля  там  чернела  точно  так же, как на лесных полянах, изрытых вепрями в
поисках  желудей, а не лежала, прикрытая толстым слоем дерна, как во дворе у
деда  Родима.  Все  здесь  было  необычным,  привлекательным  и одновременно
пугающим,  если  принять  во  внимание  то,  что  ты  отрезан от всего света
непроницаемой стеной дубовых кольев.
    Но  Сивоок  забыл  о  своем  невольном страхе, и о своей несвободе, и о
зловещем  скрипе  ворот,  и о необычности двора, забыл, увидев, как полетело
им  навстречу  что-то  совершенно  невиданное,  как  рассыпало звонкий смех,
запрыгало, захлопало в ладошки, закричало:
    - Тятя, тятя!
    Бежало   прямо   к   Ситнику,  нацеливалось  в  его  раскрытые  объятия
тоненькое,  длинноногое, в белой льняной рубашечке, с длинными, ослепительно
сверкающими  волосами,  с  глазами  большими  и такими голубыми, что сам дед
Родим не подобрал бы под них краску.
    - Видишь,  приехал  твой  отец,  доченька,  -  с  неожиданной  для него
мягкостью  заворковал  Ситник,  от  удовольствия  истекая  потом  и  обнимая
удивительное  создание,  впервые  увиденное  Сивооком,  -  да  еще  и привез
тебе... Вот погляди...
    Он  дернул  Сивоока,  и тот не стал упираться, послушно вышел наперед и
очутился  лицом  к  лицу  с  этим чудом. И так они смотрели друг на друга, а
Ситник  самодовольно улыбался, а потом, крикнув что-то на своего несчастного
забитого Тюху, побрел к одному из строений, оставив детей посреди двора.
    - Ты  кто?  -  хриплым  голосом  спросил Сивоок, первым придя в себя по
праву старшего (он был на целую голову выше девочки).
    - Величка, - прозвенело в ответ. - А ты?
    Он  немного  подумал,  прилично ли так вот сразу открываться перед этой
Величкой, но не удержался и сказал:
    - Сивоок.
    - Почему так называешься? - полюбопытствовала Величка.
    - Не знаю. А ты почему?
    - Потому что я девочка, а у девочки должно быть красивое имя.
    - А что такое девочка? - спросил Сивоок.
    - Как это что? Я... Разве ты не знал?
    - Не знал.
    - И никогда не видел девочку?
    - Не видел.
    - А кого же ты видел?
    - Деда Родима. Да купцов. Да еще Ситника.
    - Ситник - это мой отец.
    - А мне все равно.
    - Мой отец лучше всех на свете.
    - Лучше всех - дед Родим.
    Это заинтересовало девочку.
    - А где он?
    - Нет.
    - Так почему же он самый лучший, если его нет?
    - Был - его убили.
    - Знаешь  что?  - сказала Величка, наверное, ничего не поняв из мрачной
истории Сивоока. - Хочешь, я покажу тебе мак?
    - А  зачем  он  мне? - небрежно промолвил Сивоок, хотя ни сном ни духом
не ведал, что это такое.
    - Отец  варит  с ним меды, - объяснила девочка, - самые крепкие и самые
дорогие. А я люблю, как он цветет. Ты видел, как цветет мак?
    - Я  все  видел,  -  отважно  соврал  Сивоок,  с  трудом удерживаясь от
искушения  протянуть  руку  и потрогать волосы Велички: настоящие они, живые
или,  возможно,  сделанные  из каких-нибудь заморских нитей, как у некоторых
купцов вытканы корзна, сверкающие на солнце и даже в сумерках?
    Мак   оказался   красным,  и  лепестки  у  него  были  тоже  словно  бы
ненастоящие,  словно  вырезанные  из нежной заморской ткани и прицепленные к
зеленому стеблю.
    - Я  знаю  лучшие цветы, - сказал Сивоок, - в самой дальней пуще, среди
красных боров растет высокий синий цветок. Величиной с тебя.
    - А почему боры красные? - спросила девочка.
    - Потому  что  веток  там  не видно, они где-то далеко-далеко вверху, а
видны только стволы, и кора на них от долголетия покраснела.
    - А  разве может быть цветок такой величины, как я? - снова не поверила
девочка.
    - Хочешь - я принесу тебе?
    - А хочу.
    - Ну ладно.
    Но пришел Ситник, молча дернул Сивоока за руку и повел за собой.
    - Приходи!  - крикнула Величка, а он не знал: оглянуться на девочку или
вырваться от Ситника и снова побежать к ней.
    Ситник  привел  хлопца  в ту же запыленную, грязную клетушку, толкнул к
покореженной  толстой  доске,  которая  должна  была  служить  вместо стола,
буркнул:
    - Ешь! Тут будешь жить с Тюхой.
    Взлохмаченный  Тюха, испуганно посматривая, сидел на другом конце стола
и  хлебал деревянной ложкой какую-то мутную бурду. Сивоок мрачно взглянул на
Ситника:
    - Хочу мяса.
    - Вон  как!  -  засмеялся  Ситник, сбрасывая с себя веселье, как гадюка
старую кожу. - А ну, Тюха, дай ему мяса!
    Тюха  послушно  метнулся  к  хлопцу,  наклонился, чтобы схватить своими
цепкими  клешнями,  но  Сивоок  юрко  увернулся  от  него, толкнул Ситникова
приспешника  так,  что  тот  еле  устоял  на  ногах, а сам помчался к двери.
Однако  Ситник уже знал норов малого и еще быстрее выскочил за дверь, закрыл
ее перед самым носом Сивоока, захохотал снаружи:
    - Вот тебе мясо! Я еще не так возьмусь за тебя!
    Сивоок  оглянулся.  Одно-единственное окошко, затянутое пленкой пузыря,
было таким маленьким, что только руку просунешь. Стоял, тяжело дыша.
    - Ну,  чего  ты?  -  пробормотал  Тюха, снова принимаясь за похлебку. -
Подчиняйся. Нужно.
    Хлопец  молчал.  Только  теперь  он  понял, как попался Ситнику в лапы;
пришло  первое  осознание  силы,  доставшейся ему в наследство от Родима, но
одновременно  почувствовал  и  недостаток  силы  для  того, чтобы бороться с
таким, как Ситник.
    Он  лег  спать,  не  прикоснувшись  к еде, а когда на следующий день на
рассвете  Тюха  начал  будить  его,  чтобы  приучать  к работе по хозяйству,
Сивоок  так  куснул  его за мохнатую лапу, что тот взвыл по-волчьи и побежал
жаловаться  хозяину.  Ситник велел не трогать малого. Хорошо знал, что голод
и  безвыходное положение сделают свое. Сивоок долго лежал в клетушке, потом,
когда  солнце  уже  хорошенько  поднялось,  вышел  во  двор.  Хотелось пить,
хотелось  есть,  а более всего хотелось взлететь на частокол и унестись куда
глаза  глядят.  Набрел  на  колодец, достал деревянным ведром воды, напился.
Еще  в  момент  питья почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Но не
подал  виду.  Поставил  ведро,  вытер  губы тыльной стороной ладони, как это
делал  всегда  Родим,  только  после  этого  оглянулся.  Позади  него стояла
Величка. Такая же, как и вчера. А может, еще лучше и нежнее.
    - Ну, где же твой цветок? - спросила она.
    Сивоок молчал, исподлобья поглядывая на девочку.
    - Или соврал? - допытывалась Величка.
    - Есть хочу, - мрачно произнес Сивоок.
    - Почему же не наешься?
    - Ситник не дает.
    - Неправда, мой отец добрый. Он - самый добрый.
    - Может, и так. А меня запер в клети и не дал ни хлеба, ни мяса.
    - Хочешь, я спрошу у него, почему он так сделал?
    - Не хочу. Не нужно.
    - А хочешь, я принесу тебе мяса и хлеба?
    - Нет.
    - Но ты же хочешь есть.
    - Ну и что?
    - Ну, так я принесу тебе.
    - Не нужно.
    Величка  немного  подумала.  Никак  не могла понять, как это так: хочет
есть и не хочет, чтобы ему приносили.
    - Ты боишься моего отца? - наконец догадалась девочка.
    - Я никого не боюсь.
    Она  еще  подумала.  Нелегкая  выпала  работа для ее маленькой головки.
Однако  не  зря  же  она  была  дочерью Ситника, не раз и не два видела, как
обменивает отец свои напитки на всякие вещи.
    - Знаешь,  как  мы  сделаем, - предложила она. - Я принесу тебе хлеба и
мяса, а ты принесешь мне свой цветок. Согласен?
    - Цветок не мой, - еще больше помрачнел Сивоок.
    - Но ведь ты вчера говорил, что знаешь, где он растет.
    - Знаю.
    - Вот и принеси.
    - Принесу. Сказал - принесу, значит, принесу.
    - Подожди  меня  вон  там  за  кладовкой,  чтобы не видел отец, я скоро
приду,  -  сказала  она и, побаиваясь, что Сивоок снова начнет отказываться,
быстро побежала от него.
    Так  за  спиной  у Ситника возник маленький заговор. Пока тот ждал, что
Сивоока  сломит голод, Величка подкармливала хлопца, малый лакомился хлебами
ее  отца  -  ржаными  и  просяными,  пробовал  его копчения, запивал на диво
вкусной  водой  из  колодца  и  потихоньку  присматривался, как выбраться на
волю.  Одна  из  рубленых  деревянных  кладовок  стояла  совсем  вплотную  к
частоколу,  и  Сивоок  сообразил,  что  если  взобраться  на крышу, а оттуда
положить  на  верх частокола доску, то можно бы и попробовать. О том, как он
будет  добираться  на  той  стороне  до земли, не думалось. Полетит - и все.
Вниз летать он умел, это не то что вверх.
    Ночью,  когда  Тюха  захрапел  в своем логове, Сивоок украдкой вышел из
клетушки,  нашел  припасенный  еще днем горбыль, потащил его к амбару. Но на
крышу  с  горбылем никак не мог взобраться. Долго мучился, пока не догадался
принести  из клетушки веревку, и, привязав один ее конец к горбылю, а другой
затиснув  в  зубах,  умело начал взбираться на кладовку, - ему очень помогла
привычка  лазить  по  деревьям,  даже когда на стволе не было внизу ни одной
веточки  или  сучка. Потом выудил из тьмы свою перекладину, приладил ее так,
как  заранее  обдумал,  и  пополз  к двум остриям, которые были чернее самой
ночи.  Ухватился за них сразу обеими руками, лишь на миг задержался, изгибая
спину  и  пружиня  ноги,  легко  оттолкнулся  и  бесстрашно  полетел вниз, в
притаившуюся черноту, дышавшую на него свободой.
    Земля  твердо  ударила  Сивоока, ему до слез больно стало во всем теле,
но  у  него не было времени для того, чтобы стонать и плакать, - скрюченный,
с  трудом  пересиливая  боль,  покатился  он  по  склону вниз да вниз, а там
вскочил на ноги и побежал, лишь чутьем угадывая направление.
    Так он снова очутился в пуще.
    Теперь,  после  смерти Родима, лес мог бы служить Сивооку домом. Только
тут  все  было  знакомым  и привычным, только тут хлопец хорошо знал, против
кого  можно  драться,  а  от  кого  незаметно  скрыться, отдавая должное его
перевесу,  а  там,  на равнине, над которой возвышался частокол Ситника, все
было  иначе,  все  было запутанным и враждебным; как вести себя в поле среди
людей,  дед  Родим  не научил его, - видно, не хотел, чтобы Сивоок и попадал
туда,  потому  что  ни  единого  разу хотя бы намеком не дал ему понять, что
где-то  люди живут не так, как они, и что не все на свете такие, как он сам,
Родим.
    Впервые  шагнул  Сивоок  под  деревья без боязни, охотно шел туда, куда
затягивала  его  всевластная пуща, снова совершал привычное путешествие вниз
да  вниз,  направляясь  в  самое  сердце  леса  и  будучи уверенным, что все
произойдет  так,  как  всегда:  добрые  боги  пущи  лишь  попугают его, лишь
поводят  да  покружат  по  зеленой  безбрежности,  а потом выпустят на волю,
незаметно выведут на ту опушку, откуда он всегда начинал свои блуждания.
    Но,  видать,  мудрые  боги древнего леса знали, что на этот раз Сивооку
некуда  торопиться,  что  не ждет его никто, а если и ждет, так только беда,
поэтому  они были милостивы к хлопцу и впервые пропустили его в самое сердце
пущи,  в  неприступнейшие  чащи,  за  которыми  лежали  бесконечные поляны с
такими  сочными, как нигде на свете, травами и тихие озера, где строили свои
причудливые  жилища  пушистые  бобры  и  разноперые  птицы.  Там  был дивный
простор,   открывавшийся   за  зарослями  вмиг,  внезапно,  ошеломляя  своей
неповторимостью.  Мелкие  перелески не задерживали взора, а большие деревья,
разбросанные  живописными купами то тут, то там, еще словно бы увеличивали и
без того огромные просторы полян, соединяя их в бесконечный гигантский ряд.
    Тут  уже  наконец  пуща  не  проваливалась  вниз, она лежала ровно, она
успокоилась  в своей неприступности, и если бы Сивоок начал присматриваться,
он  заметил  бы,  что  отсюда во все стороны лес расходится словно бы вверх.
То,  что  он  всегда  стремился увидеть, само давалось ему, но теперь хлопец
забыл  о  своих  давнишних  попытках  достичь  места,  откуда  пуща начинает
высвобождаться из своего непрестанного изменения.
    Другое захватило Сивоока.
    Перед  его  глазами  в  буйных  травах,  в  перелесках и между могучими
деревьями   медленно   бродили  огромные  чудесные  животные.  Было  их  тут
бесчисленное  множество.  Огромные  быки,  темно-серые,  с  широкими  белыми
полосами  вдоль  хребта, неторопливо брели по траве, такой высокой и густой,
что  их  головы были погружены в нее, словно в воду, и только острые толстые
рога  плыли  поверху,  загадочные в своей неподвижности. За каждым из быков,
пригнувшись,  двигались  гнедые  упитанные  коровы,  а  уже за ними семенили
резвые  телята,  которые  бросались сюда и туда, там щипали, там хватали, но
никогда  не  забегали  перед вожаком табуна. Чем старее был бык, чем толще у
него  были рога, тем больший табун он возглавлял, гордясь силой и умением, и
время  от времени низким густым ревом предупреждал о том, чтобы ему уступали
дорогу.
    Это  были  туры,  властители  пущи,  и  тут было их царство, за пределы
которого  они  выходили лишь изредка, только отдельными табунами, в то время
как  все  их  племя  жило  здесь,  жило  испокон  веков,  вольное  от всего,
подчиняясь лишь голосу крови.
    Вот  так  выгуливались за лето телята, набирались силы быки, прибавляли
в  весе  коровы, ничто не нарушало покоя турьего царства, потому что не имел
сюда  доступа  ни  один  зверь  -  ни волк, ни медведь, ни росомаха; если же
иногда  и  случались мелкие стычки между самими властелинами сердца пущи, то
они   сразу  и  заканчивались,  потому  что  этим  нарушался  установившийся
порядок,  согласно  которому  все  притязания  должны  были  быть  разрешены
поздней  осенью,  когда  выпадет  первая  пороша  на  леса  и  воздух станет
прозрачно-звонким и пронзительным для всех дуновений и запахов.
    Тогда  у  быков  еще  больше увеличатся крутые бугры возле рогов, и они
будут  выбирать  самые  крепкие,  самые  толстокорые  деревья и будут упорно
тереться  об  их  стволы  лбами,  оставляя  на шершавой коре капельки густой
жидкости  с  сильным  запахом,  который разнесется по всей пуще. И у каждого
тура  будет  свой  запах,  и  коровы  смогут выбирать тот, который им больше
нравится,  и  будут  они  идти  на запах, обещающий так много... Вот тут бы,
казалось,  и  начало  турьих любовных игрищ, ибо кто отважится стать помехой
властителям пущи в минуту их высших упоений!
    Но  именно  здесь  и  начиналось  самое  страшное  и  самое будоражащее
одновременно.  То  ли  турицы  иногда  обманывались  лесными  расстояниями и
приходили  на зов не к самым сильным и красивым турам, а к старым и немощным
или  же к очень молодым еще да зеленым, или и нарочно выбирали более слабых,
чтобы  дать  возможность  сильнейшим отвоевать их в упорной борьбе? Иногда к
одному  туру  сбегалось  слишком  много  самок,  а  другой не имел ни одной,
несмотря  на  то,  что  изо  всех  сил  бодался  с  неуступчивыми деревьями,
выдавливая  из  своих желез остатки соблазнительной жидкости. Иногда коровы,
разгулянные  и  разнеженные  за  лето,  еще заранее примечали другого тура и
оставляли своего давнего вожака, чтоб переметнуться к новому избраннику.
    Вот  тогда  и закипали кровавые бои между властителями турьего царства,
рев  стоял  над  пущей, ломались деревья, летела вверх черная земля, трещали
рога,  более  сильный  одолевал  слабого,  повергал  его в болотистую жижу и
оставлял  там  издыхать  в  муках, а сам, поигрывая от избытка силы упругими
мускулами  на  шее,  шел  к  отвоеванным  для  себя  самкам,  заводил  их  в
излюбленное  укрытие,  где  и  совершал великое таинство, благодаря которому
начинался новый турий род.
    Сивооку  хотелось  быть  сильным,  как  тур.  Тогда  бы он легко одолел
Ситника,  выпустил  бы  из-за  дубового частокола Величку, нарвал бы для нее
лучших  цветов  в лесах. Но это - лишь в мыслях. А на самом деле он пока мог
лишь  украдкой  любоваться  могучими  животными,  которые  не  замечали  его
присутствия  в своем царстве, были равнодушны ко всему на свете, кроме самих
себя.
Я ищу
в возрасте от до
знакомства
    Постепенно  Сивоок  убеждался,  что  и  тут царит лишь видимый покой. В
самой  неторопливости передвижения больших и меньших табунов наметанный глаз
улавливал  неодинаковость.  Одни,  сразу  попадая  на  лучшую  траву и более
вкусные  побеги,  паслись,  почти  не  двигаясь с места, другие слонялись да
искали  -  не  могли  найти;  одни  быки  вели свое семейство тихо и смирно,
другие  еще  издалека  подавали  голос,  глухо  гудели, предупреждая о своем
приближении  и  нежелании  встретить  кого-либо на пути; дороги передвижений
разных  табунов  время от времени перекрещивались, и тогда один тур уступал,
а  другой гордо проводил своих дальше; кроме того, между степенными семьями,
возглавляемыми  опытными самцами, бродили небольшие табунки молодых туров, а
то  и  просто  одинокие  подтелки,  задиристые  и  нахальные.  Эти  ко  всем
приставали,  у  всех  становились  на  пути, без причины готовились к драке,
наклоняя  голову  к  самой  земле  и  нетерпеливо загребая копытом землю. Но
достаточно  было  старому  туру  угрожающе  зареветь  да  к  тому  же  еще и
пригрозить  задире  своими страшными рогами, как тот пугливо отступал и брел
дальше в поисках нового приключения.
    Из  всех  молодых особенно выделялся один. Выделялся необычной мастью -
огнистой  короткой  шерстью,  которая  только на подгрудке начинала темнеть,
обещая  обрести  когда-нибудь  тот  неповторимый  оттенок,  который бывает у
старых  туров. Был он каким-то словно бы более высоким на ногах - ни один из
молодых  или старых туров не мог сравниться с ним, потому что всех их давили
к  земле  тяжелые  бугры  мышц  на шее и на загривке. Тогда как у всех туров
мышцы,  словно  бы сдвинутые какой-то удивительной силой, скучивались только
в  передней  части тела, у этого мышцами играло все тело. Он весело нес свои
задорные  рога,  резвясь,  помахивал  головой,  будто  подбивая  лбом что-то
невидимое,  подтанцовывал  на  месте, перепрыгивал дорогу то одному туру, то
другому,  изготовлялся  даже  к  схватке и с молодыми и со старыми, иногда и
скрещивал  свои  рога  в ненастоящем поединке, но сразу же высвобождал их и,
весело припрыгивая, мчался дальше.
    Этот  огнистый  молодой  тур  вельми пришелся по душе Сивооку, и хлопец
даже выдумал для него имя - Рудь.
    Чаще  всего  Рудь  приставал  к  огромному,  будто  черная  гора, туру,
который  ревел  грозно  и  могуче,  так что даже казалось, будто содрогается
земля  от  его рева. Если бы пришлось подбирать для такого имя, то лучшего и
не  придумаешь,  чем  - Бутень*. Быть может, этот Бутень был самым сильным в
турьем  царстве,  потому что от его рева пугливо убирались прочь все табуны,
а  он  вел  свое  едва  ли  не  самое  многочисленное  семейство  осанисто и
горделиво.  Никто  не  осмеливался  пересечь  ему  путь; тот, кто оказывался
поблизости,  старался поскорее убраться восвояси; когда слышался рев Бутеня,
никто  уже  не  пробовал  подавать голос, потому что показался бы он вялым и
немощным.
    ______________
    *  От  украинского  слова  "бутiти"  -  глухо  реветь,  мычать.  (Прим.
переводчика).
    Быть  может, все это и не нравилось Рудю, а может, бурлила в нем глупая
молодая  сила,  которую  он  не  знал  куда  девать,  и потому наскакивал на
Бутеня,  задевал  его  то  так, то сяк, дразнил все больше и больше, пока не
лопнуло  у  того  терпение и могучий тур не остановился, пропуская мимо себя
свой  табун,  а  сам угрожающе выставил против Рудя свои толстенные рога, на
каждом из которых мог бы повиснуть такой вот нахальный молодой тур.
    Сивооку  невольно  вспомнилось, что из таких турьих рогов у деда Родима
был  лук.  Он  купил его у проезжего греческого купца за большие деньги, ибо
грек  клялся,  что  такой  лук есть только у него, что сделал его знаменитый
заморский  мастер  и заклял, из-за чего никто не хотел брать лук на продажу,
а  он  рискнул,  потому  что знал заклятие мастера. А заключалось оно в том,
что  тот,  кто  сумеет  согнуть  лук и натянуть тетиву, будет делать великие
дела.  Есть луки из рогов буйвола, и их тоже мало кто в состоянии согнуть, а
уж  кто  это  сделает, тот становится великим воином, а то и князем, этот же
лук  и вовсе необычный. На все эти разглагольствования купца дед Родим тогда
лишь  улыбнулся, взял лук, упер его одним концом в землю и согнул так легко,
будто  был  он  не из могучих рогов и даже не из крепкого тисового дерева, а
из  молодой  вербы.  И  стрелял  тогда  Родим из своего лука так далеко, как
никто  бы не смог, но больше ничего не успел сделать, иссеченный мечами тех,
которые пришли под крестом.
    Ну,  да  были  то  рога  неживые, о них Сивоок не стал бы и вспоминать,
если  бы  не  дед  Родим. Но и это воспоминание мелькнуло лишь на мгновение,
потому  что  все  внимание  хлопца  сосредоточилось  на двух могучих зверях,
старом  и  молодом,  гонком,  юрком,  но еще не окрепшем и не затвердевшем в
нерушимой  своей  силе.  Один  был  как  веселое  полыхающее пламя, другой -
темный,  будто  земной  кряж,  один, казалось, толком еще и не осознавал, на
что  решился,  другой  относился  к  стычке степенно, ибо раз уж он встал на
бой,  то  должен  быть  бой,  должен тут быть побежденный и победитель, один
должен  был  уйти,  а  другой  -  лечь, быть может, и навсегда. По тому, как
напряглись  мышцы  на могучей шее Бутеня, как выставил он на противника свои
необъятные  рога,  можно  было  совершенно не сомневаться относительно того,
как  будет  проходить  стычка,  и  Сивоок  немало удивлялся легкомысленности
Рудя.  А  тот  как ни в чем не бывало тоже надулся, напыжился, выставил свои
тонкие  рожки  против  замшелых  кольев старого и еще словно бы и подвинулся
чуточку  вперед,  чтобы  схватиться  в  смертельном поединке с непреоборимым
опытным  туром,  но  в  последний  миг  внезапно прыгнул вбок, как-то смешно
взмахнул  головой и, видно и сам не ведая, что делает, пырнул Бутеня рогом в
заднее  левое  бедро.  Он  загнал  рог  так  глубоко,  что даже остановился,
перепуганный  своевольным  своим  поступком, но сразу же опомнился, рванулся
еще  больше  вбок  и,  пропахивая в мохнатом бедре Бутеня широкую и глубокую
борозду, вырвал свое оружие и бросился наутек.
    Но  Бутень  не  стал  его  преследовать.  Глухо заревев вдогонку своему
врагу,  он  тяжко повернулся и побрел в заросли. Из широкой раны била густая
красная  кровь.  Тур  шел  тяжелее и тяжелее, все больше припадал на раненую
ногу,  но  не  падал,  -  наверное,  не  хотел  позориться перед всем турьим
племенем,  стремился  спрятаться  со  своей бедой, потому двигался в молодую
чащу, где бы мог найти убежище, и еду, и, может, воду.
    Сивоок  тоже  украдкой  двинулся за Бутенем, он бесстрашно углублялся в
заросли,  опережая  старого тура, - знал ведь, что раненый зверь для него не
страшен,   а   сам   он   еще  слишком  мал,  чтобы  его  боялся  Бутень,  и
останавливался.
    Росло  там  несколько  довольно  крепких  ольховых деревьев, вокруг них
поднимались  молодые  побеги,  солнце  почти  не  проникало  в  эти  зеленые
сумерки,  и  земля  тут никогда не просыхала, была настолько мокрой, что под
ногами   чавкало,   как   на  болоте.  Потом  вдруг  встала  перед  Сивооком
неприступная  стена колючих зарослей, но он, извиваясь ужом, проник и сквозь
нее  и  нашел  там  круглую  лужицу  воды, чистой и спокойной. Едва успел он
отскочить  на  другую  сторону  озерца  в  кусты,  как  задрожала  земля  и,
проламываясь  тяжелым  телом  сквозь  колючки,  упал  возле  озерца  Бутень.
Немного   полежал,   расширенными  ноздрями  хватая  воздух,  потом  ползком
приблизился  к  воде  и  начал  пить.  Сивооку  показалось  даже, что озерцо
уменьшилось,  так  долго и жадно пил Бутень. Напившись, он снова отдохнул и,
не  поворачиваясь, задом, смешно отполз за колючие кусты в молодой ольшаник.
Когда  Сивоок  осторожно  заглянул и туда, он увидел, что Бутень попеременно
пожевывает  то  молодые  веточки,  то  какую-то  остролистную  траву,  умело
выбирая  ее  широкие листики среди многих других, озабоченно пережевывая их,
так  что даже зеленая пена выступала в уголках рта. Может, это была целебная
трава,  которую  дед Родим прикладывал к язвам? Но подойти к Бутеню вплотную
Сивоок  все  же  не осмелился и, оставив старого тура зализывать раны, снова
вернулся  туда,  откуда  мог видеть турье царство, и прежде всего - молодого
Рудя, которому отдавал теперь все свои симпатии.
    Рудь  резвился,  как  и прежде. Вприпрыжку шел перед старыми степенными
турами,  нахально  обнюхивал  их  коров,  цеплялся  к  неопытным еще телкам,
взбрыкивал  без  всякой  видимой  к  тому причины, лихо выгибал шею так, что
даже  задевал  то одним, то другим рогом землю. Про Бутеня он, наверное, уже
и забыл и задел его не из какой-то там корысти, а просто от избытка силы.
    И  тут  словно бы что-то толкнуло Сивоока. А сам он на что растрачивает
свои  силы? Стоит тут как пень, разинул рот на турьи побоища, так, словно бы
это  ему  крайне  необходимо.  Вовсе  выпустил  из  виду,  почему  бежал  из
Ситникова  городка, забыл и про Величку, и про обещанный ей цветок. А солнце
уже  клонилось совсем книзу, и приближалась неотвратимая ночь, нечего было и
думать  о  том,  чтобы  выбраться  из  пущи  сегодня,  -  придется  здесь  и
заночевать.  Сивоок не боялся темноты и одиночества, потому что и к тому и к
другому  приучен  был  Родимом,  знал также, что добрые боги оберегают того,
кто  им по душе, с одинаковой старательностью днем и ночью; точно так же как
днем  и  ночью  подстерегает  тебя  бесовская  сила,  и  ты  уже  сам должен
позаботиться  о  том,  чтобы  не  поддаться ей. Надолго еще хватит ему науки
Родима,  заботливости  Родима.  Вот  за  пазухой у него кожаный кисет, а там
огниво  из  сизой  стали, черный кремень и сухой трут - тоже подарок Родима,
который  всегда  предостерегал:  отправляешься хотя бы в кратчайшую дорогу -
имей  при  себе  огниво, чтобы всегда мог обогреться, отогнать дикого зверя,
что-то там себе приготовить поесть.
    Но  огня  Сивоок  сегодня  так  и  не  развел.  Во-первых,  потому, что
озабочен  был  тем,  как  выбраться из лесу, поскольку попал в турье царство
невольно,  дороги  не  помнил,  а  теперь,  как  ни  старался, все почему-то
вертелся  вокруг  одних  и тех же мест, снова и снова попадал на поляны, где
бродили  круторогие великаны, или оказывался возле небольших озер, в которых
неутомимо  трудились  вечные  пильщики и точильщики - бобры. Не раз и не два
замирал  он,  любуясь  странными водными созданиями, завидовал их неутомимой
озабоченности, их дружности.
    А  вечер  опускался  на  леса,  вел  за  собой  ночь, полную загадочных
шорохов,  криков,  стонов,  в пуще словно бы начиналась новая жизнь, намного
более  бурная  и  клокочущая,  чем  днем,  главное  же  -  во сто крат более
угрожающая.  Ночь  упала  на  пущу как-то совсем неожиданно, застала Сивоока
врасплох,  он  не  подумал  еще ни о костре, ни об укрытии, поэтому вынужден
был  взбираться  на первое попавшееся ветвистое дерево, устраиваться вверху,
чтобы  кое-как  передремать  до  утра,  а  уж  потом попытаться выбраться на
вольный свет.
    Он  проблуждал  несколько  дней. Убил палкой какую-то птицу, зажарил ее
на  огне,  как  научил когда-то Родим. Потом в болотцах искал сладкие корни,
искал   долго,  еще  дольше  потом  лакомился  ими.  Если  бы  у  него  было
какое-нибудь  оружие,  он  подстрелил  бы  маленькую  серну,  но  что делать
безоружному?!
    Лесные  странствия  имеют  свои  законы. Если человек ищет и знает, что
именно  он  должен  найти,  то рано или поздно он своего добьется. Но Сивоок
натолкнулся вовсе не на то, ради чего забрался в пущу.
    Когда  он, уже изрядно отощав, стал, как ему казалось, выбираться ближе
к  лесной опушке, и уже дохнуло свободным ветром, и с каждой минутой на пути
у  него  показывалось  все  больше  освещенных  кряжей,  места, где именно и
попадаются  те  редкостные  синие  цветы,  один  из которых где-то терпеливо
ждала  маленькая  Величка, Сивоока чуть не постигла беда. Он шел, беззаботно
вылавливая  лицом  солнечные  поцелуи, легко спускаясь с пригорков, неслышно
шагал  по  пушистому  слою  многолетней хвои, умело пробирался сквозь цепкие
заросли.  Его  ухо  улавливало  каждый  треск  и  самый малейший шелест, его
чуткий  глаз  быстро  схватывал  все явное и притаившееся. Вот так бы и жить
ему  среди  деревьев в этом мире, где зависишь только от собственного умения
и  ловкости,  где  нет ни ситников, ни глуповатых тюх, ни тех черных убийц с
серебряными  крестами. Вспомнил, что на подворье у Ситника, как ни просторно
оно,  не росло ни единого деревца, и немало удивился этому обстоятельству. У
них  с  дедом  Родимом  росло много деревьев, а Родим к тому же каждую весну
приучая  Сивоока  сажать хотя бы один прутик, который со временем зазеленеет
и  возвеселит  не  одно сердце. Конечно, таких слов Родим не говорил, Сивоок
сам  думал  об этом, когда следующей весной на прошлогоднем прутике набухали
почки и затем появлялись из них маленькие, чистые-пречистые листики.
    Человек  должен жить среди деревьев, только они его молчаливые, верные,
надежные  друзья.  Сивоок  не  знал  песен,  но в голове у него сама по себе
невольно  слагалась  этакая бесхитростная песенка из четырех слов, и пока он
шел,  кто-то  повторял  в нем четыре слова: "Человеку жить среди деревьев...
человеку жить..."
    И  вдруг у самого уха хлопца что-то свистнуло хищно и тонко, Сивоок, не
успев  ни  о чем подумать, невольно метнулся за ближайшее дерево, голова его
быстро  повернулась  назад в направлении угрожающего свиста, и только теперь
он  весь  застыл  от страха. В нескольких шагах от него, впившись в шершавую
кору  дуба,  торчала  коротенькая,  черноперая стрела. Она еще покачивалась,
еще  звенело  в ней зловещее напряжение полета, и Сивоок невольно вздрогнул,
представив,  как впилась бы она в него, если бы стрелок не промахнулся. И то
ли  его  невидимый противник почувствовал, что Сивоок неодобрительно подумал
о  его  способностях  стрелка,  то  ли  неосторожно  выдвинулся Сивоок из-за
дерева,  но  тотчас  же  новая стрела сухо ударилась о кору укрытия Сивоока,
как  раз  на  уровне  сердца парня, и упала тут же, рядом, вместе с изрядным
обломком  коры.  По тому, как она упала и как застряла первая стрела, Сивоок
понял,  что  стрелок  целится  сверху.  Он  начал  осторожно оглядываться по
сторонам  и  увидел,  что  должен  был  бы увидеть хотя бы чуточку раньше. В
деревьях  были борти. Правда, они были такие старые и замшелые, что заметить
их  мог лишь необыкновенно опытный наблюдатель. Но разве же Сивоок не считал
себя  именно  таким?  Видать,  он неосторожно забрел в расположение чьего-то
бортницкого  хозяйства,  и  вот  теперь  хозяин, выследив непрошеного гостя,
решил  наказать  его.  Сивоок  знал  нескольких  бортников,  из тех, которые
приносили  иногда  Родиму мед и воск: были это мрачные, нелюдимые человечки,
жалкие  и  хлипкие;  они  выходили  из  лесу  лишь на короткое время и снова
укрывались  туда,  ибо чувствовали себя там надежнее и спокойнее. Но чем мог
угрожать  невидимому  бортнику  он,  малый  Сивоок?  Или тот не видит, с кем
имеет  дело,  или  же его нелюдимость простирается так далеко, что встречает
он стрелой каждого, кто осмеливается хотя бы ступнуть на его участок!
    Сивоок  еще  как-то  неосмотрительно  покачнулся  за  деревом,  и новая
стрела  мгновенно упала сверху, на этот раз пробив хлопцу кончик его корзна.
Стрелок  не  шутил.  Он  продержит  так  до  заката  солнца,  а там тоже еще
неизвестно,  выпустит  ли  из-за  дерева,  ибо  кто  же знает: может, он и в
темноте видит, как сова?
    - Дядя, - изо всех сил закричал Сивоок, - не стреляйте, дядя!
    В ответ - новая стрела, правда, уже не такая точная.
    - Да  что  же вы стреляете, дядя? - плаксивым голосом взмолился Сивоок.
- Мал я еще ведь!
    Стрелы  больше  не было. Было молчание. А немного погодя, видимо, после
раздумий, к Сивооку долетело:
    - А я - большой?
    Голос  был тонкий, тоньше даже, чем у Сивоока; он чем-то напоминал даже
голос Велички. Вот будет смеху, если там девочка!
    - Я заблудился! - крикнул немного смелее Сивоок. - Я не вор.
    - А  кто  тебя  знает.  Пасешься  тут  возле наших бортей, - последовал
ответ откуда-то сверху.
    - Правда. Я ищу цветок, - убеждал Сивоок.
    - Врешь, - не верил тот.
    - Синий цветок.
    - А хотя бы и черный, - все равно врешь.
    - Но  ведь  это  -  правда!  Я  пообещал Величке. Ты посмотри на меня и
увидишь,  что  я  молвлю правду. У меня нет ни ножа, ни оружия. Чем бы я мог
вырезать твои борти?
    - Не выходи, буду стрелять!
    - Но ведь я внизу, а ты вверху, я не причиню тебе никакого вреда.
    - А откуда знаешь, что я вверху?
    - Слышу, да и стрелы летят.
    - Ты, может, колдун? Не шевелись, иначе прошью насквозь!
    - Да нет, я просто малый. Сивоок.
    - Что это еще за имя?
    - Не знаю. Так зовут.
    - Ну так и постой себе там за деревом.
    - Но я должен идти.
    - Все равно стой.
    - Я блуждаю по пуще много дней.
    - Врешь. Как же ты живым остался?
    - Голоден я и устал.
    Бортник снова долго думал и молчал. Наконец он решился.
    - А  ну-ка,  пройди  от  своего дерева к соседнему. Но потихоньку. Если
побежишь - застрелю.
    Сивоок   высунулся   из-за  своего  укрытия,  неторопливо  пошел  через
открытое место.
    - Стой!  -  крикнул  ему  все  еще  невидимый  бортник.  - Почему такой
большой?
    - Да  нет,  я  совсем  малый, мне десять или двенадцать годов. Никто не
знает толком.
    - Как это никто? А мать?
    - Матери нету.
    - Отец?
    - Нет никого.
    - Где живешь?
    - Нигде.
    - А цветок, говорил, - кому же он?
    - Величке.  Девочка такая маленькая. Встретил ее - пообещал. Потому что
она никогда не была в пуще.
    Бортник снова долго думал.
    - А  постой-ка!  -  заговорил  он  после паузы. Умело и быстро он начал
спускаться  вниз,  и только теперь Сивоок увидел, что человек этот укрывался
за  одной  из  бортей, - видно, у него там была заранее приготовлена засада,
из которой он видел все вокруг, сам оставаясь незамеченным.
    Он  соскочил  на  землю,  держа  наготове  натянутый  лук  со  стрелой,
направленной   прямо  в  Сивоока,  и  недоверчиво  начал  приближаться.  Был
совершенно   маленьким,   ободранным,  словно  бы  только  что  вырвался  из
медвежьих   объятий,   но   лицо  у  него  было  умное,  сообразительное,  в
особенности поражали глаза - в зеленом блеске, хитрые и юркие.
    - Огромный еси, - с прежней недоверчивостью промолвил бортник.
    - Учился  поднимать Родимов меч, - оправдываясь, сказал Сивоок, - а меч
был тяжелый. Ни у кого таких не было.
    - А Родим - кто?
    - Дед мой.
    - Где же он?
    - Убит.
    - Ага. Что же будешь делать?
    - Не знаю.
    - А цветок?
    - Ну, найду его, отнесу Величке, а потом - не знаю.
    - Врешь.  Зачем  носить  цветы? Где растут, пускай себе растут. Кто это
должен их носить?
    - Да я не знаю. Пообещал Величке, потому что она никогда не видела.
    - Все  равно  врешь.  Должен  же ты что-то делать. Борти присматривать,
ловить рыбу или зверя. Добывать корни...
    - Ничего не знаю.
    - Вот  если бы я тебе поверил, - сказал с каким-то сожалением маленький
бортник.
    - Так что? - без особого любопытства спросил Сивоок.
    - А то, - ответил тот и отклонил лук в сторону.
    Сивоок  переступал  с  ноги  на ногу, ибо до сих пор еще боялся хотя бы
пошевельнуться, опасаясь, как бы глуповатый бортник не прошил его стрелой.
    - Знаешь, - сказал снова бортник, - тебя как зовут?
    - Говорил уже - Сивоок.
    - Хорошо.  У  тебя  и  верно  сивые  глаза.  Таких  я не видел никогда.
Видать,  не врешь, раз у тебя такие глаза. А я - Лучук, и отец у меня Лучук,
и  дед.  Потому что все очень метко стреляли из лука. И я. Хочешь, вон в тот
сучок попаду?
    - А ну, попробуй.
    Стрела  просвистела вверх и впилась именно там, куда указывал маленький
Лучук.
    - Ну? - спросил он.
    - Ладно.
    - Теперь видишь? Я тебя нарочно не задел.
    - Гм.
    - А ты не разговорчивый.
    - Да нет.
    - Знаешь, у тебя братья есть?
    - Сказал же: никого.
    - А у каждого должны быть братья.
    - Пускай.
    - У  меня  тоже  нет.  Знаешь.  -  Лучук  повесил свой лук на плечо, он
доставал  у  него  до  самой  земли.  Сивоок удивился даже, как мог парнишка
натягивать  тетиву.  - Ты уж неси свой цветок, а потом возвращайся ко мне, и
мы станем братьями.
    - А как это?
    - Ну,  просто  -  братья.  Всегда  вместе,  один  за  одного и один для
одного.
    - И что?
    - А потом удерем отсюда.
    - Куда же?
    - За пущу.
    - Я из пущи никуда не хочу, - сказал Сивоок.
    - Ну,  ты  приходи,  тогда  договоримся.  Я  тебе  расскажу.  Ты еще не
знаешь. Придешь?
    - Ну. - Сивоок думал. - Не знаю. Может, и не найду тебя.
    - Да что! Это так просто. Идти, идти - и выйдешь на нашу горку.
    Сивоок  немного  подумал  еще,  но  глаза  Лучука  сверкали так чисто и
честно, что он решил быть откровенным до конца.
    - У меня тур есть, - сказал он небрежно.
    - Тур? - недоверчиво подошел к нему Лучук. - Убил?
    - Живой.
    - Так как же он - у тебя? В пуще?
    - В пуще, но мой. Знаю, где лежит. Ранен.
    - Давай пойдем к нему. Ладно?
    - Когда я вернусь.
    - Ну, я буду ждать. Хочешь, я тебе подарю что-нибудь - стрелу или нож?
    - Не  нужно,  - ответил Сивоок, - все равно нечем заплатить за подарок.
Нет у меня ничего.
    - Э,  да  ты  ведь  голоден, - вспомнил Лучук. - Давай накормлю тебя. У
меня есть хлеб, а мед сейчас добудем. Но только приходи.
    - Приду, - пообещал Сивоок.
    - Обещать легко.
    Он  еще  не  знал  множества  вещей.  Не  видел больших городов, хотя и
догадывался  немного  о  них  со  слов  торговых  людей, которые приезжали к
Родиму.  Не  знал ни бояр, ни князей, ни императоров и почти не слыхал о них
и  не представлял, какая может быть связь между ним и далекими властелинами.
Самое  же  главное,  что  Сивоок совершенно не представлял, в какое время он
живет.  А  это были странные, смутные времена. Времена, когда люди созревали
быстро,   старились   рано,   времена,   когда  четырнадцатилетняя  королева
приказывала  задушить ночью своего шестнадцатилетнего мужа (слишком стар для
нее)  и  сама приходила в темную спальню, стояла на пороге в длинной льняной
сорочке,  держа  высоко  над  головой  свечу,  присвечивала  своей послушной
челяди,  чинившей расправу, скорую и беспощадную, и топала ногами: "Быстрее!
Быстрее!  Быстрее!"  Это  были  времена,  когда  одиннадцатилетние  епископы
посылали  бородатых миссионеров завоевывать для жестокого христианского бога
новые  пространства, заселенные дикими язычниками, и, сурово насупливая свои
реденькие  бровенки,  поглаживая  золотые  панагии,  украшенные  сапфирами и
бриллиантами,  слушали,  сколько непокорных убито, сожжено живьем, утоплено,
изрублено  и  сколько  покорено.  "Не  думайте, что я пришел принести мир на
землю; не мир пришел я принести, но меч"*.
    ______________
    * Евангелие от Матфея, 10, 34.
    Это  были  времена,  когда  никто  никому  не  верил,  когда  вчерашний
союзник,   получив   плату,  сегодня  выступал  против  тебя,  когда  князь,
поклявшись  на  кресте  перед  другим князем в том, что будет соблюдать мир,
улучив  удобный  момент,  отрубал  мечом  голову  тому,  с  кем  только  что
поцеловался.
    Была  ли  тогда  любовь, в том темном и мрачном веке? Наверное же была,
но  пряталась  далеко и глубоко в дебрях, да так и осталась непрослеженной и
незамеченной,  и  ни  один  летописец  или  хронограф не зафиксировал ничего
светлого,  нежного,  человечного,  а только кровь, развалины, предательство,
коварство.
    "Ибо  я  пришел  разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и
невестку со свекровью ее"*.
    ______________
    * Евангелие от Матфея, 10, 35.
    И  кто  бы  мог  увидеть,  как  маленький  мальчик,  в безбрежной своей
наивности,   после   многодневных   блужданий  в  дикой  пуще  несет  оттуда
удивительно  синий  цветок в окруженный высоким частоколом, мрачный двор, из
которого  с  трудом  сумел  убежать.  Возвращаться добровольно в неволю ради
какого-то цветка? Зачем? И кому нужны цветы в такое безжалостное время?
    Но,   видимо,   когда  творишь  добро,  не  думаешь  об  этом.  Заранее
обдумывают лишь подлость.
    Сивоок  пообещал  Величке, - значит, не мог не выполнить свое обещание.
А  почему  обещал,  почему  такая  глупая  прихоть: принести цветок из лесу,
тогда как у Велички вон какое множество маковых цветов в огороде?
    Разве  он  знает?  Впервые  встретил  девочку,  непостижимое  существо,
похожее  чем-то  на  тех  глиняных  божков,  которые изготовлял дед Родим. И
волосы  у  нее  необычные,  и голос, и походка. Ходила она так: руки опущены
вниз,  а  ладони  выгнуты и пальцы растопырены, словно она боится чего-то, и
глаза  то  и дело бегали за руками, за каждым пальчиком. Так, словно не идет
она,  а  собирается  вот-вот взлететь, потому что ей здесь неинтересно. А он
хотел  задержать  ее  на  земле.  Не  было  у  него  для этого ничего, кроме
увиденного когда-то в пуще синего цветка.
    Он  ходил  вокруг плотного частокола, пытаясь отыскать хотя бы щелочку,
чтобы  протиснуться  во  двор  и  выследить  Величку,  спотыкался  в увядших
ромашках,  с  сожалением  посматривал на свой цветок, который мог увянуть от
жаркого  солнца,  и,  утратив  надежду  найти  выход, стал потихоньку звать:
"Величка, Величка!"
    Долго  ходил, звал и не услышал, как тайком стукнули запоры на воротах,
без  скрипа  разъехались  тяжелые  половинки,  создавая  узкую  щель, сквозь
которую  мгновенно  протиснулись  Ситник  и Тюха, не видел, как они побежали
вдоль  частокола  в  разные  стороны, он продолжал кричать свое "Величка!" и
прислонялся  ухом к нагретым солнцем дубовым бревнам, когда мелькнуло у него
перед  глазами неуклюжее, мохнатое, ненавистное. Он отпрянул от Тюхи и резко
повернулся,  чтобы  убежать  в другую сторону, а там, растопырив руки, будто
собираясь   ловить   петуха,  раскорячился  веселый  Ситник,  истекая  потом
торжества и удовольствия.
    От  неожиданности  Сивоок  застыл  на  месте.  Он  остановился почти на
неуловимый  миг, но и этого оказалось достаточно для Тюхи, который навалился
сзади  на хлопца, подминая его под себя. Сивоок собрался еще с силами, чтобы
вырваться  из  медвежьих  лап  Тюхи, но отскочить хотя бы чуточку в сторону,
где  бы  уже  никто не догнал его, он не успел, потому что подбежал Ситник и
навалился  на  него  своим  тяжелым,  жирным телом. Разъяренный Тюха в своей
рабской  услужливости  снова  вцепился  в подростка, рвал на нем корзно, бил
куда попадет, брызгал бешеной слюной.
    Синий  цветок  лежал  среди  присушенных солнцем ромашек, я его топтали
босые  ноги  Тюхи  и  ноги  Ситника,  обутые  в добротные кожаные постолы, -
топтали безжалостно, с наслаждением.
    - Величка!  -  закричал из последних сил Сивоок, еще пытаясь вырваться.
- Величка-а!
    Они  еще  били  его,  уже  повалив  на землю; возможно, теперь он своим
телом   прикрывает   тот   синий  цветок,  беспомощный,  никому  не  нужный,
наивно-смешной  синий  цветок, о котором хлопец, быть может, и забыл, потому
что  помнил  еще  только  про  Величку, пробивалась эта память сквозь удары,
сквозь боль, сквозь издевательство.
    - Величка-а!
    И  тогда случилось чудо. Оно налетело из-за изгиба частокола, сверкнуло
золотом  волос,  белыми  ножками  и  ручками,  оно  подбежало к разъяренным,
запыхавшимся,  одичавшим,  ударило  маленькими  кулачками  по  толстой спине
Ситника,   заплакало,   закричало:  "Пустите,  пустите  его!"  Ситник  хотел
оттолкнуть  ребенка,  он  небрежно  отодвинул  девочку  толстой рукой, тогда
Величка  вцепилась  зубами  в  его  палец,  Ситник  взвыл от боли, попытался
выдернуть  палец,  но  острые  зубы еще глубже впивались в его тело, и тогда
он,  не  задумываясь,  ударил  девочку свободной рукой, а Сивоок в это время
пытался  подняться, - если бы только ему удалось встать на ноги, да еще если
бы  он  был хотя бы на два-три года старше, чтобы он мог осилить этих обоих,
о, если бы!
    Но  Тюха  сгреб  его  снова,  налегая  на  спину; Сивоок только и успел
направить  голову  навстречу  толстяку  Ситнику,  который,  расправившись  с
дочерью,  снова  возвращался  к  несчастному  хлопцу;  и  то ли сам Ситник с
разгону  натолкнулся  животом  на  голову  парня,  то  ли Сивоок сумел резко
двинуть  головой  вперед, а только толстяк удивленно икнул, пустил глаза под
лоб,  пробормотал: "Убил!" - и мягко осел назад. Тюха прижал Сивоока к земле
и  стал  ждать,  что  будет  дальше, но тут снова подбежала Величка, которую
отец  оттолкнул  было  прочь:  не  заметив,  в каком состоянии отец, Величка
снова  бросилась  на  него,  снова впилась зубами в его руку, и боль вернула
толстяку  сознание,  он  замахал рукой, отбиваясь от Велички, быстро вскочил
на ноги, заревел Тюхе: "Тащи его в яму!"
    Так  Сивоок очутился в яме, вырытой в углу Ситникова дворища, прикрытой
сверху толстыми бревнами, еще и придавленными тяжелым камнем.
    Кувшин  с  водой и жесткая просяная лепешка - вот и все, что ему иногда
подавал  Тюха  со  злорадным  посапыванием:  он  рад  был  иметь товарища по
кабале,  к  тому  же  товарища  еще более униженного, опущенного уже и вовсе
низко.  Сивоок  не  разговаривал  с  ним. Да и какой смысл. Тот, кто помогал
забросить  тебя в яму, и пальцем не пошевелит, чтобы ты оттуда выбрался. Это
уж так. Большой мудрости тут не нужно.
    Сначала  Сивоок пробовал вести счет дням и ночам, ибо сквозь щели между
бревнами  светило  солнце,  и  он даже пытался подставлять под узкие лучи то
руку,  то лицо, но вскоре сбился со счета, потому что долго сидел, солнце на
небе  исчезло,  пошел  дождь,  в  яме захлюпала вода, ему негде было на ночь
прилечь, и он по-настоящему затосковал.
    Вот тогда и пришла к нему Величка.
    - Сивоок!  -  позвала  она  тихонько,  видимо, остерегаясь, чтобы ее не
услышал отец. - Ты там?
    - Тут, Величка.
    Она заплакала.
    - Не плачь, - сказал он.
    Она заплакала еще сильнее.
    - Я принес тебе синий цветок, - сказал он.
    Она продолжала плакать.
    - Но они отняли, - сказал он.
    Она только и могла, что плакать.
    - Не плачь, а то и я заплачу, - сказал он.
    Тогда она перестала.
    - Вот я выберусь отсюда и принесу тебе цветок непременно, - сказал он.
    - Тут такие тяжелые бревна, - снова заплакала Величка.
    - Это ничего, - сказал он.
    - Я принесла тебе хлеба и вепрятины, но бревна такие тяжелые...
    - Не беда, - сказал он.
    - Я и завтра приду. - Она не переставала плакать.
    - Буду ждать тебя, - сказал он.
    Возможно,  она  и  пришла, но Сивоока в яме уже не застала. На рассвете
его  вытащили  оттуда  Ситник  и  Тюха,  крепко  связали  сыромятным ремнем,
подвели  к  знакомому уже возку, на котором теперь темнела небольшая лубяная
будка.  Сивоока затолкали в возок, впереди сел Ситник, прячась под лубом, по
которому  тарахтел  крупный  дождь;  Тюха  открыл  ворота,  и  снова  хлопец
почувствовал  свободу.  Правда,  у  него были связаны руки, он был голоден и
изнурен  без  меры;  и  без того промокший, он и дальше мок под безжалостным
дождем,  потому  что  места  под навесом хватило для одного лишь Ситника, но
все  равно  для Сивоока это уже была свобода, ибо он не сидел больше в яме и
вырвался  из дубовых объятий ужасного частокола. Он был настолько обрадован,
что  даже не подумал, - куда и зачем везет его Ситник, но хотя бы и подумал,
то  все  равно  ни  за  что  не  мог бы отгадать, потому что в детской своей
наивности,  которую в нем изо всех сил поддерживал честный Родим, Сивоок и в
мыслях  не  мог  допустить,  что  на  той  великой  и  вольной земле, где он
вырастал,  могут  продавать  людей  за  серебряные  гривны точно так же, как
продавал когда-то Родим горшки и глиняных богов.
    Но  при всем том, что Сивоок ничего не ведал о своем будущем, он хорошо
уже  знал,  что  ждать  добра  от коварного Ситника ему не следует, и вскоре
после  выезда радость от созерцания свободных просторов сменилась в сознании
хлопца  тревогой,  он двигался в телеге, то одним, то другим плечом старался
вытереть  смачиваемые  беспрестанно  дождем  щеки  и вот так, шевелясь, стал
чувствовать,  что  сыромять  у  него  на руках намокает все больше и больше,
становится  скользкой,  и  кажется,  стоит  лишь  малость  напрячься  - и ты
высвободишься.  Сивоок дернулся раз-другой, чуть было не утратив равновесия,
качнулся в сторону Ситника, тот заметил возню хлопца и засмеялся:
    - В буду хочешь? Ничего, покупайся на дождике, смердишь вельми.
    Сивоок  молчал. Он притих, испугавшись, что медовар раскроет его тайное
намерение  - и тогда конец всем надеждам. Но как только проехали еще немного
и  Ситник,  вынув  из  сумки  огромный кусок копченки, начал аппетитно есть,
Сивоок  снова  принялся  за свое. Хотя сыромять была мягкой и скользкой, она
не  очень  поддавалась,  нужно  было  упорно  растягивать  узлы, а к тому же
приходилось  делать  это  тайком,  чтобы  не заметил Ситник. Правда, медовар
теперь  был  целиком  занят  едой, он смачно чавкал, сопел, отрыгивал, будто
жирный  гусак,  снова  откусывал  огромные  куски,  жадно глотал их, так что
Сивооку  видно  было,  как  после каждого глотка словно судорога проходит по
спине  Ситника, и хлопец еще больше ненавидел и самого Ситника, и то, как он
жрет,  ненавидел  запах  вепрятины,  от  которого кружилась голова. И Ситник
снова  что-то  почувствовал  неладное  - то ли неосторожное движение Сивоока
заметил,  то  ли услышал его вздох; он небрежно чавкнул через плечо толстыми
губами, с трудом проталкивая слова сквозь полный рот, пробормотал:
    - Не захотел слушать старших, жил бы себе с Тюхой. У меня хорошо.
    - Тюха-Матюха!  -  едва  не плача, ответил Сивоок, которому не хотелось
ни  единым  словом  обращаться  к  сытому медовару, но он не мог удержаться,
чтобы  не  выразить  свою  ненависть  и  к  нему,  и к его глупому холопу. -
Тюха-Матюха!  -  повторил  он,  считая,  что  нашел именно те слова, которые
наиболее сильно передают его ненависть и презрение.
    - Хочешь кусочек? - спросил подобревшим голосом Ситник.
    Сивоок   молчал.   Что  он  должен  был  ответить  на  это  откровенное
издевательство?  Но  Ситника  одолевала  доброта. Он порылся в сумке, достал
оттуда  кусок хлеба, ткнул его, не глядя, в рот Сивооку, поддержал, пока тот
откусил,  потом  точно  так  же вслепую подал ему кусок мяса, в которое зубы
хлопца вонзились уже с большей торопливостью, без малейших колебаний.
    - Вкусно, правда? - чавкая, спросил Ситник.
    - У-ум!  -  пробормотал  Сивоок,  делая вид, что удобнее усаживается, и
одновременно  изо  всех  сил  дергая левую руку из скользкой, будто лягушка,
сыромяти.  Рука  словно  бы  проскочила  сквозь  узел, но потом застряла еще
крепче,   однако  Сивооку  почему-то  показалось,  что  она  вот-вот  должна
выскользнуть, и он, не теряя времени, начал упорно тащить ее на свободу.
    - Слушал  бы меня, вот каждый день и имел бы полон рот такой вепрятины,
- продолжал Ситник. - Я добрый, хочешь еще?
    И,  не  дожидаясь ответа, снова подал Сивооку попеременно кусок хлеба и
кусок  вепрятины,  и зубы хлопца без дополнительных приглашений сделали свое
дело с такой быстротой, что даже сам медовар удивился и хихикнул:
    - Ой жрешь!
    А  у  Сивоока  уже  были  свободны  руки.  Правда, на правой еще висела
сыромять,  но  это  уже его не беспокоило. Теперь у него была другая забота:
прыгать  ли  с  возка  сразу  или  подождать,  пока  Ситник накормит его как
следует,  потому  что  голодное  его  молодое  тело  аж  стонало  от желания
насытиться.  Но дорога как раз проходила по вершине крутого косогора. Сивоок
понял,  что  лучше места не следует и ждать, и решительно сделал выбор между
волей  и  сытостью.  Он  наотмашь  огрел  Ситника мокрыми узлами сыромяти по
сытой  харе, выскочил из возка и покатился вниз, сопровождаемый разъяренными
плаксивыми выкриками медовара:
    - Ой, убил! Ой-ой-ой!
    Конь  испугался  крика  и  понес, Ситник раскричался еще больше, теперь
уже  от  ярости  на  беглеца  и  на  скотину,  но чем сильнее он кричал, тем
быстрее   нес   конь,   а   тем   временем  Сивоок  изо  всех  сил  бежал  в
противоположном  направлении.  На  пути  у  хлопца  попался  ручей  - Сивоок
перелетел  через  него, расплескивая во все стороны мутную воду; в размокшем
поле  чуть  было  не увяз, вовремя спохватился и бросился в обход, убегал от
Ситника,  прославляя  волю  и  проклиная  эту  голую, открытую для всех глаз
степь,  где невозможно найти укрытие от ненавистного медовара. Никогда он не
возвратится  сюда,  никогда! Не выйдет из пущи, останется там навсегда среди
могучих  деревьев, среди зверей, которые живут сами по себе и не мешают тебе
тоже жить, как ты хочешь.
    ...Лучук  уже  и  не  ждал  своего  товарища.  Был  он  ободран сильнее
Сивоока,  остатки  корзна,  висевшие  на его худеньких плечиках, намокли под
дождем,  и  теперь  стало  видно,  из  каких разноцветных лоскутов сшито его
одеяние:  кусок  полотна, обрывок начисто облезшей беличьей шкурки, какая-то
грязная  полоска, а там и вовсе лубок, вплетенный на спине. Вместо порток на
Лучуке  висели  смешные лохмотья, не прикрывавшие даже срама. Сивоок, хотя и
насквозь   промокший,  хотя  и  испачканный  в  грязь,  рядом  с  несчастным
бортником  выглядел  почти  богачом.  Еще  не  изношенные  шерстяные портки,
крепкие  кожаные  постолы,  корзно  из  хорошего тонкого меха поверх льняной
сорочки  -  все  это  еще  с  времен,  когда  был  жив  дед  Родим,  все это
приобретено  у  купцов,  все  такое, что пригодилось бы и на боярского сына.
Ну,  кое-где протерлось, кое-что разорвалось, износилось, однако не так, как
на Лучуке, ибо на том и рваться уже нечему было.
    - Стрелок,  а  не  можешь  добыть  себе  хотя бы на корзно, - засмеялся
Сивоок, шутливо подтолкнув товарища в плечо так, что тот чуть было не упал.
    - Э,  как  тут  раздобудешь:  я  подстрелю, а другие заберут, - ответил
тот.
    - Как это заберут? - Сивоок впервые слышал такое.
    - А  поборы  - не знаешь разве? Для князя, для боярина, а там воевода с
дружиной нагрянет, а там еще кто...
    - А если спрятаться?
    - Где же спрячешься?
    Это уже и вовсе обескуражило Сивоока.
    - Как где? - воскликнул он. - А в пуще!
    - Э-э,  -  сказал  Лучук,  шмыгнув  носом,  - в пуще найдут. Тут им все
известно. Где борти, а где ловы. Вот бы в поле. Там есть где спрятаться.
    - Но там же все видно!
    - Э,  поле  широкое,  там так затеряешься, что и боги не подстерегут. А
пуща  тесная.  От  одного  дерева  до другого пока перейдешь, а уже тебя там
кто-нибудь ждет. Бежим в поле!
    - Не  пойду,  -  сказал  Сивоок,  -  я  оттуда еле выбрался. Никогда не
вернусь.
    - Ну и дурак, - равнодушно сплюнул Лучук.
    - Давай я тебе покажу в пуще такое место, куда никто и не поткнется.
    - Где же это?
    - Там, где туры.
    - Туров тоже убивают. Еще и как.
    - Но  не  там. Потому что там их без счету. Растопчут - лишь прикоснись
хотя бы к одному...
    - И твой тур там?
    - Там. Только это далеко. Тебя не будут искать?
    - А кто меня будет искать?
    - Ну, отец.
    - А  он  каждый  день  молится: "А чтоб тебя зверь разорвал!" Тебя тоже
никто не будет искать?
    - Меня ищет Ситник, но я больше к нему не вернусь.
    Глупое  это было дело и ненужное. Но все равно им некуда было податься,
вот   они   и  побрели  неторопливо  в  глубь  пущи,  наслаждаясь  свободой,
представляя  себя  единственными хозяевами зеленого шума. Прекратился дождь,
пригрело  солнышко,  Лучук  подстрелил косулю, и Сивоок приготовил княжеское
жаркое.  Шли  дальше  и дальше, друг другу раскрывая лесные чудеса: то куст,
усыпанный  крупными  яркими ягодами, что были скрыты от постороннего глаза и
вспыхивали  множеством  солнц,  как  только  один из них поднимал прелестный
листик;  то  дикую  борть,  полную  ароматного  меда;  то теплое гнездышко в
синеве  высоких  невиданных цветов, то хитро устроенную нору дикого зверя; а
там   пошли  дубравы  с  ненасытными  табунами  вепрей,  озера,  застроенные
подводными  дворцами  бобров;  и  уже  на  какое-то  там  утро  их блужданий
открылись  просторные  поляны  с  купами деревьев и густыми перелесками и на
этих  полянах  -  коричнево-серые  подвижные горы и пригорки больших и малых
туров.
    Сивоок  умело  провел  Лучука  прямо  туда,  где  залег раненый Бутень,
тишина  там стояла такая, что хлопцу стало жутко: неужели старый тур погиб и
они  застанут  лишь  обглоданный  волками  костяк? Совершенно не прячась, он
быстро  тащил  Лучука  за  собой,  первым  проскочил сквозь кусты на круглую
поляну и попятился назад, чуть не вскрикнув от неожиданности.
    На  изрытой  и вытолоченной до основания поляне темной горой возвышался
Бутень,  крепко  увязнув коротенькими ножками в мягкой земле. Он стоял боком
к  Сивооку  и,  наверное, спал, потому что не заметил хлопца, и только это и
спасло  маленьких бродяг. Они изо всех сил помчались назад в кусты, но и тут
их   подстерегала  беда,  потому  что  кусты  с  другой  стороны  затрещали,
застонала  земля,  послышалось  нетерпеливое  сопение, могучая огненно-рыжая
туша,  дыша  на  хлопцев  жаром нетерпения, проламливалась прямо на поляну к
Бутеню, и Сивоок едва успел оттолкнуть в сторону товарища.
    Рудь мчался к Бутеню.
    То  ли  он  уже  бывал  здесь, потому что мчался с такой уверенностью и
быстротой,  то  ли уже мерились они снова и снова силой со старым туром, тут
или  там,  на  широком  раздолье  среди трав и деревьев? То ли сам обнаружил
укрытие  Бутеня  и  теперь  добивал  старика,  пользуясь его немощью, или же
Бутень,  немного  придя  в себя после ранения, заманил сюда Рудя и попытался
проучить молодого нахала?
    Как  бы  там  ни  было,  но,  видимо,  те в первый раз они мерились тут
силами,  если  судить  по  тому,  какой Сивоок покинул эту полянку и в каком
состоянии застал ее теперь.
    Бутень  не  спал.  Вероятно,  он  давно  уже  почуял приближение своего
противника  и только прикидывался сонливым, на самом же деле напрягал каждую
мышцу  своего  могучего  тела.  Опыт  подсказал ему даже, откуда нужно ждать
Рудя,  и  он  направил  свои  ужасающие  рога  точно  в  ту  сторону, откуда
приближался  враг.  И как только Рудь выскочил на поляну, Бутень, почти и не
сдвинувшись  с  места,  сразу  же  поймал  его  на  рога, не дал уклониться,
заставил  идти в схватку лоб в лоб. Получилось так, что у Рудя туловище было
чуточку  снесено  в  сторону,  поэтому  он  вынужден  был выпрямиться, чтобы
пустить  силу  на  силу.  Пока же передвигал задние ноги, ослабил напор, чем
немедленно  и  воспользовался  Бутень.  Он оттеснил Рудя назад, тот зачастил
ногами,  начал  отступать,  отступать и, вероятно, позорно бежал бы, если бы
вдруг  не  уперся  задом  в  толстую  ольху,  росшую на опушке поляны. Ольха
сдержала  отступление  Рудя,  он  попытался  даже  перейти в наступление, но
Бутень  не  ослаблял  натиска, он двигал и двигал вперед, одновременно следя
за  тем,  чтобы Рудь не увернулся из-под его рогов, горы мышц на шее и холке
Бутеня  как  бы  нарастали  в твердой окаменелости и давили, давили Рудя, не
давая  тому  ни  времени,  ни  возможности  выпрямиться.  Конечно же Рудь не
сдавался  сразу.  В  его  молодом теле собралась уже незаурядная сила, кроме
того,  на  его стороне было преимущество в первом поединке, когда именно он,
а  не  Бутень нанес удар своему противнику. Тут он не мог свободно отскочить
и  снова  ударить  рогами,  зажатый  в  узком  месте,  но  и сломить себя не
позволял,  он  также напрягал свою шею, затвердевшую, как дуб, затвердевшую,
быть  может,  даже  сильнее,  чем  у  Бутеня, хотя у старого тура и была она
вдвое  толще.  Видимо,  надеялся  еще  Рудь  и на то, что в его молодом теле
больше  выдержки, чем у старого тура, у которого еще не зажили раны. Главное
для  него  было - выдержать этот первый каменный натиск Бутеня, не уступить,
не согнуть шею, ибо тогда гигантские рога Бутеня пронзят его насквозь.
    А  поскольку  натиск  старого тура не угасал, а все увеличивался, Рудь,
топая  передними  ногами, постепенно все больше и больше изгибался в хребте,
уже  его  спина  изогнулась  до  предела,  уже  передние  ноги ближе и ближе
подтягивались  к  задним,  уже  и  шея  согнулась вниз, как будто Рудь хотел
спрятать  голову между передними ногами; теперь молодой тур весь свертывался
в  огромное, упругое кольцо мышц, которое вот-вот должно было распрямиться и
отбросить  старого  Бутеня  именно  в  тот  момент, когда Бутень израсходует
остатки  своих  сил.  От  невероятного  напряжения у Бутеня на икре треснула
корка,  которой  была  затянута  рана,  и красная рана появилась на мохнатой
ноге,  от  всего  его  огромного  тела  поднимался тяжелый пар, вытаращенные
глаза  лезли  уже  в разные стороны, как будто вот-вот должны были треснуть.
Однако  у  Рудя  дела  были и того хуже. От напряжения мелко дрожало все его
тело,  судорожно билась каждая мышца, каждая жилка, как-то странно вихлялись
ноги,  а  спина  напряглась  до  такой  степени,  что, казалось, вот-вот уже
должна была непременно переломиться прямо посередине.
    И  именно  в тот момент, когда казалось, что Рудь сломится, как усохший
ствол,  он  последним  усилием  вывернулся в сторону и грузно упал в болото.
Бока  у него ходили ходуном, а рыжая шерсть промокла насквозь, из раскрытого
рта высунулся бессильный, потемневший язык.
    А  Бутень стоял над своим поверженным врагом неподвижный и равнодушный.
Не  добивал его и не отходил от него, будто хотел до конца насладиться своей
победой.  На  самом  же  деле застыл он от предельной исчерпанности сил. Мог
лишь удержаться на ногах - вот и все.
    И  это  длилось  довольно  долго.  Один  лежал,  тяжело  дыша, а другой
неподвижно  возвышался  над  ним, страшный лишь своим видом, будучи на самом
деле  тоже  бессильным.  Потом  Бутень,  которому  негоже было выдавать свою
исчерпанность,  все  же нашел в себе силы шагнуть в сторону, к луже с водой,
неторопливо  нагнул  туда  морду, долго пил и, грозно зарычав, побрел сквозь
кусты  к  своему  племени,  которое,  вероятно,  с  радостью  воспримет  его
возвращение.
    А  Рудь  еще  некоторое время полежал, а потом чуточку подвинул голову,
ибо  на большее не хватило силы, вытянул еще дальше язык, загнул краешек его
ковшиком  и  начал  по-собачьи хлебать воду из той же лужи, в которой утолил
свою  жажду  Бутень.  Он  хлебал долго и тяжело, с большими передышками, ибо
даже  на  такую  простую  вещь  был  неспособен. Сивоок тихо толкнул Лучука,
показал глазами: айда.
    Когда  они  изрядно  отошли  от  места  схватки  туров,  Лучук сказал с
сожалением:
    - Здорово  же  он  язык высунул! Так и хотелось подскочить да отмахнуть
его ножом! Вот бы зажарили!
    - Ох и глупый ты, - незлобиво сказал Сивоок.
    - Я старше тебя на три лета, - обиделся Лучук.
    - А ума нет.
    - Зато у тебя ум - носить цветы из пущи.
    - А  что, - вспыхнул задетый за живое Сивоок, - носил! Хочешь - еще раз
понесу!
    - Чтобы снова попасть в яму?
    - А  я  хитрее  буду.  Переброшу  Величке цветок через частокол - вот и
все.
    - Как же ты перебросишь?
    - А так: я могу бросить камень дальше всех.
    - Зачем  же  тебе камень? Можешь прицепить свой цветок к моей стреле, я
и заброшу его за частокол. Я все могу.
    Сивоок  тепло  взглянул на своего товарища, с которым минуту назад чуть
было не рассорился.
    - А  потом  пойдем дальше, - сказал он. - Пускай Величка думает, откуда
упал на нее цветок.
    - А ежели его найдет Ситник? - спросил Лучук.
    - Так пускай подумает, откуда упала на него стрела.
    - Все равно хорошо! И пойдем дальше в поле!
    - А потом в пущу.
    - А потом полем.
    - И пущей!
    ...Только  и  следу  от  них  было,  что  удивительная стрела посредине
Ситникова двора с прицепленным к ней синим цветком из глубочайшей пущи.
                                 1941 год
                               

ОСЕНЬ. КИЕВ


                                                        ...Мы готовы начать
                                                  заново завтра и ежедневно
                                                        ту же самую веселую
                                                                  карусель.
                                                                  П.Пикассо
    Профессор   Адальберт   Шнурре   любил   точность.  Он  гордился  своей
точностью.  По  нему  можно  было  проверять хронометры, как когда-то жители
Кенигсберга  проверяли их по Канту. Он появлялся на плацу концлагеря ровно в
десять  минут  десятого.  Правда,  название "плац" мало подходило к грязному
пустырю,  но,  во-первых,  пустырь  умело  опутан  двумя  рядами  новенькой,
изготовленной  на  далеких  рейнских заводах колючей проволоки, а во-вторых,
на  той  части  пустыря,  которая имела покатый склон к бесконечным киевским
оврагам,  к  моменту  приезда  профессора лагерная охрана всегда выстраивала
всех  заключенных,  несмотря  на  их возраст, пол и состояние, в котором они
пребывали,  а следует добавить, что большинство из тех, кто попал за колючую
проволоку  этого  киевского  концлагеря, находились в том состоянии, которое
непременно  должно  было  бросить  их  вниз,  в  яры,  где  уже  целый месяц
методически выстукивали пулеметы.
    Гефтлингов,  то  есть  заключенных,  выстраивали на плацу в девять утра
для  апеля,  проще  говоря  -  проверки.  Немцы не торопились. Погода стояла
дождливая,  золотой  киевской осени, о которой так много они были наслышаны,
в  этом  году  почему-то  не  вышло,  рано начались холода, облетела листва,
клубилось  серыми  тучами  небо.  Вставать  на  рассвете в такую непогоду не
хотелось,  поэтому  и  гефтлинги  могли  бы поспать до девяти, особенно если
принять  во  внимание,  что в грязи, под открытым небом, не очень наспишься,
хотя и небо над тобой, и земля под тобой словно бы и твои, родные.
    Апель  длился долго - полчаса, а то и час. Пересчитывали по десять раз,
придирались,  кого-то  били, кого-то выставляли в отдельную шеренгу, которая
должна  была  уже сегодня отмаршировать в яры (а кто сам не мог маршировать,
того   транспортировала   автомашинами,   ибо   завоеватели   были  богатые,
цивилизованные,    до    предела    оснащенные   машинами   и   техническими
приспособлениями),  крутили  и  вертели измученных людей, всячески оттягивая
тот  желанный  для  всех  заключенных момент, когда гнали их "на кухню", где
мордатый  повар  тяжелым,  на  длинном  держаке черпаком (чтобы удобнее было
бить   непослушных  по  голове),  стоя  на  своем  поварском  троне,  нальет
отвратительной  баланды  каждому:  кому  в жестянку из-под консервов, кому в
котелок,  кому  в  кастрюльку, предусмотрительно захваченную из дому, кому в
кепку,  а  кому  и просто в ладони, ибо посуда здесь ценилась выше золота, и
уж  если  ты  не  имел  посудины, то и не мог ее иметь ни за какие богатства
мира.
    Но  с  того  момента,  как профессор Адальберт Шнурре стал появляться в
лагере   ровно   в   десять  минут  десятого,  лагерной  охране  приходилось
заканчивать  апель  за  десять  минут,  ни  на  секунду  позже,  потому  что
штурмбанфюрер  Шнурре  любил  точность  и  за  малейшее  отступление  от нее
требовал  строжайшего  наказания,  а  штурмбанфюрера Шнурре боялись все - он
выполнял  в Киеве очень важное поручение, - следовательно, имел чрезвычайные
полномочия.
    Хотя,  если  говорить  правду,  профессор  Шнурре  все  же  давал своим
соотечественникам  еще  две-три  минуты  на завершение хлопотных проверочных
дел,  ибо,  придя  на  середину  плаца,  представлявшую  собой самый высокий
пригорок  на  этом  огороженном  проволокой  клочке киевской земли, разрешал
себе  немного  полюбоваться  живописным горизонтом, который даже он, опытный
искусствовед, не знал, с чем сравнить.
    Волнисто  поднимались мягкие киевские горы, разрезанные покатыми ярами,
и  каждый  такой  изгиб  был обозначен удивительным храмовым сооружением: то
Андреевская  чудо-церковь  на краю Старокиевской горы, то, будто поднявшееся
из  глубины  тысячелетий  византийское  видение,  Денисовский  монастырь, то
скрытая  в  расселине  яров,  у  самых  ног  профессора Шнурре, Кирилловская
церковь,  а  дальше,  за  Подолом и Куреневкой, за покрытой низкими осенними
тучами  старинной  Оболонью,  сталисто  сверкал  Днепр и угадывалась светлая
Десна,  сливавшаяся  здесь  со  своим  древним  отцом. Какое чудо! Профессор
вздыхал  от  растроганности,  доставал  платочек,  вытирал лицо, собственно,
хотел  вытереть  только  глаза,  но  не  мог же он выдавать перед всеми свою
растроганность, уж лучше сослаться на влажность утренних киевских туманов.
    Пока  штурмбанфюрер  Шнурре  любовался  пейзажем, его денщик расставлял
походный  парусиновый  стульчик  и,  застыв в положении "смирно", ждал, пока
начальство  сядет,  а  переводчик, молодой стройный зондерфюрер с нахальными
глазами,  скрытыми  за  стекляшками пенсне, откашливался, прочищая горло для
затяжного разговора.
    Профессор,  а  одновременно  и  штурмбанфюрер,  Шнурре  садился,  кивал
денщику,  благодаря  за  стульчик  и  подавая  знак,  что  тот  может стоять
"вольно",  мило  улыбался  переводчику и произносил каждый раз одно и то же:
"Альзо, майне дамен унд геррен", что означало: "Итак, мои дамы и господа".
    Потом  еще  он  спрашивал, на чем они остановились, так, словно все это
происходило   в   университетской   аудитории   и  перед  ним  были  веселые
студенты-бурши,  а  не  замученные,  умирающие заключенные. Никто не отвечал
профессору  Шнурре,  да  он  и  не  ожидал ответа, сам хорошо помнил, на чем
остановился  прошлый  раз,  и  поэтому,  выждав  для приличия минуту-другую,
продолжал каким-то булькающим голосом свои удивительные лагерные чтения.
    Первая  фраза  была  всегда одна и та же: "Как утверждал мой постоянный
киевский корреспондент, профессор Гордей Отава", далее начинались вариации:
    - Как   утверждал  мой  постоянный  киевский  корреспондент,  профессор
Гордей  Отава,  исторический процесс развития искусств должен представляться
нам   чем-то   словно   бы   нанизанным   на   единый   стержень  равномерно
эволюционизирующей   "художественной   воли",   какого-то  последовательного
стилепреобразования,   какой-то   этнографической  формулы,  которая  всегда
сохраняет  в  себе  элементы  неисчезающей  традиции.  Как  люди  передают в
наследство  своим  детям  все  лучшее,  что  у  них есть, но одновременно не
разрешают  детям  не  быть  похожими  на  себя,  так  и  искусство  в  своем
непрерывном  развитии всегда опирается на какие-то непоколебимые основы, и в
нем  всегда  можно  найти  архетипы,  как  находим мы ядро в каждой ореховой
скорлупе, если, конечно, орех не испорчен.
    Конечно,  эти  взгляды  не  новые,  уже  мой соотечественник, Вельфлин,
который  фактически  первым создал научно последовательную историю искусств,
своим  научным  методом,  опирающимся  на  сравнение  элементов  и  структур
художественных   произведений,   невольно   наталкивал  на  идею  непрерывно
эволюционизирующего  искусства. На профессора Отаву, думаю, как на яростного
материалиста,  оказал  влияние и Чарльз Дарвин с его теорией возникновения и
развития  видов.  Я примитивизирую, но прошу понять меня правильно: в данном
случае  я  не  пытаюсь унизить профессора Отаву, а только доискиваюсь корней
его  ошибочных  взглядов.  А  что такие взгляды ошибочны, показывает даже не
история, в которую сейчас не время углубляться, а сама жизнь.
    Прав   был  Дильтей,  который  высмеивал  мнимое  постепенное  развитие
искусства,  ставшее  в  конечном  итоге (цитирую по памяти, поэтому возможна
неточность)   "изобретенной   в   голове  искусственной  логической  пряжей,
повисшей  в  воздухе  и  лишенной  почвы".  Искусство  развивается скачками:
созданное  сегодня  может  быть абсолютно непохожим на то, что творилось еще
вчера.  Новые  общественные  формации, приходящие на смену старым, требуют и
совершенно  нового  искусства.  Победа  нового строя ставит перед искусством
новые  задачи. Кто-то хочет возразить? Но ведь это же так очевидно. Мы будем
брать   примеры   из  современности.  В  Европе  установлен  новый  порядок,
принесенный  в некогда отсталые страны и земли доблестными солдатами фюрера.
Что мы имели здесь, и что имеем теперь, и что предполагаем иметь в будущем?
    Профессор  Шнурре  закрыл  глаза.  Разрисовывал  будущее  искусство при
"новом порядке", который будет господствовать в Европе.
    - Какая   тут   эволюция?   Какая  постепенность  развития?  Долой  все
пережитки,  называющиеся  традицией!  Мы  должны  заявить,  что  от рождения
Иисуса  Христа в мировом искусстве господствовала лишь одна традиция, и та -
еврейски-упадочническая.   Наконец  мы  можем  очистить  искусство,  создать
совершенно   новое,  по-настоящему  высокое,  невиданное.  Кто-нибудь  хочет
возразить?
    Конечно,  каждый  из  них  мог  бы возразить. Хотя бы ссылаясь на имена
великих  немцев,  известные  всему  человечеству.  Хотя бы указав профессору
Шнурре   на  невероятную  путаницу  в  его  разглагольствованиях.  Хотя  бы,
наконец,  плюнув  ему  в  рожу  уже  только за одно то, что он надел на себя
мундир  штурмбанфюрера  (ибо  никто  не  знал еще и о тайной миссии Шнурре в
Киеве).
    Но  эти  измученные,  голодные,  затравленные,  отданные на истребление
люди,  стоявшие  перед  профессором  Шнурре,  думали  в эти минуты о другом,
сосредоточивались  вовсе  не  на  абстрактных  теориях,  а  прежде  всего на
решении   обнаженного  своей  жестокой  откровенностью  вопроса:  кто  кого?
Сердцем  чувствовали,  что фашисты будут разгромлены, верилось только в это,
жилось  только  этой  надеждой,  а  ужасное  бытие  наталкивало на отчаянную
утрату  веры, а в ярах не прекращалась адская трескотня пулеметов-палачей, а
великие   армии  куда-то  откатывались  и  откатывались  на  восток,  и  уже
оккупирована была почти вся Украина и фашисты подходили к Москве.
    Кроме  того,  всем  было  известно,  что  собрали их здесь вовсе не для
дискуссии  с  фашистским профессором на тему из истории искусств, а с твердо
определенной  целью.  Этой целью было: отыскать среди них, выделить из общей
толпы,  из  их  на  первый  взгляд  очень  однообразной,  а  на  самом  деле
разнообразной,  как  всякая  человеческая, среды киевского профессора Гордея
Отаву, который почему-то срочно понадобился оккупантам.
    За  несколько  дней  до  этого их собирали не раз и не два, и начальник
лагеря,  внешне равнодушный, атлетически сложенный офицер, через переводчика
обращался  к  ним  с  такими  словами: "Среди вас находится профессор Гордей
Отава.   Предлагаю   профессору   Отаве   объявиться   лагерному  начальству
добровольно,  при этом обещаю ему сохранение жизни и вполне цивилизованное с
ним   обращение".   Когда   же  профессор  Отава  не  откликнулся  на  такое
предложение,  обращение  к  узникам  обрело  иную  форму:  "Тот,  кто выдаст
лагерному  командованию  профессора Отаву, будет получать улучшенное питание
и  будет  переведен  в  лагерь,  где  есть теплые сухие бараки и постель для
спанья".
    Итак, покажи профессора Отаву - и будешь спать на мягком!
    Однако  любителей  мягкого и сладкого сна что-то не нашлось. Получалось
как-то  так,  что  те,  кто  знал  профессора  Отаву,  не имели ни малейшего
намерения  выдавать  его  фашистам,  а если, возможно, и были в лагере люди,
которые  могли  бы  попытаться выменять лишнюю порцию баланды на профессора,
то  они  ни  сном  ни  духом не ведали, где здесь может скрываться настоящий
профессор,  среди этих немытых, небритых, изможденных оборванцев. А может, и
не  нужно  так  плохо  думать даже о двух-трех из всех заключенных. Ибо хотя
люди  не  святые  и  всяк  хочет  жить,  но  дело с выдачей профессора Отавы
обретало  значение  высшего  принципа,  это была едва ли не единственная для
всех  брошенных  за  проволоку  возможность  доказать  врагу свою твердость,
непоколебимость и, если хотите, презрение.
    Не   дождавшись  ничего  от  своих  узников,  комендант  точно  так  же
равнодушно  дал  время  для  размышления  до  обеда, пригрозив, что в случае
молчания   он   расстреляет  каждого  десятого.  Однако  это  его  заявление
встречено  было  почти  скептически,  если  можно  вообще говорить о наличии
такого  чувства  в  душах измученных и внешне сломленных людей, - коменданту
казалось  даже, что он улавливает то тут, то там улыбки на изнуренных лицах,
и  он  понимал,  что  они  все  прекрасно знают, знают его бессилие что-либо
сделать  с  ними,  чем-либо  запугать их, ибо разве же можно запугать людей,
которые  уже умерли, а все они считали себя мертвыми с той минуты, когда был
захвачен  их  великий город, а сами они были брошены сюда либо сразу загнаны
в глинища яров и расстреляны.
    И  как  ни  пытался  комендант  казаться равнодушным, но не удержался и
тихо  ругнулся, вспомнив святое распятие и еще какое-то довольно абстрактное
понятие,   ибо  очень  хорошо  понимал,  что  даже  свою  теперешнюю  угрозу
осуществить  не  сможет и не расстреляет ни десятого, ни сотого, и вообще ни
одного  из  этого  лагеря  до  тех  пор,  пока  не  выудят отсюда проклятого
советского   профессора,   который  так  срочно  понадобился  штурмбанфюреру
Шнурре,   прибывшему   в   Киев   с   чрезвычайными  полномочиями  во  главе
таинственной эсэсовской команды.
    И  потому,  что профессор Отава не был найден ни до обеда, ни до самого
вечера,  ни  ночью,  хотя  заключенных держали до утра на ногах, не разрешая
никому  даже  присесть,  штурмбанфюрер  Шнурре  появился  ровно через десять
минут  после  начала  апеля, чтобы продемонстрировать свой собственный метод
розыска  профессора  Отавы,  которого  он, к огромному сожалению, никогда не
видел, но которого очень хорошо знал.
    Так  начались  странные  лекции  профессора  Шнурре  на  темы  о  путях
развития  искусства  перед  заключенными  киевского  концлагеря осенью сорок
первого года.
    Если  бы  Адальберт  Шнурре  попытался  читать свои лекции на пустынном
берегу  бушующего  моря,  то  и  тогда  он  мог бы надеяться на какой-то там
отзвук,  ибо  не все его слова тонули бы в разъяренной стихии: все-таки море
что-то    отбрасывало   бы   и   назад.   Если   бы   он   выкрикивал   свои
разглагольствования  прямо  в  глухую  каменную  стену,  то, согласно закону
отражения,  его  крик  возвращался  бы  к  нему,  пускай  и  в  искаженном и
деформированном  виде.  Если  бы кричал он в ночное безмолвное небо, то небо
возвратило  бы  его  выкрики  земле,  а земля прикатила бы их к профессору в
виде эха.
    Но  такой  презрительной глухоты, какую демонстрировали эти люди к речи
профессора, никто не нашел бы ни в живой, ни в неживой природе.
    Они  стояли не мертво - внимательный профессорский глаз это отмечал. То
какое-то  покачивание  время  от  времени  проносилось  по неровной шеренге,
словно  перекашиваемой от боли, и тогда Шнурре знал, что вызывали это не его
высокие  теории,  а  нечеловеческое  изнурение,  и  где-то  в глубине кто-то
должен  был  упасть  на  землю,  но  его поддерживали, одновременно пряча от
цепких  глаз  надзирателей  и  самого "лектора"; кто-то, уже и не скрываясь,
переступал  с  ноги  на  ногу, кто-то смотрел на затянутое облаками киевское
небо,  то  поворачивал  голову к ярам, где с самого утра безумолчно строчили
пулеметы.  Но все это безмолвно, никто не демонстрировал видимого невнимания
получалось  даже  как-то  так,  что  все  смотрели  на профессора Шнурре, не
спуская  с  него  глаз,  следовательно,  у  него  не  было никаких оснований
жаловаться  на  неблагодарность  аудитории,  его  лекции  не  прерывались ни
малейшим  инцидентом;  спокойным  голосом,  не  повышая  тона,  он отчитывал
очередной  кусок,  поднимался,  благодарил за внимание, денщик складывал его
стульчик,  переводчик  снимал  пенсне  и  протирал  стеклышки, и вся троица,
возглавляемая штурмбанфюрером, уходила, чтобы назавтра прибыть снова.
    Профессор  Гордей Отава тоже стоял в шеренге обреченных и тоже вынужден
был слушать бессмысленные лекции профессора Шнурре. Но слышал ли он их?
    Он,    как    и    все,    тоже    смотрел    на    одутловатое    лицо
профессора-штурмбанфюрера,  но  видел  не  белое  невыразительное  пятно,  в
центре  которого  шевелились  самодовольные  губы,  -  он  видел  Киев. Киев
окружал  его  со  всех  сторон,  он был в его кратких, прерывистых, страшных
снах   под  холодными  дождями,  он  был  сначала  великим,  теплым,  живым,
всемогущим  и  нерушимым,  как  стена  Оранты  в  Софийском соборе; казалось
Гордею  Отаве, что Киев еще простирает к ним свои руки и что поддерживает их
морально,  поддерживает  даже тогда, когда они уже падают, когда уже нет сил
поднять  измученное  тело  и  только  глаза  устремляются  вверх,  и ищут, и
спрашивают, и не верят: "Как же так? Почему?"
    Но  дни  двигались в неуклонной серости, тучи нависали над всем Киевом,
нависали  все  тяжелее  и  тяжелее,  и  в сердце профессора Отавы тоненькими
струйками  начало  прорываться отчаяние. Кто-то здесь уже был мертв: либо он
сам,  Гордей  Отава,  либо  весь  Киев,  потому  что  ни  один, ни другой не
приходили  на  помощь  друг другу, каждый боролся в одиночестве, быть может,
боролся с одиночеством, а может, и со смертью?
    И  когда  Адальберт  Шнурре  каждое  утро любовался завоеванным великим
древнеславянским  городом  и  растроганно  вздыхал в непередаваемом восторге
перед  живописностью  киевских  круч  и киевских соборов, Гордей Отава и его
товарищи переживали самые тяжкие минуты.
    Потому  что  тогда  Киев  казался  им великим, бесконечным кладбищем, а
храмы,  соборы,  монастыри  на  его подернутых дождливым туманом возвышениях
стояли  будто  часовни  печали,  и  кресты  на них - будто костлявые символы
смерти.
    Профессор  Шнурре мог видеть только то, что лежало перед глазами, ему и
этого  хватало  для  удовлетворения  чванливости победителя, и победителя не
простого, а с утонченными, высокоразвитыми художественными вкусами.
    А  Гордей  Отава  видел  весь Киев так, будто поднимала его дивная сила
над  городом,  но  все  покрывалось  для него серой мглой, все киевские горы
были  похожи  почему-то на Байкову гору, в четкой расчерченности центральных
кварталов  и в милой путанице маленьких улочек и переулков опять было что-то
от  кладбищенского  смешения  порядка с беспорядком, он невольно переносился
мыслью  то  к  той  аллее  Байкова  кладбища, где под черной каменной плитой
похоронен  его  отец  -  Всеволод Отава, а еще раньше на этом самом кладбище
нашел  свой вечный покой и дед Юрий, существовала неписаная традиция в семье
Отавы  -  называть  сыновей  только  славянскими  именами,  -  это шло от их
патриотизма.  Но  такой ли уж это признак патриотизма - непременно умирать в
том же самом городе и быть похороненным на том же самом кладбище?
    В  свои  сорок  шесть лет профессор Отава был далек от мыслей о смерти.
Теперь,   здесь,   в   оккупированном  и  растерзанном  Киеве  он  мог  быть
откровенным.  Не хотел умирать прежде всего потому, что у него был маленький
сын,  и  он просто не мог себе представить, что бы делал его Борис без отца.
Во-вторых  (а  может, именно это и было во-первых?), не хотел умирать просто
ради  самого  себя. Потому что хотел жить! Прежде всего жить, а уж потом все
остальное:  его  работа,  его теории, его мечты. Когда его неизвестно почему
схватили  и бросили за колючую проволоку, он сначала считал, что это ошибка.
Но  потом  понял, что все, кто с ним был, думают точно так же, и должен был,
как  человек  мыслящий,  признаться  самому  себе, что нет никакой ошибки, -
есть   жестокая   закономерность  войны.  Другое  дело,  что  сама  война  -
ужаснейшая  ошибка  человечества, но не здесь и не теперь доказывать кому-то
эту истину.
    И,  став  жертвой  стихийности,  профессор  Отава  на  долгое время сам
поддался  чувству неопределенности, он плавал в какой-то пустоте, из которой
не  видел  выхода,  с  абсолютнейшим  равнодушием  встретил  попытки  немцев
выудить  его  из  лагеря  для каких-то своих целей, и хотя это обещало, быть
может,  жизнь,  хотя  он мог таким образом уцелеть (предположительно, только
предположительно!),  -  не  откликнулся  и  даже мысленно дал себе обет, что
если  кто-нибудь  выдаст  его,  то  он  не  откроется  фашистам, даже будучи
распятым на кресте.
    Быть  может,  именно  поэтому  первые  два  или  три  дня  Гордей Отава
абсолютно  не  слыхал,  не  различал ни единого слова из "лекций" Адальберта
Шнурре.  Он  стоял  где-то сбоку, смотрел мимо профессора Шнурре, смотрел на
свой  Киев, и на устах его вырисовывалось нечто похожее то ли на боль, то ли
на  улыбку  от  дорогого  воспоминания,  то  ли  на  насмешку,  адресованную
человеку  в  эсэсовском  мундире, человеку, который перед войной, еще совсем
недавно,  называл  себя  профессором  и  с  непостижимым жаром ввязывался на
страницах научных журналов в острые дискуссии по вопросам искусства.
    Теперь  его  собственный  научный  спор,  который  он  вел  до  войны с
профессором  Шнурре,  казался  Гордею  Отаве  совершенно чужим, ненужным, он
стоял  где-то сбоку мертвым упреком, спор стал словно бы живым существом, он
обретал  то  вид грустной заплаканной женщины с беспомощно поднятыми руками,
то  становился  странным двухголовым существом, будто древняя Горгона, и эти
две  головы  пытались  загрызть  одна  другую, а рядом с этим овеществленным
спором  вставали  с  одной  стороны  вежливые  и  взаимно  предупредительные
профессора  Отава и Шнурре, в средневековых мантиях, отороченных горностаем,
будто  у  владык,  а с другой стороны тоже Шнурре и Отава, но уже в нынешнем
своем   состоянии,  уже  как  смертельные,  яростные  враги,  один  там,  на
возвышении,  охраняемый  силой  и  оружием,  а  другой  внизу,  брошенный  в
глубочайшие глубины, где жизнь граничит со смертью.
    А   когда-то   все   было  так  размеренно-корректно,  так  спокойно  и
неторопливо.  Их статьи поочередно появлялись в журнале, выходившем один раз
в  квартал,  то  есть  всего лишь четыре раза в год. Журнал, как большинство
сугубо   академических  немецких  изданий,  рассчитанных  на  всеевропейскую
аудиторию, имел название с непременным "фюр": "Цейтшрифт фюр..."
    Вот тебе и "фюр"... Спустить бы с тебя, гада, семь шкур!
    Кто  бы  мог  предвидеть,  что  дело  обернется таким странным образом?
Профессора   Отаву   даже   упрекали   в   том,  что  его  научные  интересы
сосредоточены  на  слишком  отдаленных  во времени проблемах. Кого это может
интересовать - первые шаги христианского искусства?
    Собственно,  Отава  и  не  стал  бы  встревать  в  спор  с  неизвестным
марбургским  профессором  Шнурре.  Но этот самый Адальберт Шнурре выступил в
немецком  журнале  с  небольшой  статьей,  в которой излагал "свою теорию" о
характере живописи первобытных христиан в римских катакомбах.
    Теория  была  весьма  примитивной.  Шнурре  утверждал  о  первоначально
близкой  связи  искусства  катакомб с языческой живописью эпохи императоров.
Камеры  в  катакомбах,  мол,  украшались  точно  так  же, как и вообще тогда
украшались  живописью  различные  помещения  (к  примеру, в Помпеях, где это
можно   проследить   наиболее   отчетливо:   стены   разделялись  линиями  и
обрамлениями  на разные поля, а уже эти последние оживлялись мифологическими
фигурками.  С  этими  чисто  языческими  декоративными схемами переплетались
христианские  мотивы,  многочисленные  символы и намеки, молельщики Оранты и
другие  фигуры,  а  также  маленькие библейские сцепки по выбору, влияние на
который оказывала литургия мертвых).
    Взгляды  эти  были  ошибочными,  к  тому  же  принадлежали они вовсе не
профессору  Шнурре,  а  немецкому ученому Вильперту, который еще в 1903 году
издал  во  Фрейбурге  прекрасные  цветные таблицы "Живопись катакомб Рима" и
тогда  же  высказал  свои  соображения  об  этой  живописи,  которые  теперь
повторял  профессор  Шнурре,  повторял  во  всей ошибочности, однако "забыв"
упомянуть при этом о подлинном авторе.
    Свое  письмо  в  редакцию  журнала  профессор  Отава  так и начал: "Еще
Вильперт..."
    И  именно эта первая фраза в публикации затерялась. Редакция напечатала
существенные  возражения киевского профессора, а чтобы хоть как-то оправдать
свой  поступок  в отношении первой фразы, в конце было дано примечание, что,
вероятно,  киевский  коллега  в своих исследованиях пользовался недостаточно
выразительными  материалами и не имел под рукой прекрасных таблиц Вильперта,
а  потому,  мол,  профессор  Адальберт  Шнурре  любезно  согласился подарить
своему   оппоненту   экземпляр  фрейбургской  публикации,  за  что  редакция
приносит ему глубочайшую благодарность.
    В  самом  деле,  на киевский адрес Отавы пришла бандероль, в которой он
нашел  таблицы  Вильперта  и  необыкновенно  вежливое  письмо  от профессора
Шнурре,  извинявшегося  за  бестактность  журнала  и просившего принять этот
искренний  подарок  от  него  как  залог их творческой дружбы, эт цетэра, эт
цетэра, эт цетэра*.
    ______________
    * Эт цетэра - и прочее (лат.).
    Пришлось  поблагодарить  Адальберта  Шнурре,  хотя,  конечно, профессор
Отава  отметил,  что таблицы Вильперта он имел в своем распоряжении и ранее,
кроме  того,  в  Москве  есть  чудеснейшие  акварели Реймана, дающие намного
лучшее  представление  о  характере  катакомбной  живописи,  чем  публикация
Вильперта.  И быть может, именно благодаря этим акварелям он пришел к выводу
о   резком   отличии   между  характером  искусства  катакомб  и  помпейской
стенописью.
    Так  произошло  раздвоение  спора,  его  расщепление  на часть видимую,
публикуемую и дальше в квартальнике, и невидимую, замкнувшуюся в переписке.
    В  журнале  профессор  Шнурре  снова  и  снова  говорил о непрерывности
развития  искусства,  категорически  отбрасывал понятие "новое искусство" на
том  основании,  что  всякое  так  называемое  "новое искусство" гнездится в
старом,  выходит  из  него большинством своих элементов, рождается в старом,
как  ребенок  в  материнском лоне. Так из греческого вышло искусство Рима, а
уже  последнее  родило  искусство  христианское.  С  другой  стороны,  можно
проследить  весьма  любопытное  соответствие  между  расцветом  искусства  и
расцветом   государства.   И   если   расцвет   одного  строя  автоматически
перечеркивает  все  достижения предыдущего, как было с греками, римлянами, а
потом  с  христианскими  императорами,  то  искусство,  которое гармонически
отображает  величие  власти,  подчиняется  существующей власти, рождается из
искусства  власти  отброшенной, уничтоженной. Это вечный парадокс искусства,
и ученые должны примириться с ним.
    Профессор  Отава  и  в  мыслях  не  допускал  разделять  взгляды своего
марбургского  коллеги.  Да  и  почему? Разве расцвет греческого искусства не
относится  к  началу  политического  упадка  некогда  могущественной Греции?
Разве  Платон,  стремившийся  сконструировать теорию идеального государства,
не   объявил   художников  "сверхкомплектными  гражданами"  и  не  добивался
остракизма всех подлинно талантливых художников?
    Где  же  тут  гармония  между властью и искусством, где соответствие их
развития?  Если  взять греков и римлян, то при беглом взгляде в их искусстве
вроде  бы  в самом деле прослеживается непрерывность развития. Но это только
в   отдельных   элементах.  Рассматривая  целое,  нетрудно  заметить  полную
несхожесть,  даже  кричащее  противоречие. Если у греков - абсолютный разрыв
между  властью  и искусством, то искусство императорского Рима почти целиком
порождено  властью.  Оно черпало все свое вдохновение, величие и чванство во
власти.   Рим   господствовал   над  миром,  он  стремился  противопоставить
греческому    научно-эстетическому    восприятию   жизни   другое,   которое
базировалось  на  власти,  государственном  авторитете  и  правовом порядке.
Поэтому  появляются такие сооружения, как термы Тита, пристройки Домициана к
императорскому  дворцу  на  Палатине,  дом  Флавиев - гигантские залы, целые
комплексы  невиданных  сводчатых  помещений.  Искусство  словно  бы  ощущало
избыток  скрытых  сил,  которые  хотя и господствуют, но уже ведут к гибели.
Рвутся  все гармонические связи, пропорции вырастают до гигантских размеров.
Взять  хотя  бы  арки  Траяна  в  Анконе  и  Тимгаде,  сооруженные  Адрианом
городские  ворота в Адалии, Диоклетианов дворец в Сплите, строения в Герате,
Пальмире,   храм  в  Баальбеке  с  его  невиданно  гигантскими  колоннами  и
скульптурными  рядами,  где  скульптуры  расположены в два этажа. Нарушается
взаимодействие  между  архитектурными формами и окружающим простором, и, как
кульминация    этого   разрыва,   истолковываемого   с   почти   примитивной
ограниченностью,  выдумывается  триумфальная  колонна, которая уже ничего не
поддерживает,  не  имеет  отношения  к  какому-либо  сооружению  и  даже  не
пронизывает   пространство,   как   это  мы  видели  на  примере  египетских
обелисков, а призвана служить дифирамбической, пропагандистской идее.
    И  в  то время как наверху утопал в роскоши и излишествах императорский
Рим,   внизу,   в  сухих  каменистых  подземельях,  рождалось  нечто  новое,
всемогущее,  как  эти  фигуры  орант  с молитвенно поднятыми руками. Бойтесь
поднятых  в  молитве  рук! Рука поднятая - рука действующая, рано или поздно
такая  рука  упадет  вниз.  А  падающая  десница  если  и  не  карающая,  то
непременно дерзкая, угрожающая.
    Рождается  искусство  совершенно  новое,  непохожее  на  какое-либо  из
существовавших прежде.
    Против  тяжеленных идолов, гармонических героев и самодовольных, буйных
в  своей  плотской  силе богов здесь выступает бесплотная духовность, легкая
окрыленность  духа.  Плоские,  лишенные  малейших намеков рельефности фигуры
формируются,   возникают   из   стен,   будто  тени  или  привидения,  будто
сконденсированные  молитвы.  Цель  живописи  -  не давать глазам любоваться,
роскошествовать,   а  призывать  к  молитве  и  поднимать  души  в  ожидании
предначертанного  человечеству  исцеления  от  грехов  и  страданий. Поэтому
чрезвычайно  ограниченное  количество  типов,  почти  отсутствуют подвижные,
живые  композиции, фигуры появляются перед нами в неподвижной фронтальности,
господство  шаблонов  в  изображении фигур, какая-то словно бы аббревиатура,
художественный  условный  код.  Что  это? Обеднение существующего искусства?
Бездарность  художников  катакомб? Но бездарности всегда пытаются копировать
уже  существующее.  Следовательно,  они  должны  были бы копировать античные
образцы.  Ничего  подобного.  Они были совершенно оригинальными. Не похожими
ни  на  кого.  Было  новое искусство. Не примитивное, не древневосточное, не
народно-обрядовое.   Новое,   революционизирующее,   как   всякое  подлинное
искусство.  Самое же интересное заключалось вот в чем: оно не поддерживалось
никем,  прежде  всего  властями,  ибо  первобытные  христиане вообще никакой
власти  не  имели,  преследовались.  Императоры  для  забавы в цирках велели
бросать  их  на  растерзание  диким  зверям.  Диоклетиан  скомандовал целому
войску  выпустить  стрелы в привязанного к столбу юного Себастьяна только за
то, что он отважился сказать воинам слово в защиту новой веры.
    Но   ведь  после  Константина  христианское  искусство  проявляет  свои
неоспоримые  связи  с  античностью, возражал Отаве профессор Шнурре. Святые,
как  и  в  античном  мире,  спускаются  на землю. Вседержитель - Пантократор
восседает  на  троне,  судит,  издает  законы,  подобно  Зевсу, а также царю
земному.   Библейские   сюжеты   находят   свое  отражение  в  многофигурных
композициях, очень напоминающих изображения подвигов античных героев.
    Очевидно,  это  можно  объяснить  фактом завоевания власти христианской
церковью,  высказывал  предположение  Отава.  А новая власть всегда пытается
заимствовать   у  старой  все  проверенное,  установившееся,  непоколебимое.
Иногда   она   этим   и  довольствуется,  иногда  пытается  выработать  свои
собственные  ценности.  То же получилось и с христианством. Если в четвертом
столетии  в  самом деле ощущалась весьма выразительная реакция классического
искусства,  то  уже в пятом столетии наступает перелом, частичное возращение
к  эпохе  первобытных  символов  и  чистой  духовности. В мозаиках Равенны и
миниатюрах  кодекса  Россано замыкается круг переоценки искусств, начавшийся
в катакомбной живописи.
    Дискуссия  продолжалась,  а  одновременно  продолжалась переписка между
Марбургом   и   Киевом,   профессор  Шнурре  спрашивал,  не  приходилось  ли
профессору   Отаве   бывать  в  Равенне  и  любоваться  чудом  Сан-Витале  и
Аполлинария  Нового; Отава, с сожалением отмечая, что в Равенну выезжать ему
еще  не  приходилось,  спрашивал,  имеет  ли  его  коллега  представление  о
неслыханных  богатствах  киевских  соборов  и церквей, о мозаиках и фреска к
Софии,  Успенского  собора,  Михайловского  монастыря. Ясное дело, профессор
Адальберт  Шнурре не имел никакого представления о том, что таится в золотом
мраке  киевских  соборов,  ибо все публикации, бывшие до сих пор, - это лишь
жалкие  крохи,  просто  ничто,  и  если коллега Отава будет столь любезен...
Коллега Отава был столь любезен...
    А   теперь   нет   ничего.   Нет   Киева,   а   есть   только  накрытое
безнадежно-серыми  тучами  огромное  кладбище.  И  не  Гордей  Отава стоит в
измученной  шеренге,  а  сама  его  эманация, невыразительная мгла, и Шнурре
тоже  не  было,  а  было пустое место на возвышении, и с этого пустого места
доносились  бессмысленные  слова,  в которых безнадежно было бы доискиваться
смысла.
    Длилось  это  обычно  до  тех  пор,  пока  профессору  Шнурре надоедало
разглагольствовать,  и  он,  ничего  не  добившись своими рефератами, просто
махнул  бы  рукой,  подавая  знак  на  уничтожение неблагодарных слушателей,
которые  так  и  не  сумели  выделить  из  своей  среды его дорогого коллегу
профессора Отаву.
    Но  примерно на третий, а возможно, на пятый день после начала "лекций"
профессора  Шнурре  Гордей  Отава  вдруг впервые внимательно вгляделся в тех
людей,  которые  собираются  по ту сторону проволоки, и, не веря собственным
глазам,  заметил среди старых и молодых женщин, среди детей и седых стариков
высокого  худощавого  мальчишку  в  сером  пальтишке  и  надвинутой до самых
бровей  кепке.  Ничего  нового  в том факте, что к лагерю приходят люди, для
Гордея  Отавы  не  было.  Шли  с  первого  дня, шли, несмотря на угрозу быть
схваченными,  брошенными  за  проволоку,  шли  в надежде увидеть родного или
знакомого,  найти  дорогие  глаза,  посмотреть  в  них,  шли  с  узелками  и
пакетиками,  сами  голодные,  пытались  перебросить  через проволоку хотя бы
отваренную  картошину или краюху хлеба, такого теперь неожиданно редкостного
в  Киеве  и на Украине. За проволокой люди стояли ежедневно, стояли с самого
утра  и допоздна, их не пугали угрозы охраны, их не могли отогнать выстрелы,
им  непременно нужно было найти, и никто не имел силы воспрепятствовать им в
их великом, чаще всего безнадежном деле.
    И  уж кто должен был найти, тот находил, а ненайденные смотрели на них,
на   тех,  кто  уже  не  мог  найти,  между  ними  устанавливалось  странное
сосуществование,  какая-то  параллельная  экзистенция,  и  те  и другие были
невольниками,  хотя  одни были брошены за колючую проволоку, а другие пришли
к  ней  добровольно  и  стояли  там  без  принуждения,  словно  своеобразное
отражение заключенных.
    Но  ведь  этот мальчик в кепке и в сером пальтишке - это был сын Гордея
Отавы, Борис, Борисик, Боря!
    И  как  только  профессор  Отава увидел по ту сторону колючей проволоки
своего  сына,  как  только  убедился,  что  это  в самом деле он, как только
заметил,   что  Борис  немигающими  глазами  всматривается  в  своего  отца,
всматривается  внимательно  и укоризненно, так, будто спрашивает, почему все
это  случилось,  почему он не смог вывезти его из Киева, почему сам очутился
здесь,  а главное - почему молча терпит эту несусветную болтовню эсэсовского
офицера,  который  искажает  все  мысли  профессора  Отавы,  присваивает его
взгляды,   -  тогда  он,  Отава,  решительно  шагнул  вперед  из  извилистой
немертвой  шеренги и, обращаясь к своим товарищам, тут и там, за проволокой,
а прежде всего адресуясь к сыну Борису, громко воскликнул:
    - Вранье! Все он врет!
    А  уже  потом,  видимо,  поддавшись  привычной  для  научных  дискуссий
сдержанности, уже более спокойно повторил:
    - Все,  что  он  здесь  говорил,  -  Отава  кивнул в сторону профессора
Шнурре, - неправда.
    Так произошло саморазоблачение профессора Гордея Отавы.
                                 Год 1004
                               

ВЕСНА. КИЕВ


                                                    И приидохом же в Греки,
                                            и ведоша ны, идеше слушать Богу
                                        своему, и не свеми, на небе ли есмы
                                       были, ли на земли: несть бо на земли
                                             такого дива, ли красоты такоя,
                                        и недоумеем бо сказати... Мы убо не
                                                можем забыта красоты тоя...
                                                           Летопись Нестора
    Около  пристани на Почайне* толкался гулящий киевский люд, под надзором
хозяев   разгружались   купеческие   лодьи,   лениво  покрикивали  маленькие
радимичи,  пригнавшие  для  продажи  огромное  множество самодельных челнов;
выше,  по  склону  горы,  дымились  кузницы,  в  больших  закопченных котлах
плавили  олово  и свинец для крыш; по узвозу в город тащили длинные бревна и
каменные  глыбы, повсюду шныряла детвора, степенно проходили жены, одетые по
киевской   моде,   так,  чтобы  все  было  спрятано,  даже  лицо,  открытыми
оставались  лишь  глаза; иногда проезжал всадник из княжьей дружины, сверкая
оружием,  угрожающе  оттопыривая  вперед  бороду,  отращенную  на  греческий
манер.  Перевозчик сразу заметил, что хлопцы впервые попадают в Киев, потому
что  слишком  уж  любопытно  посматривают  туда  и сюда и, кроме того, имеют
очень  странный  вид - с ног до головы завернуты в звериные шкуры, сами тоже
ощетинившиеся,  будто  дики  из  пущи,  у одного через плечо лук и два пучка
черных  коротких  стрел, у другого - тяжеленная суковатая палка, а на шее на
крепкой  бечевке  висит медвежий зуб, искусно вправленный в золото. Прищурив
глаз,  перевозчик  заломил  с  пришельцев такое, что и самому стало страшно,
однако  они,  видимо, не знали киевских порядков, ибо тот, с медвежьим зубом
на  шее,  молча  сунул  руку  в кожаный мешок, швырнул оттуда прямо под ноги
перевозчику  дорогую шкуру, и оба, не оглядываясь, быстро зашагали вверх - в
город.
    ______________
    *  Почайна  - небольшой правый приток Днепра, впадавший в него в районе
теперешней  Почтовой площади в Киеве. На Почайне во времена Киевской Руси до
начала  XVIII  столетия  была киевская гавань. В 1712 г. понизовье слилось с
Днепром. (Прим. переводчика).
    Они  шли  по  песчаной разъезженной дороге, головы у обоих были задраны
вверх  и  глаза  прикованы к тому диву, которое висело в небе, будто цветное
облако.  На  самой  вершине  круглой  горы,  серебристой  от  песка  внизу и
ласково-зеленой  по  боковым  склонам, недоступно возвышались дубовые клети,
заваленные  черной  землей,  а  за  валом  белели  чистым  строганым деревом
просторные  строения,  чуть-чуть  выглядывая  из-за  прикрытия,  зато другие
строения,  выложенные  из  серого, как соколиное крыло, и из розового, будто
улыбка,  камня,  врезались  в  самое  небо  и  тоже,  как вся гора, поражали
круглыми  странными  крышами,  над которыми Сивоок сразу же заметил кресты и
схватил своего товарища за руку:
    - Посмотри.
    - Э,  - сказал Лучук, словно бы он уже в десятый раз идет в Киев, - еще
и не то увидим...
    Оба   остановились  и  долго  смотрели  на  розовую  каменную  громаду,
висевшую  между  небом  и  круглой горой. Солнце выкатилось из-за облака, за
которым  до этого скрывалось, ослепительно ударило в розовый летучий камень,
сверкнуло  горячим  огнем  с  круглых верхушек, где перед этим хищно чернели
костистые  кресты.  Кресты  горели  багровым  цветом, они словно бы парили в
голубом  небе,  плыли  в  медленном  золотом  игрище,  они  жили отдельно от
дивного  города,  от  серебристо-зеленой  горы,  от Днепра, от всех тех, кто
суетился  возле  пристаней,  кто  барахтался  в  теплой воде, кто поднимался
вверх по узвозу или спускался по нему вниз.
    - Столько золота, - прошептал Лучук.
    Сивоок  на миг перевел взгляд на солнце и, ослепленный, снова посмотрел
на  кресты,  но  они  снова  показались  ему  зловеще черными, и он невольно
вздрогнул.
    Мимо  них  покатился  возок  с товарами кого-то из гостей, погонщик изо
всех  сил покрикивал на коней, потому что поклажа была тяжелой, все трещало.
Потом  прошел человек, спрятанный под огромной вязанкой хворосту, видны были
только  его  доги,  для  равновесия расставлявшиеся широко и твердо, человек
шел  неторопливо,  вязанка  покачивалась  в  такт его шагам, так, будто этот
человек приглашал хлопцев: "А ну-ка пошли, чего остановились?"
    И  они  пошли следом за ним. Узвоз ближе к вершине становился все круче
и  круче,  потому  был  вымощен здесь деревянными кругляками, купеческий воз
впереди  тяжело  загрохотал  на  деревянном  помосте, напрягались, наверное,
чуть  ли  не  из  последних  сил,  купец  и его служка, подставляя плечи под
ручицы,  яростно  покрикивали,  поворачивали умоляющие красные лица назад, к
хлопцам,  к  человеку  с  вязанкой  хворосту,  к кому угодно, лишь бы только
помогли  одолеть  крутой  подъем,  но  хлопцы  не знали здешних обычаев и не
решались  бежать на помощь, а человек с вязанкой хворосту шел, как и прежде,
медленно,  как  и  прежде,  широко  расставлял  для  равновесия  ноги, как и
прежде,  покачивалась  в  такт  его  шагам  вязанка, и, оставаясь невидимым,
человек  этот  обращался  то ли к купцу, то ли к хлопцам, то ли просто вслух
высказывал  свое  мнение:  "А не накладывай столько, не будь жадюгой! Хочешь
все  товары  втиснуть  в  один  воз,  чтобы дать меньше мыта за проезд в наш
Киев,  а  там  будешь  драть  с  людей  три  шкуры? Вот и надрывайся тут, на
узвозе! Будешь знать, как ехать в Киев! Будешь знать!"
    Город  нависал  над  ними мощным валом, подпираемым дубовыми городнями,
белые  деревянные  строения еле виднелись из-за вала, зато каменные здания с
крестами  и  без крестов еще словно бы приблизились, еще сильнее врезывались
в  небо,  а  сбоку виднелись еще странные деревянные церкви, тоже с крестами
над  круглыми  крышами.  Сивоок уже и не рад был, что послушал Лучука. Зачем
им  Киев?  Жили себе у добрых людей поднепровских, помогали им перетаскивать
купеческие  лодьи через пороги, сторожили, ходили на охоту в боры, тщательно
избегая  встреч  с  княжьими  ловчими.  Там  господствовал  еще прадедовский
добрый  обычай  давать  приют  каждому,  кто появлялся; на Днепре собиралось
огромное  множество  всяких  людей,  смелых  и  честных,  а  главное, таких,
которые,  будучи  вольными  сами,  умели  уважать  чужую  волю, каждый здесь
молился  своим  богам.  Были  там  и  пески и дебри, не было, правда, такого
большого   и  дивного  города,  но  не  было  и  крестов  вон  тех,  которые
переливаются  то  золотом,  то  чернотой,  от  которой  сердце  стынет. А он
никогда не забудет деда Родима, погибшего под крестом.
    - Попал  бы  хоть  в  один  крест?  - спросил Сивоок Лучука с нарочитой
храбростью.
    - Не долетит стрела, - небрежно ответил тот.
    Купеческий  воз  уже  проезжал первые ворота. Сколоченные из толстенных
бревен,  невесть  какой силой открываемые и закрываемые, они тяжело висели в
проруби  вала, словно подстерегая тех, кто пройдет сквозь них, чтобы сразу с
оглушительным  скрипом закрыться и навеки отрезать путь к воле, как это было
когда-то с Сивооком у Ситника.
    Но  ворота спокойно висели, не закрываясь, воз прокатился дальше, уже и
человек  с покачивающейся вязанкой хворосту на спине оказался между высокими
дубовыми  клетями,  и  только тогда хлопцы заметили, что по ту сторону ворот
стоит  стража.  Два  бородатых  великана  в  толстых  мисюрках  на  головах,
увешанные  толстыми  досками,  предназначенными  для  защиты  спины и груди,
стояли,  опираясь на длинные копья, и, как казалось хлопцам, смотрели именно
на  них,  равнодушно  пропуская  мимо  себя  и  купеческий воз, и человека с
вязанкой   хворосту.   Впечатление   было   таким   неотступным,  что  Лучук
непроизвольно  подвинул  свой  лук  дальше  за спину, чтобы он не бросался в
глаза,  а  Сивоок  перебросил  свою тяжелую палку из правой руки в левую, но
вовремя  смекнул,  что  это  ничего  не изменяет в его положении, потому что
левый  дружинник смотрел на него так же пристально, как и правый, а в случае
чего  правой  рукой  махнуть  будет сподручнее, потому он снова взял палку в
правую руку.
    Человек  с  вязанкой хворосту уже миновал стражу, а хлопцы двигались ни
живые  ни  мертвые,  -  давно  уже  они  не  ощущали  себя такими еще совсем
маленькими,  как  здесь,  перед мрачными бородачами, давно уже не попадали в
собственноручно  расставленные  сети, как вот теперь. Шли, и каждый мысленно
молился  своему  богу, хотя и не был уверен, что его маленький добрый лесной
или  водяной бог может тягаться с хищным и твердым богом, который попротыкал
все небо над Киевом крестообразными знаками своей силы.
    Однако   сторожа,   затиснутые   между  деревянными  досками  у  ворот,
продолжали  и дальше смотреть вниз за ворота, хотя хлопцы уже проходили мимо
них, - кажется, они и не заметили двух пришельцев, одетых в шкуры.
    А  хлопцев  от  испуга  бросило в новое недоумение. Потому что сразу за
валом  города,  оказывается, и не было; чтобы попасть в город, им нужно было
пройти  еще  через  деревянный  мост,  тоже  охраняемый стражей, а здесь, на
детинце,  стояло  несколько  крепких  больших  хижин, между которыми бродили
точно  такие  же,  как  у ворот, бородачи, кое-кто из них сидел на солнышке,
другие  играли  между  собой, стреляли из лука, размахивали мечами, разрубая
воображаемых противников.
    Сивоок  и  Лучук  поскорее  помчались  следом  за  человеком с вязанкой
хворосту,   что   тоже,  видно,  не  намеревался  задерживаться  тут,  среди
вооруженных,  изнывающих  от  безделья  лежней,  которым  ничего  не  стоило
проткнуть  человека  копьем  или зарубить мечом, лишь бы только хоть малость
развлечься.
    В  самый  Киев  вели  еще одни ворота, окованные железом, черные, будто
кажаньи  крылья,  какие-то  нависающие,  так  что, наверное, закрывались они
сами  собой,  как  только  отцепляли цепи, державшие их, а за воротами через
глубоченный  отвесный  обрыв пролегал деревянный мост. Купеческая телега уже
погромыхивала  колесами  на  том  конце моста, там какие-то ловкачи метали с
купца  раз  и два на мыто. А на этом конце моста, прямо под черными крыльями
ворот,  стояло  еще двое сторожей, но уже не такие, как те, что у деревянных
ворот,  а  закованные  в  железо,  в  крепких кольчугах, в острых шишаках, с
булатными  бутурлыками, закрывавшими руку от кисти до самого локтя, а оружие
у  них  было  такое:  у  одного  - широкий обоюдоострый меч, похожий на тот,
кикой  был  когда-то  у  деда  Родима, только короче и, наверное, легче, а у
другого - острый шестопер, увесистый, с украшенной рукояткой.
    Эти  стояли  не  сонные,  а  истосковавшиеся,  не  замечали  никого, не
смотрели  ни  на кого, но, когда хлопцам уже казалось, что они незамеченными
прошмыгнули  мимо  разукрашенных  железом  болванов,  тот, что с шестопером,
топнул ногой так, что мост загудел, рявкнул:
    - Почто не креститесь?
    Хлопцы  остановились  как  вкопанные.  Бежать  вперед  все  равно  было
бесполезно,  потому  что  разве  найдешь  спасение  в таком огромном городе,
поднявшемся  над  дебрями и пущами, возвращаться назад тоже не выходило, ибо
там было еще хуже: полное дворище вооруженных лежней.
    - Кто такие? - сурово спросил тот, что с мечом.
    - Мы  суть... - Лучук хотел вырваться первым с ответом, но не знал, что
говорить, умолк, его выручил Сивоок.
    - С гостем прибыли, - сказал он спокойно, - проехал он на торг.
    - Ишь  ты,  сопляки,  уже  с  гостем,  - незлобиво промолвил тот, что с
шестопером. - Ваш гость разве поганин, что не креститесь?
    - Не умеем, - мрачно сказал Сивоок, - имеем своих богов.
    - Покажу  тебе,  -  подошел  дружинник к нему и схватил за правую руку,
чтобы поднять ее для сотворения крестного знамения.
    Но  руку  Сивоока тянула вниз тяжелая дубовая палица, так что дружинник
с трудом мог приподнять ее вверх.
    Забыв  и о крещении, он ухватился теперь за палицу, попытался выдернуть
ее из руки Сивоока и даже крякнул от натуги.
    - Чудной  силы  отрок,  -  сказал  он  и оттолкнул Сивоока: - Иди себе,
поганин!
    Лучук,  вобрав  голову в плечи, проскользнул за спиной Сивоока, шепнул,
сдерживая нервный смех:
    - Знал  бы  этот  олух,  как  стреляю.  Попал  бы ему сквозь глазок его
кольчуги прямо в пуп! Гы-гы!
    - Заткнись! - сурово сказал Сивоок, потому что они входили уже в Киев.
    Если  же говорить правду, то не они вступали в Киев, а Киев наступал на
них,  спускался  со  своих  холмов,  ошеломлял,  приводил  в  изумление.  Их
удивляло,  как  могло  вместиться  на  таком  скупом  лоскуте  земли столько
строений,   столько  люда,  столько  движения,  гомона,  клокотания.  Кто-то
куда-то  шел, торопился, а кто и просто стоял, созерцая божий свет; скрипели
возы,  ржали  кони  на торжище, звонко сплескивалась в глубокие колодцы вода
из  переполненных  ведер, пахло стружкой и дымом, тюкали топоры, мудрили над
камнем   зиждители,  повсюду  толпился  люд  торгующий,  строящий,  гулящий,
работящий, - вот чем окружал Киев своих пришельцев.
    Сивоок   продвигался   вперед,  будто  лунатик,  не  чувствуя  мощенной
деревянными  кругляками  улицы  под  ногами,  не видя ни просторных дворов с
белыми  деревянными  строениями,  ни  больших  и маленьких церквей, тыкавших
ломаными  пальцами  своих  крестов в необозримые просторы весеннего неба, ни
княжеского  каменного  терема,  который  стоял  у самого края Киевской горы,
будто  желая  поймать  своими  замысловатыми  окошками  все  ветры с Десны и
Днепра,  -  перед  глазами у хлопца, застилая весь свет, стояло только одно:
каменные   громады,   розово-серые,   широкие   и   стройные   одновременно,
необозримые  в  своей  огромности, так, будто собрали они в себе весь камень
Русской  земли,  а  одновременно  воздушно-легкие,  словно озаренное солнцем
облако.   Некогда   острые  камни  теперь  сгладились,  а  кое-где  внезапно
расступились,  создавая  причудливые оконца-просветы, или изгибались мощными
луками,  похожими  на  вечно  застывшие  волны,  поднятые над землей дивными
силами.  И  над  этим  умиротворением  и  покоем  кругло  возвышались четыре
меньших  и  пятая  самая  большая и высокая очаровательные шапки-крыши, а на
каждой  из  них  плавал  в золотом озере неба похожий на цветок крест, и все
пять  крестов  заплетались  в  движущийся  круг  сияния,  и не было в них ни
корявости, ни черноты, ни испуга.
    Так,  бредя  во  внезапной  своей  ослепленности, Сивоок натолкнулся на
какого-то  человека  и  остановился,  со смущенной улыбкой проводя по глазам
ладонью.
    - Бесноватый   еси?   -   закричал   человек,  и  только  тогда  Сивоок
возвратился  на  твердую землю и увидел возле себя светловолосого бородатого
мужчину  в  расстегнутом на груди корзне и расхристанной, так что видна была
потная,  поросшая  светлыми  волосами  грудь,  сорочке, в откуда-то знакомых
истрепанных  портах  и изношенных лаптях, тоже почему-то словно бы знакомых.
Тогда  он  посмотрел  еще и увидел вязанку хворосту, лежавшую у ног мужчины.
Это  был  тот  самый человек, следом за которым они шли в город. Остановился
передохнуть.
    - Хотели  на  вас крест положить? - оживленно подергивая бородой вверх,
спросил мужчина.
    - А ты что, видел? - полюбопытствовал Лучук.
    - Отчего бы и не видеть?
    - Как же?
    - А  вот  так.  - Мужчина быстро согнулся, снова заняв положение, как с
хворостом   на   спине,   и   посмотрел  на  хлопцев  снизу,  сквозь  широко
расставленные ноги. Лицо его налилось кровью, глаза помутнели.
    - Головами  по  небу ходите, - закричал, не изменяя положения, человек,
- а на ногах у вас земля!
    - Зачем такое вытворяешь? - засмеялся Лучук.
    - А  любо  мне  так.  -  Человек  выпрямился, снова подергал бородой. -
Много люда плывет в Киев, все его видят одинаково, а никто - как я!
    Сивоок,    казалось,    совсем    равнодушно    воспринял   причуды   и
разглагольствования нового знакомого. Был озабочен другим.
    - Что  это?  -  спросил  глухо,  указывая  одними  глазами  на огромное
каменное сооружение, поразившее его безмерно.
    - Это? - Человек даже не посмотрел туда. - Церковь Богородицы.
    - А что это - богородица? - вмешался Лучук.
    - Та,  что  родила  бога.  Звали  ее  дева  Мария. Но она не выше бога,
потому  как  бог  самый  высший  и всемогущий, ему поклоняемся. А богородице
ставили  церкви.  И  в  Корсуне,  где  наш князь Владимир крестился, церковь
Богородицы,  и  в  самом  Царьграде,  и  всюду - самые большие. А ставили их
гречины,  наш  люд  таскал  камень из земли Древлянской, а мастера греческие
зиждили  и  изнутри  украсили  иконами,  крестами,  сосудами, взятыми князем
Владимиром из Корсуня, а еще красотой невыразимой.
    - Да  ты все тут знаешь! - воскликнул Лучук. - А почто хворост тянешь в
город? Разве тут дерева мало?
    - Дурень  еси,  -  незлобиво засмеялся человек, - не видел, что несу. А
несу  деду  Киптилому хворостища отборные из сорока кустов по сорок прутьев,
есть  прут  зеленый,  а есть серый, а тот красный, и белый, и желтый есть, и
есть  такой,  как  змея,  а  есть  в  чешуе, будто рыба, и древесина в одном
хрупкая,  а  в  другом маслянистая, а в третьем каменная, а в четвертом... И
дым  неодинаковый  от  каждого,  и запах тоже неодинаковый... А дед Киптилый
делает  копченья  для самого князя и для бояр да воевод и мне, грешному, как
принесу  ему хворостища, поднесет копченья, а я себе пойду на торг да возьму
пива и меду.
    - Почему  же  сам  не  коптишь  мясо,  ежели  знаешь  все  хитрости?  -
допытывался  Лучук, у которого вмиг засверкали глаза, он уже представил себе
совместную  работу  с  этим  человеком, готов был поставлять ему дичь, а тот
лишь бы только коптил ее на своих сорока дымах...
    - А  еще нужно сорок трав сухих, а у них неодинаковые стебли и цветы, а
у  одних смола свежая и пахучая, а у других темная, а у третьих только божий
дух,  -  кичился  он  своей  умудренностью перед диковатыми пришельцами, - и
пахнет тогда копченье так, что слышно и за пять бросков стрелы.
    - Спрашиваем,  почему  же  сам  не  коптишь?  -  встрял в их разговор и
Сивоок, не отрывая тем временем взгляда от церкви Богородицы.
    - А  неохота,  -  блаженно  вздохнул  человек.  - Так я себе потихоньку
собрал  хворостища  да принес его в город, а по дороге насмотрелся, как люди
ходят  головами  по  небу,  а ногами увязают в тяжелой земле, да потом отдам
деду  Киптилому  хворостища  да получу кусок копченки и пью пиво и мед целый
день  на  торгу,  аж  пока  свет  пойдет  кругом,  кругом,  кругом, и уже не
отличишь,  где  земля, а где небо, где город, а где пуща, где церковь, а где
идолы...  А  ну-ка  поддай! - внезапно толкнул он в плечо Сивоока. - Понесу,
потому  как пора уже. Пошли к деду Киптилому, будет и вам по куску копченки,
а что такой не отведаете нигде, как в Киеве, то уж поверьте мне на слово!
    - Нет,  мы  вон  туда, - поддавая ему вязанку, сказал Сивоок, - церковь
посмотрим, ибо никогда такого не видели. Дивная еси очень.
    - Не  увидите  такого  нигде,  -  согласился  человек,  посматривая  на
хлопцев  сквозь  отверстие  между  своими  широко  расставленными  ногами  в
изорванных портах и изношенных до основания лаптях. - А я на торгу буду.
    Он  побрел,  меся  желтую глинистую грязь, а хлопцы очутились в бешеном
водовороте  Бабьего  торжка,  где  Лучук сразу же разинул рот и готов был на
каждом  шагу  застывать  от  удивления, но Сивоок упорно тащил его туда, где
над  высокой  деревянной  оградой  мощно изгибались каменные луки невиданной
церкви.  Правда,  и  он  не мог удержаться от искушения и остановился, чтобы
посмотреть  на  чудных  медных  коней,  что  мчались  из-за ограды, от самой
церковной  стены, огромные, взвихренные, дико прекрасные кони, запряженные в
легкую  колесницу на двух высоченных колесах; на узкой перекладине колесницы
стоял  могучий  голый,  тоже  медный  человек  с  венчиком круглых лепестков
вокруг  чела,  а  рядом,  стараясь  достать  руками  повозки, бежал еще один
медный  и  голый,  но с измученным, перекошенным от изнеможения лицом, и все
мускулы  на  его  теле были напряжены до предела, в то время как у того, что
стоял  на колеснице, тело мягко округлялось выпуклостями, сверкало спокойной
красотой.
    "Бог  и служка, а может, князь и раб?" - подумал Сивоок, которому стало
чуточку  жутко  от широкогрудых медных коней, что, казалось, летели прямо на
хлопцев,  чтобы  потоптать  этих  незваных  пришельцев в самый великий город
княжеской славы и силы.
    А   вдоль   ограды,  выплывая  из-за  розовой  громады  церкви,  сладко
растекаясь   в   тугом   воздухе,   понеслось  густое  "бом-м!",  и  к  нему
присоединился   звон  более  высокого  голоса,  с  серебристым  оттенком,  -
"дзинь",  и  уже  они  слились  воедино  и  полетели  над  Киевом  весело  и
неудержимо,  торжественно,  напевно: "Бом-дзинь! Бом-дзинь!" - и ударились о
медных  коней  и  медных  идолов, и еще сильнее зазвучали медью, еще яснее и
призывнее,  и  тогда  Сивоок  побежал вдоль ограды, не выпуская руки Лучука,
потому  что  хотелось  ему  как можно скорее очутиться там, откуда доносился
звон,  где  рождались  эти  дивные  звуки,  от  которых  церковь,  казалось,
подымется сейчас с земли и тихо понесется в голубую безвестность.
    Они  добежали  до ворот с высокими деревянными столбами, в ворота валом
валили  люди,  никто  не  охранял  этого  входа,  хотя, казалось бы, вот где
именно  нужно  ставить  самую  зоркую стражу, а над воротами, между высокими
столбами,  на  массивных четырехугольных брусьях, спрятанные от непогоды под
деревянным,  красиво  вырезанным  навесом, тихо покачивались два колокола из
темной  меди,  один  больший, другой чуточку меньший, смотрели вниз на людей
широкими   раструбами,   в   которых   колотились  тяжелые  железные  языки,
колотились  словно  бы  сами  собой,  никто не замечал тонких белых веревок,
тянувшихся  от  языков  куда-то  вниз,  никто не думал о том, что кто-то там
где-то  подергивает  за  эти веревки, слишком торжественным и необычным было
все,  что  творилось  высоко  вверху:  тихое  покачивание  сверкающей  меди,
голубой  покой  неба,  темное  метание  неистовых  языков  и  сладкие голоса
самозвонных колоколов.
    Люди  снимали  шапки, Сивоок и Лучук сделали то же самое, спрятав шапки
в  мехи. Все крестились, тыкая сложенными кончиками трех пальцев правой руки
в  лоб, в живот, в правое и левое плечо, но хлопцы не умели это делать, да и
не  ведали,  зачем  это делается. За воротами, на ровной, как стол, площади,
стояла  церковь  Богородицы.  Хотя  церковь была совсем близко и ничто ее не
закрывало,   она  не  казалась  теперь  такой  великой,  как  прежде,  легко
охватывалась  взором,  было  в  ней  так  много  игрушечного,  что  невольно
думалось:  протяни  руку  -  и  поднимешь все каменное сооружение на ладони.
Может,  они,  вместо  того чтобы приблизиться к церкви, все время отдалялись
от  нее  и  теперь она только грезится им? Войдя в ворота, Сивоок совершенно
непроизвольно  начал  считать  шаги,  нарочно  ставя  ноги  как  можно шире.
Насчитал  сорок, церковь все так же стояла открытая для глаз со всех сторон,
сохраняла  свою легкость и разукрашенность, он считал дальше, снова дошел до
двадцати,  и  только тогда церковь словно бы взметнулась вверх и заструилась
до  самого  неба,  так  что  нужно было задирать голову, чтобы увидеть самый
высокий  крест на ней, а там брызнула она и в стороны, разметалась каменными
крыльями  шире, шире, шире, и, когда он дошел в счете еще раз до сорока, они
оказались уже у входа в это чудо.
    Двери  были  высокие  и  широкие,  резной  камень  украшал их с боков и
сверху,  Сивоок  засмотрелся  на  хитрую  резьбу  и  не видел калек и нищих,
обступивших  вход, не видел протянутых умоляющих ладоней, обращенных к нему,
не  видел  перекошенных  страданием  лиц,  слепых  глаз,  кровоточащих  ран,
зловонных  язв,  не видел грязных лохмотьев, сквозь которые светились ребра,
не  слышал смрада. Зато Лучук все видел и слышал, вертелся среди попрошаек и
калек,  ему  было  жаль  их,  и  одновременно  он был зол на них, потому что
когда-то  сам  гнил  в  таком  рубище,  сам был еще изможденнее этих ходячих
костяков,  сам  готов  был протягивать руку. Но ведь вырвался на волю! А кто
их  привязал  здесь, возле этих высоких дверей? Или тут такой уж мед и такое
блаженство?
    В  церковь  Лучука  не  пустили.  Уже у самых дверей чья-то цепкая рука
потащила его назад, а в оба уха сразу злобно зашипели сквозь зубы.
    - Куда, поганец, в святой храм оружный?
    Сивоок,  видно,  спрятал свою палку под корзно, потому что его никто не
задержал,  и  он,  переступив  высокий  каменный порог, нашел там совершенно
новый  для  себя нежданный-негаданный мир. Пахучий дым, сизый, как соколиное
крыло,  окутывал  его со всех сторон, золотое мигание свечей звало куда-то в
неизведанные  глубины,  высокие  стены  вишнево  расступались  шире  и шире,
безбрежно  расступались  в  сизо-вишневом  мраке,  открывая  то  хмурые лики
неведомых  богов,  то туго заплетенные узоры желтого, белого, ярко-лазурного
цвета,  оставляя  в  самой  середине  высокие  столбы  из дорогого камня, за
которыми  в  звездных  россыпях пылающих свечей и в голубом мерцающем свете,
струившемся  сквозь  окна-прозоры,  протягивала  к  Сивооку  своего младенца
матерь божья, вся в поющих красках, вся в блеске и сиянии.
    Все  вокруг  звенело,  звучало,  пело.  Вишнево  раздвигались  в  сизую
необозримость  высокие  стены.  На  неисчислимых  лучах  мерцающих  свечей к
глазам  хлопца плыли поющие краски матери, которая родила некогда бога, и он
тоже  поплыл  вместе  с  ними  и  вдруг  вырвался  из этого мира самозвонных
колоколов,  кадильного дыма, невидимого пения и хитрых рисунков и очутился в
днях  своего  детства, озаренного багровым огнем Родимова горна, украшенного
красками,  выплывавшими  из пальцев деда Родима и ложившимися не на глиняные
сосуды,  не  на  добрых  и веселых скудельных богов, творимых стариком, а на
детскую душу и в детское сердце.
    Словно  незримая  сила подняла его над всеми людьми, заполнившими храм,
над  облаченными  в  золотые одежды священниками, над пением и проповедями в
честь  бога,  который,  явив хлопцу когда-то свою жестокость, теперь поражал
благолепием,  над словами, промолвленными и затаенными; он не знал, где он и
кто  он,  забыл  обо всем на свете, ему хотелось плакать, как давно когда-то
на  темном шляху, но плакать уже не от страха и безнадежности, а от восторга
перед  тем буйно-дивным миром красок, который он носил в себе, но не знал об
этом,  а  открыл  только  ныне,  только здесь, в сизо-вишневых безбрежностях
поющего, сверкающего храма.
    Пятясь,  он вышел из церкви, закрыв глаза от яркости голубого киевского
дня,  не  хотел терять найденных богатств, крепко прижимал скрещенные руки к
груди,  так,  будто  там  были  у него все краски, щедро подаренные когда-то
малышу  дедом  Родимом и выхваченные теперь Сивооком из вишневого святилища,
собранные  между  мерцающими  огоньками  свечей,  сумрачным  свечением  глаз
святых,  тугими  узорами  стен  и столбов, буйным кипением звуков, в которых
переплетались  велеречивые  молитвы,  самозвонные  колокола и напевный гомон
всего окружающего.
    - Дубину  свою прижимаешь? - крикнул Лучук Сивооку, тормоша товарища за
плечо,  потому  что  тот  никак  не  мог  прийти в себя: выйдя из церкви, он
остановился  среди  калек  и  нищих  и  не  выражал видимой охоты заговорить
первым.
    Сивоок   не   похвалился  тем,  что  увидел.  Молча  стоял,  охваченный
восторгом,  жил  в  мире  детства и чувствовал, что только там настоящая его
жизнь.  И  снова  до  боли  хотелось  плакать,  но  вокруг сверкал день, его
окружали  люди,  присутствие  которых  он  ощущал, хотя еще и не различал их
толком;  два  жестоких  года  странствий  с  Лучуком  приучили  его к умению
скрывать  свои  чувства от посторонних глаз, держать себя в руках; для своих
четырнадцати  или  пятнадцати лет он выглядел намного мужественнее, а только
в  душе  оставался  ребенком,  его  сердце было пронизано красками, но никто
этого не должен знать, все равно ведь никто не поймет и не поверит.
    - Мне  сказали: оружным не велено, - продолжал Лучук с видимой обидой в
голосе.
    И  лишь  теперь  Сивоок  наконец начал возвращаться на землю, отчетливо
увидел  калек  и  нищих,  юродивых  и  бесноватых,  увидел  обиженную рожицу
товарища,  ему  жаль  стало  Лучука,  захотелось,  чтобы  и тот ощутил то же
самое,  что  ощутил  он  сам;  Сивоок заговорщицки отвел побратима чуточку в
сторону, дальше от гама и сутолоки, предложил:
    - Дай подержу лук и стрелы, а ты пойди посмотри.
    - Не хочу, - ответил Лучук.
    - Правда,  посмотри,  -  настаивал Сивоок, - диво великое там. Нигде на
свете такого не узришь.
    - Э,  да  брось  ты  свою  церковь!  -  отворачиваясь от входа, который
издалека  еще  больше  привлекал  своей  таинственностью,  закричал Лучук. -
Пошли лучше на торг!
    - Если б и ты побывал там внутри, - мечтательно промолвил Сивоок.
    - Хватит  и  одного  из  нас!  - уперся Лучук. - А мне хочется на торг.
Есть  хочу  и  пить. А ежели хочешь, то еще раз пойди в церковь, а я подержу
твою дубину, чтоб не носил ее под корзном. Тяжела же она, ей-же-ей!
    Сивоок   молча   пошел  к  воротам,  над  которыми  вызванивали  медные
колокола.  От  разговора  сам  раскачивался,  подобно колоколам, боялся, что
вместе  с  пустыми  словами  вытряхнется  у  него  из сердца все то, что так
нежданно-негаданно  вошло  в  него,  поэтому  без  лишних  слов удовлетворял
желание  Лучука;  они прошли под колоколами, возвышавшимися над воротами, по
протоптанной  бесчисленным множеством ног тропинке пробрались вдоль ограды к
тому  месту,  где  летели  из-за  нее  медные  кони,  и  свернули на главный
киевский - Бабий торжок.
    Давка,  крик,  конское  ржание,  скрипение  возов,  выкрики вооруженных
всадников,  клекот  разных  голосов  и разных языков, гоготанье и кудахтанье
птицы,  визжание свиней, звяканье и бренчание, цоканье и бормотание, брань и
свист,  топот  и  визг,  пение  и  гусельное  гудение,  запахи скоры и меда,
заморские  ароматы и дурманящий дух жареного мяса, неистовая пестрота земли,
вод  и  дебрей,  проклятья и лесть, угрозы и мольбы, хвастовство и уныние, а
над  всем  - вранье, обман, плутовство, на тебе, боже, что мне негоже, ежели
не  я  тебя, то ты меня... Но хлопцы были еще слишком неопытны, слишком мало
еще   они   терлись   среди  хитрого  городского  люда,  чтобы  постичь  все
многообразие  торга  и  проникнуть  в  его глубочайшие основы. Их закрутило,
завертело,  подхватило  течениями,  они  тоже  разевали рты, таращили глаза,
щупали   пальцами,  нюхали,  пробовали,  отведывали,  торговались,  их  тоже
толкали,  дергали, приглашали и прогоняли, они чувствовали себя то богачами,
готовыми  купить  все,  что  видят глаза, то несчастными лесовиками, которым
никто  не  уступит  и  куска  хлеба.  Они слышали о киевском торге, еще и не
будучи  здесь, были приготовлены ко всему, но не к такому. Они то задыхались
от  невыносимой  давки,  от испарений мокрой грязной одежды, от сладковатого
запаха  вспотевших  тел,  то им вдруг хотелось еще глубже проникнуть в дикий
людской  водоворот,  и  они  бросались туда стремглав, как в воду, и затем с
трудом  выбирались  на волю, отфыркиваясь и встряхивая головой. Их носило по
торгу  туда  и  сюда, крест-накрест, и в бурной неразберихе кружило так, что
невозможно  было  разобраться,  где  одесную, а где ошуюю, и так в неистовом
блуждании  очутились  они  возле  возков,  накрытых потемневшими от непогоды
будками,  и  возов  открытых,  старых  и  еще  совсем  новых,  возле которых
хлопотали  шустрые  медовары  и  пивовары, вынимали затычки из новых и новых
бочек,  подставляли  ковши  и чаши под тугие струи напитков, подносили питье
толпившимся  вокруг  торговым  людям,  умело прятали плату в прочные кожаные
мехи  или  в  замысловатые  деревянные  сундуки  под собой, а вокруг чернели
открытые  рты, посверкивали белые зубы, макались в густые меды черные, рыжие
и  русые  бороды  и  усы,  текло по бородам, попадало в рты и не попадало, и
свет  тут  шел  в  круговорот,  свет  тут был веселый, беззаботный, добрый и
щедрый.
    - А  ну-ка!  - крикнул кто-то хлопцам, как только их затянуло в веселый
круг. - Меду или пива?
    Они  и  опомниться не успели, как очутились рядом с дровосеком, который
держал  обеими  руками  огромный  деревянный  ковш,  наполненный зеленоватым
густым  напитком,  плавал в нем усами и бородой, пускал пузыри, отрывался на
миг, чтобы крикнуть что-то веселое и глуповатое, снова приникал к ковшу.
    - Пива  дай  отрокам!  -  велел  он кому-то возле бочек, и тот "кто-то"
мигом  сунул  обоим  в  руки  по  изрядной кружке просяного пива, а дровосек
одной  рукой  развернул  свой  мех,  показал  кусок  копченки,  надломленную
ковригу  хлеба,  подмигнул:  берите,  мол.  Лучуку  не  нужно было повторять
приглашения,  он  вынул нож, отрезал два куска копченки, один дал Сивооку, а
в  другой мигом вцепился зубами, потом отпил большой глоток пива, засмеялся,
подпрыгнул от удовольствия:
    - А вкуснота-то какая!
    Сивоок  молча  ел,  осторожно  попивал из кружки. Вновь перед глазами у
него  встала  церковь  Богородицы,  он  снова  был  среди вишневого мрака, в
свечении красок его родной земли, его неомраченного детства.
    - Где были? - кричал дровосек, хотя стоял рядом.
    - В  церкви,  - пробормотал Лучук. - Сивоок все видел. И медных коней с
двумя идолами голыми видел. И колокола. Скажи, Сивоок.
    Сивоок молча жевал мясо.
    - Не  было  здесь  ничего, - ближе придвинулся к ним дровосек. Он вытер
усы  и  бороду,  лицо его снова обрело хитрое выражение, как тогда, у ворот;
веселое  опьянение  начисто  исчезло.  -  Когда я был таким малым, как вы, а
может,  немного  больше или меньше, кто же знает, какие вы есть, так не было
в  Киеве  церквей,  а  на  том  бугре, где теперь деревянная церковь Василия
святого  (потому  как  князь  Владимир, приняв крест, взял себе имя Василий,
как  у  ромейского  императора),  то  там  когда-то стояли наши боги. Перун,
целый  из  бревна,  привезенного  из дубравы приднепровской, а голова у него
серебряная,  а  ус  золотой,  и еще были Хорс, Дажбог, Стрибог, и Симаргл, и
Мокош.  Поклонялись  им  киевляне,  плясание,  пение  творили, зелье несли к
богам,  яства  и  пития  вельми и справляли праздники великие на бугре возле
богов,  тогда  было  великое  чревоугодие,  и может, и наши боги наедались и
напивались  еще  больше,  чем мы, потому как веселые это были боги, а что уж
мудрые  -  и  говорить  не приходится! Ну, а в какое-то там лето пошел князь
Владимир  на ятвигов, и побил их, и пришел с дружиной в Киев, и было великое
веселье  и  поклонение  богам  нашим,  и люду сошлось видимо-невидимо, и все
были  такие,  как  вот я теперь и вы. А мне было, почитай, столько, как вам,
лет,  а  может,  меньше,  а  то и больше, потому как и вы, вишь, один мал да
невзрачен,  а  другой - как молодой тур, разве тут разберешь. Пировали, пили
и  есть  богам нашим давали. А там, где теперь стоит церковь Богородицы, был
тогда  двор  великий варяга Федора. Купцы к нему приезжали из Царьграда и из
далеких  восточных  стран,  богатый  был вельми варяг, нажился в Киеве, двор
построил  возле  княжьего  терема, собирал меха, серебро, золото, выпестовал
сына,  красивого  лицом,  сильного  и  белотелого. Молились они своему богу,
никто  их  не  трогал, потому что люд у нас добрый. А как увидел варяг Федор
наше  поклонение богам, да наше пиршество, да наше веселье, так стал с сыном
у  ворот  да  подбоченился, да начали они язвить и насмешничать. "Кому требу
отправляете,  перед  кем поклоняетесь? Поганины глупые да опившиеся! Не суть
же  боги, но древо. Днесь есть, а наутро сгниет. Даете им еду и питье, а они
же  не едят, обращаетесь к ним, а они не слышат, ждете от них речи, а они не
говорят,  потому  как суть сделаны руками в древе. А бог един есть на свете,
ему  поклоняются греки и варяги, а кто не поклоняется нашему богу, тот дикий
поганин  и варвар". - "А ну-ка помолчите, варяги! - прокричали наши вои. - У
вас  бог свой, а у нас свои, и не дадим их никому!" А варяги знай продолжают
издеваться  да  насмехаться и ругать наших богов за то, что они деревянные и
немые,  а всех нас обжорами да пьяницами дразнить. Тогда не стерпели наши, а
поелику  люду  было  тьма-тьмущая,  и весь холм с богами нашими запрудили, и
возле  княжьего  терема,  и  возле  дворов,  и на торгу, да и около варягова
двора  тоже,  то  и  бросились  все, как были, кто с оружием, а кто и так, с
пустыми  руками,  и  разметали  весь двор варяга, а тот и дальше насмехался,
только  взобрались они с сыном на высокую вежу деревянную на дубовых столбах
да  взяли  мечи  варяжские  обоюдоострые  и  начали  приглашать, есть ли кто
охочий  подняться  к  ним  да отведать их подарка. И похвалялись, что их бог
сильнейший  и  не даст и волосу с их головы упасть, а наши боги - это просто
тьфу!  Тогда прискочило еще больше люду и вмиг подрубили столбы под вежей, и
обрушилась  она,  и  упали  варяг Федор со своим сыном Иваном вниз, а там их
ждали  и  копья, и мечи, и рогатины. И убили их, и следа не оставили. Потому
что нельзя смеяться над людом и над его поклонением.
    - А сами теперь поклоняетесь греческому богу, - сказал Сивоок.
    - Не  все,  -  хитро  прищурил  глаз  дровосек.  -  Когда  князь  велел
повергнуть  всех  наших  кумиров,  изрубить их и сжечь, а Перуна привязать к
конскому  хвосту  и  волочь  вниз к ручью, а потом бросить в Днепр, то кто и
рубил  да  жег,  кто  и  волочил  Перуна да бросал его в Днепр, а много люду
стояло  и  плакало,  и бежали вдоль Днепра и кричали: "Выплывай! Выдубай!" А
когда  крестился  князь  и  бояре,  а  потом окрестил князь двенадцать своих
сыновей,  то и киевляне окрестились, потому что думали так: если бы это было
что-то  недоброе,  то  князь  и  бояре  не приняли бы. А князь принял крест,
когда  пошел на греческий город Корсунь. Богатый вельми и пышный город, и не
мог  его  взять  князь  ни приступом, ни осадой, и тогда, говорят, помолился
нашим  богам  и сказал, что ежели падет перед ним Корсунь, то примет он веру
христианскую.  И,  мол,  Корсунянин  Анастас пустил к князю стрелу, а на той
стреле  написал,  где  нужно  копать, чтобы не пустить воду в город, и князь
велел  копать,  и  нашли  трубы  водные и закрыли их, и Корсунь пал. И вывез
князь  из  Корсуня  попов  и  Анастаса  Корсунянина,  и коней медных, и двух
идолов  нагих,  и  много  серебра,  золота, церковных сосудов, и колокола, и
паволоки.  А  сам  крестился в Корсуне в церкви Богородицы, потому и в Киеве
велел  построить  церковь  Богородицы,  и  на  том  самом  месте,  где стоял
когда-то  двор  варяга  Федора, который насмехался над нашими богами. Люд же
знает,  что  князь принял новую веру не через клятву, а через жену. Очень уж
захотелось  ему  взять  в  жены  сестру  ромейского  императора  Василия,  а
император  сказал,  что не выдаст сестру за поганина, а выдаст только тогда,
когда  князь  примет крест, как приняла его бабка, княгиня Ольга. Кто знает,
почему  княгиня  приняла  чужого бога, а про князя это известно всем. Потому
как  неудержим  он в похоти к женщинам, ненасытен в блуде, велит приводить к
себе  мужних жен, и девиц растлевает, и наложниц имеет в Вышгороде триста, и
в  Белгороде  триста,  а в сельце Берестовом двести. И сыновья его все не от
одной жены, а так: от варягини, и от грекини, и от чехини. А что князь...
    Дровосек оглянулся, наклонился к хлопцам, перешел на шепот:
    - Стар  теперь  стал  и  ослабел...  Велит  церкви ставить... Да камень
добывать твердый, как алмаз, чтобы искру давал, как агат...
    - Краса великая, - сказал Сивоок, вздыхая.
    - Но  нудный  бог  вельми,  - поморщился дровосек и отхлебнул из своего
ковша.
    - Даже не верится, что такая красота, - повторил свое Сивоок.
    - А  копченка  у  тебя  вкусная, - чавкая замасленными губами, произнес
Лучук, - никогда еще не пробовал такой.
    - Это  дед Киптилый. Для князя коптит на моих травах и моем хворосте. А
не  празднует  дед княжеского бога тоже. Нужно есть и пить, - вот тогда бог.
А тут одно пение да лепота. Нудно.
    - Вот  так  и  мне!  -  воскликнул  Лучук. - А ему, - он ткнул рукой, в
которой  держал обглодок копченки, в Сивоока, - ему лепота нужна. Он из пущи
цветок носил. Чуть не пропал из-за этого цветка.
    - А кто медведя убил? - исподлобья взглянул на него Сивоок.
    - Ну, ты, но ведь цветок...
    - А кто второго медведя убил? - снова спросил Сивоок.
    - Если  бы  я  встретил,  то  и  я  убил  бы. Прямо в глаз медведю могу
попасть! Меха кто добывал? Вот возьму и подарю нашему другу бобровую шкуру.
    Он   полез   в   свой  мех,  долго  перебирал  там  пальцами,  выметнул
темно-бурый, с седым отливом мех, встряхнул им на солнце, подал дровосеку:
    - На!
    Сивоок, чтобы не отстать от товарища, тоже бросил два дорогих меха.
    - Бочонок  меду!  -  закричал  дровосек. - Не умерли наши боги! Бочонок
меду на всех!
    Сбежались   все,  кто  еще  держался  на  ногах,  кто  еще  не  утратил
способности  слышать  и  понимать. Но дровосек растолкал всех, гордо вышел в
центр круга и торжественно объявил:
    - На  спор!  Кто  хочет,  становись  туда.  Кто  сникнет после третьего
ковша, бит будет всеми - лучше не берись. Ну-ка, взяли!
    Вперед  протолкалось  сразу несколько верзил, потом к ним присоединился
косолапый  человечишка,  подъехало пятеро всадников, и самый толстый из них,
увешанный  драгоценным  оружием  и  причиндалами,  молча  слез с коня, встал
первым среди охочих к состязанию, рявкнул на медовара:
    - Дай-ка промочить в горле!
    А  когда  тот  налил  ему  огромный  серебряный  ковш  и подал, пузатый
вылакал мед тремя мощными глотками, ощетинился на медовара:
    - Не знаешь разве, что одним не промачивают!
    Успокоился  только после того, как осушил три ковша, повернулся к своим
противникам, окинул их недоверчивым взглядом:
    - Сидя или стоя? - спросил.
    Дровосек подскочил ему под руку, гордо выпятил грудь:
    - Как я захочу!
    - Пить  научись,  хотеть  всяк  болван  может! - небрежно отстранил его
пузатый  и  распорядился:  - Сидя! Потому как стоячий чует невыдержку и либо
бросает  пить,  либо  и  вовсе удирает. А уж ежели сидит, так не поднимется.
Начали! А то холодно. Не греет этот мед. Разве нет лучшего на торгу?
    - А отведай этого, твоя достойность, - поднес ему медовар новый ковш.
    - Разве  что  отведать,  -  надул  пузатый толстые щеки, между которыми
плавали  где-то  в  глубине  голубые лужицы глаз, - ибо сколько лет на белом
свете  прожил,  но еще нигде ничего и не выпил, все только лишь отведывал да
пробовал.
    Этот  хвастун чем-то напоминал Сивооку его недавнего недруга Ситника, с
той  лишь разницей, что был, пожалуй, крупнее да толще, и не лоснилось потом
его  лицо,  да  голос  был  не  сладковато-украдчивый, как настоянный мед, а
грозный, жирно-презрительный, забиячливый.
    - Кто это? - украдкой спросил он дровосека.
    - Купец  наш  Какора,  - гордо ответил тот, - среди иностранных гостей,
может,  один  наш,  зато  вон  какой!  Ходит  и  в чехи, и в угры, и в самый
Царьград! Не боится ничего на свете! А уж пьет!
    Купец  осушил  ковш,  крякнул,  вытер  усы,  швырнул  медовару огромный
кожаный кошелек.
    - Закупаю  весь  мед,  потому  как  вкусный  вельми и хмельной. Наливай
всем, да начнем!
    Медовар  наполнил  ковш,  принялся подавать, начиная с купца; все мигом
присасывались  к  питью,  только один пучеглазый, губатый мужик в засаленном
корзне,  подпоясанный  обрывком,  сморщившись, держал ковш в одной руке и не
пил.
    - Почему не пьешь? - переводя дыхание после меда, гаркнул купец.
    - А  я  не  привык хлебать по-собачьи, - сильнейшим басом рявкнул тот в
ответ,  -  мне уж ежели пить, так чтоб круглоточная чаша деревянная да чтобы
в ней кулаком свободно провернуть можно было. Вот это по мне!
    - Имеешь чашу? - спросил купец медовара.
    У  того,  видно,  было  даже  птичье  молоко.  Он мигом достал из будки
почерневшую  от  долгого  употребления  деревянную  круглую чашу, в которой,
казалось  пучеглазому,  поместился  бы  не  только кулак, но и целая голова,
нацедил меду, подал привередливому выпивохе.
    Тот  схватил  чашу  обеими руками, приник к ней, как вол к луже, а пить
изловчался  странным  образом,  так,  что  чаша закрывала его лицо, глаза же
словно  бы  разбежались  в  разные  стороны  и  вытаращенно  сверкали  из-за
деревянного  дна  -  и получалось: морда из черного старого дерева, а на ней
живые буркала!
    Пока  деревянномордый  доглатывал свою порцию, медовар поднес остальным
еще  по  ковшу,  и все было выпито быстро и лихо, отличались пьяницы друг от
друга  лишь  внешне,  лишь одеждой, да еще тем, как вели себя после осушения
ковша.   Один  хукал  сложенными  трубочкой  губами  вверх  к  небу,  другой
кончиками   пальцев   разбирал  по  волоску  намокшие  в  меду  усы,  третий
похлопывал  себя по животу, косолапый человечишка с реденькими волосиками на
голове  (странная  измятая  шапочка  свалилась у него от первого чрезмерного
наклона  головы)  слюняво  разевал  рот  и  полными  слез глазами смотрел на
медовара, словно бы раздумывая; подаст ли тот еще, поднесет ли снова?
    Лишь  купец после каждого ковша издавал разнообразные звуки, похожие то
на  ржание  жеребца,  то на рыканье дикого зверя, то отрывисто хохотал то ли
от  удовольствия,  то  ли  просто  чтобы  чем-то выделяться среди молчаливой
братии,  а  получалось  так,  что  он  только  раздувал  грудь,  готовясь  к
большему, потому что после третьего ковша вдруг ревнул к своим соперникам:
    - А  что,  будем  пить или еще и похваляться? Аль понемели? Или языки в
меду завязли?
    - Будем  похваляться,  будем!  -  тонко взвизгнул косолапый мужичонка и
засмеялся как-то странно и жалко, будто поперхнулся водой: - Пр-с-с-с!
    - Питие  люблю! - закричал купец. - А еще жен вельми! В питии могу день
и ночь, и два дня, и десять дней быть, а с женами и того больше!
    - А  до  князя  нашего далеко тебе, - кольнул дровосек, который тоже не
отставал от остальных и попивал медок, причмокивая да поахивая.
    - Ты?  -  удивленно  взглянул  на него купец. - Кто ты еси такой, чтобы
меня?..  Да знаешь ли ты, что у меня жены всюду - и на Руси, и в Польше, и в
Чехии,  и  у  угров,  и  в Царьграде, и в Биармии, и у печенегов. Кто из вас
пробовал  печенежскую  жену? А? Никто? То-то и оно! Жена твердая, силу имеет
мужскую,  из  лука  стреляет  и джидой бьет без промаху. А сама горяча! Гух!
Жену  нужно  уметь  взять.  Она  не  любит  зайцев, на нее нужно туром идти!
Гух-гух!
    Он  уткнулся  в  ковш,  чем  воспользовался  сидевший  первым справа от
купца;  мгновенно  поставил ковш на землю, чтобы высвободить руки, и, смешно
"екая", закряхтел:
    - Ек  ходили  мы  с  князем на етвигов, так кнезь меня и просит "Покажи
всем  зеленым,  ек  ты  бьешь  своим  копьем!"  А е ему. - Екало все пытался
показать  руками:  и как он шел с князем на ятвигов, и как князь его позвал,
и   как   говорил,   и  получалось  еще  смешнее  от  этого  беспорядочного,
глуповатого  размахивания  длинными  руками. - А е ему, значит, не говорю, а
покажу  сначала  кнезю, а всем тоже покажу... Да ек побегу на етвигов, да ек
нанижу  на  копье  одного,  и  другого, и третьего - девьеть етвигов на одно
копье  и  держу  его,  ек  кнежеский  флажок, а после, значит, молодому вою,
забираю  его  копье, а ему даю свое с девятью етвигами и говорю - не говорю,
а  показываю,  что  ты  держи копье с деветью етвигами, ек е держал, а е еще
поколю и еще нанизал...
    - Сколько?  -  крикнул  купец.  -  Сколько  ты  там  нанизал? Все равно
меньше, чем я жен имел: потому что жены...
    Но  тут  косолапый  жалкий человечишка, видно, решил, что настало и его
время вмешаться в похвальбу, он махнул ковшом, и, прерывая купца, зачавкал:
    - Так  он  меня  хотел,  а  е  его...  Пр-с-с-с!  - начинал со средины,
видимо,  продолжая  ему  лишь  известное приключение: никто не мог понять, о
чем  идет  речь,  да  никто  и  не  стремился  к  этому, ибо квелое чавканье
человечка  и  не  слышно  было, разве что Сивоок, стоявший совсем рядом, мог
взять в толк: - А в его тогда... А он меня только, а е его... Пр-с-с-с!
    - Цыц!  -  гаркнул купец. - Когда я говорю про жен, все должны молчать.
Как воды в рот. Ибо жены...
    - Каких  у  тебя  больше,  чем  у  князя  Владимира,  - подбросил снова
дровосек,  но  купец  не  обратил внимания на шпильку, оставил вмешательство
дровосека  в  разговор без внимания, громко отхлебнул из своего ковша. А его
место  в  похвальбе  сразу  же  заполнил  новый пьяница, мешковатый мужчина,
одетый   небрежно,  однако  весьма  добротно,  с  большим  ножом  на  поясе,
украшенным  серебром,  серебром же были отделаны и ножны для ножа, а рукоять
ножа красиво изукрашена резьбой.
    - Меч  дома  оставил,  -  откашливаясь,  произнес мешковатый, - а то бы
показал,  что  могу.  А могу так. Дику голову отсечь не размахиваясь, а туру
одним  махом...  В  пущу  иду  с одним мечом, другое оружие мне ни к чему. И
конь  не  нужен...  Один  меч...  А мечом тридцатилетние дубки срубаю... Вот
так: раз - и готово!
    - А  я  не  так  люблю  пить, как закусывать, - подал голос из-за своей
деревянной  личины пучеглазый, смачно посасывая мед. Он обладал удивительным
умением  не  только  выглядывать  из-за  чаши  своими  глазищами,  но  еще и
говорить,   не   прекращая  питья.  -  Мог  бы  целое  озеро  выпить,  ежели
закусывать.  И  чтобы  мнясо.  Люблю  мнясо! Кто любит жену, кто на печенега
идет,  а я люблю мнясо! Если бы даже целого дика зажарили - одолел бы его! А
ты  сидишь  возле  человека,  видишь  его муку, сам имеешь в меху копченку и
помалкиваешь!
    Он  вслепую  потянул  руку  к  дровосеку,  выкатил  в  его сторону свой
неистовый глаз. Дровосек оттолкнул его руку.
    - А  дудки!  - воскликнул таким светлым голосом, словно бы и не пил еще
ничего. - Не коси глаз на чужой квас! На чужой каравай рот не разевай!
    Пучеглазый  захлебнулся  медом,  торопливо оторвал чашу от расквасистых
губ.
    - Жаль тебе? - сказал чуть ли не нищенским тоном.
    - А  он  меня  хотел,  а  е  его...  Пр-с-с-с! - продолжал свой трудный
рассказ заика.
    - Только  для  друзей  у  меня  копченка от деда Киптилого! - задиристо
воскликнул  дровосек. - А дед Киптилый мясные яства готовит для самого князя
да для меня, потому как без меня - ни с места! Понял?
    - Ну,  продай, - сказал пучеглазый, - потому как без закуски не могу...
Мнясо  чую  еще  тогда, как оно в дебрях бегает... Вельми мнясо люблю... А у
тебя такой ведь запах из меха...
    - Почто  я должен продавать, ежели и сам съем, да еще и мои братья. Вон
какие - видал?
    Он  показал  на  Сивоока  и  Лучука, но пучеглазый и ухом не повел в их
сторону.
    - Променяй  кусочек,  - канючил он дальше, снова закрываясь чашей и уже
подавая голос из-за нее. - Хочешь, на крест променяю?
    Расстегнул  одной  рукой  корзно,  пустил  между  пальцами  повисший на
тонкой тесемочке крестик из дерева воскового оттенка.
    - Заморского  дерева  крест.  За  телка  выменял.  Гречину целого телка
отдал.
    - Почто  отдал  - лучше съел бы телка своего. Солонины сделал бы, вот и
было бы у тебя чем закусить! - потешался дровосек.
    - А  он  меня...  а  е  его...  Пр-с-с-с!  -  Человечек в последний раз
пробормотал  свой рассказ, не имевший ни начала, ни конца, склонил голову на
плечо, выпустил из безвольных рук ковш, пустил слюну из раскрытого рта.
    - Скис  божий  украшатель! - закричал дровосек. - Одного нет. А ну, кто
еще!
    Сивоок,  у  которого  тоже  кружилась  голова, хотя выпил он только два
ковшика  меду  и  хорошо  закусил  копченкой  дровосека,  сначала  не  понял
значения выкрика своего нового товарища.
    - Что  ты молвил? - спросил он дровосека с напускной небрежностью, хотя
его почему-то очень беспокоило то, что именно ответит ему дровосек.
    - Про  того?  - ткнул тот пальцем на человека, который начисто раскис и
уже  слег  на  левый бок и, казалось, умер от страшного мора, который сводит
судорогой  все  члены,  перекашивает  лицо.  -  Величайший умелец князя. Все
церкви  князю  сделал.  Тридцать  и две церкви уже возвел. Исхитряет богов и
чудеса всяческие, а пить они ему не помогают. Тщедушные боги. Ге-ге!
    Сивоок  ушам  своим  не  поверил.  Как  же так? Да может ли такое быть?
Чтобы  этот  жалкий  человечишка  имел  что-то  общее  в тем дивным миром, в
котором  он  только  что  был  и  из  которого, чувствовал теперь совершенно
отчетливо,  уже  никогда  не сможет выбраться? В момент, когда они с Лучуком
пробирались  в Киев, этот город представлялся Сивооку совсем не таким, каким
оказался  на  самом деле. Само слово "Киев" в представлении хлопца почему-то
было  окрашено  в  красный  цвет,  как  щиты  княжеской дружины. Еще впервые
услышанное,  оно  пылало багрянцем над зеленостью земли, а еще сильнее - над
белыми  снегами  тихих  зим.  Теперь  Сивоок знал, что Киев - это и не белые
боярские  дома,  и  не  остроконечные церкви из потемневшего восково-чистого
дерева,  и  не  кресты,  черные  или золотые, и не каменные терема, серые, с
красными  наличниками  окон,  и не зеленая трава защитных валов, и не желтая
глина  холмов,  и  не  серебристые  пески  Днепра  и  Почайны, - Киев теперь
навсегда  останется  для  него  сизо-вишневым поющим светом, в котором живут
все  краски,  выколдованные когда-то для него волшебными руками деда Родима.
И  если все это сделали люди, если родила земля таких могучих духом сыновей,
то  представлялись  они  Сивооку  именно  такими, как дед Родим, - могучими,
уверенно-спокойными,  выше всех сущих, вырванными из повседневных хлопот, из
суеты, из всего мелкого и незначительного.
    А  тут  лежит  в  грязи  торжища  жалкий  человек,  хрипит,  будто  при
последнем  издыхании,  из  гноящихся, стекленеющих глаз у него выдавливаются
мутные  слезы,  с  уголков  губ  выползает  клейкая и тягучая слюна. Неужели
правду  говорил  дровосек?  Неужели  этот  новый  и  неумолимо  жестокий бог
глумится  над человеком даже тогда, когда он творит невероятное чудо для его
прославления? Ему мало обыкновенной смерти - он губит людей издеваясь!
    - А  возьмите-ка  за  ноги  эту  падаль и оттащите вон туда, в гляну, -
захохотал купец, - пускай исхитрит малость носом своим ботов! Го-го-го!
    Лучук,  колеблясь,  взглянул  на  купца, потом на Сивоока. Им ли велено
тащить опьяневшего украшателя церквей?
    - Вы,  вы,  молокососы!  -  загремел  купец.  - Берите его да поскорее,
покуда я...
    Он  хотел  прокричать  какую-то угрозу, но махнул рукой и окунул губы в
ковш  с  медом.  Но  Сивоок  словно бы только и ждал случая, чтобы на ком-то
согнать  свою злость, вызванную разочарованиями, испытанными им здесь, среди
пьяниц,  среди людской толчеи, где на самом дне очутился тот, который должен
был быть над всеми и вне всего.
    - Не  робы  твои,  чтобы  помыкал  нами!  -  сверкнул  хлопец ошалелыми
глазами на купца.
    - Что?  -  оторвался  тот  от  ковша.  -  Не робы? А кто такие? Беглецы
задрипанные?  Сопливцы!  Зуб  медвежий  повесил  на  шею!  Как  дам тебе, то
проглотишь  и  медвежий,  и  все  свои!  Эй,  Джурило! А ну-ка, покажи этому
негоднику!
    От  всадников,  которые оцепенело наблюдали, как их хозяин напивается с
базарным  сбродом,  мигом  отскочил  на  высоком  пепельно-сером  коне рыжий
детина  с  глазами  разбойника и со зловещей медлительностью начал доставать
из  черных  ножен  меч.  Но  в  Сивооке  проснулась  вдруг ловкость Родима в
сочетании   с   дедовской  яростью.  Хлопец  неожиданно  для  всех  метнулся
наперерез  всаднику, с беспощадной силой рванул коня за удила, поднял его на
дыбы,  и  рыжий  Джурило со всего размаху рухнул на землю. И хотя времени на
это  ушло совсем мало, но Лучук, пока глаза всех были прикованы к беспомощно
пятящемуся  коню  и  падающему  Джуриле,  успел  вскочить на будку медовара,
вырвать  из-за  спины лук, натянуть тетиву, приладить стрелу и, целясь прямо
в  глаза  обезумевшему  от  пития  и  неожиданного  поворота  событий купцу,
воскликнул:
    - Прошью всех стрелами, только пошевелитесь!
    Джурило  лежал,  не переставая стонать, в грязи. Конь испуганно осел на
все  четыре  ноги,  пятясь  подальше  от  Сивоока;  стража  купца  застыла в
ожидании  нового,  быть  может, на этот раз более умного повеления от своего
хозяина.  И  тот  в самом деле очнулся от тумана опьянения, трахнул ковшом о
землю и, хлопнув себя по животу, захохотал притворно:
    - Ой, отроки! Ой, потешили! Беру вас обоих в свою стражу!
    Но  Сивоок  стоял  все так же настороженно, готовый бить своей дубинкой
все,  что  на  него  двинется, а Лучук держал тетиву в таком напряжении, что
его рука могла вот-вот не выдержать и пустить стрелу прямо в лоб купцу.
    - Я сказал! - крикнул купец. - Принимаю вас! Медовар, меду отрокам!
    - Годилось бы спросить, хотим ли к тебе, - хмуро напомнил ему Сивоок.
    - Да  ты  что?  -  аж  подскочил  дровосек.  -  Да  разве  же можно так
говорить? Да вы знаете, что к гостю Какоре весь Киев пошел бы в услужение!
    - А мы - не Киев, - сказал Сивоок.
    Джурило  тем  временем  сел  и  беспомощно мотал головой - никак не мог
перевести дыхание.
    - Все  знают  купца  Какору, - заревел купец. - Какора сказал - камень!
Любо  мне  и  то, что вы вот так петушитесь! Оба вы мне любы! И показали мне
все, что умеете! Принимаю вас к себе и кладу добрую гривну обоим!
    - Не  все  еще  показали, - пропел с будки Лучук. - Хочешь, твоему коню
ухо могу прострелить? Выбирай - правое или левое?
    - Кончик правого, а заденешь коня - голову оторву! - крикнул Какора.
    Свистнула  стрела  -  и  кончик правого уха у Какорина коня на глазах у
всех раздвоился кровавой бахромой.
    Дровосек всплеснул руками от восторга:
    - Вот это да! Самому князю в лучники, в первейшие лучники!
    Какора переводил разъяренный глаз с коня на Лучука и обратно.
    - Отроки  вы  или  бесы суть? - пробормотал он. - А ну-ка, выстрели еще
раз. Вон у того медовара в затычку от бочки попадешь?
    Снова  пропела  стрела и черным пером закачалась в самом центре круглой
затычки, на которую указал Какора.
    - А перекреститься умеешь? - спросил купец Лучука.
    - Не умеет он, - ответил за товарища Сивоок.
    - А ты?
    - А я умею, видел, как это делают, да не хочу.
    - Почему  же  это  ты  не  хочешь? Ты знаешь, что князь Владимир принял
крест  и  своих  двенадцать  сыновей  окрестил и всех киевлян? А еще сказал:
"Кто  не  придет под новую веру - богатый, или бедный, или нищий, или раб, -
врагом моим будет".
    - Так мы же не слыхали, как князь это молвил, - наивно сказал Лучук.
    Какора засмеялся, а дровосек даже запрыгал от веселья.
    - Хлопцев  для  тебя  нашел,  Какора! - закричал он купцу. - Должен мне
подарок  поднести  за  это!  А  вы, хлопцы, света увидите с Какорой - го-го!
Такого света!
    - Ну  так  что, идете или нет? - спросил купец Лучука. Но Лучук смотрел
на  Сивоока.  Сам  не  осмеливался  решать. Сивоок кивнул головой. Подошел к
кругу  пьяниц,  пристально  взглянул  на  Какору  своими  сивыми, неотразимо
пронзительными  глазами,  подумал:  "Все  равно  удерем!  Бежать! Бежать! От
всех!"
    А  сам  еще  не ведал, куда и зачем бежать, но знал, что это его цель и
насущная потребность, и родилась она той ночью, когда был убит дед Родим.
    Но можно ли бежать от красоты, увидев ее хотя бы один раз?
                                 1941 год
                               

ОСЕНЬ. КИЕВ


                                                          Но, душенька моя,
                                                     ласточка моя, я дрожу,
                                                          я дрожу, я дрожу.
                                                                  П.Пикассо
    - Надеюсь,  вы  простите  мне  эту  маленькую  мистификацию?  -  сказал
Адальберт  Шнурре  профессору  Отаве,  садясь  возле  него на заднем сиденье
пепельно-серого  "мерседеса".  -  Конечно,  если  бы вас разыскивали военные
власти,  все  было  бы  иначе.  Поверьте  мне:  довольно быстро заставили бы
указать на вас. Для этого есть средства.
    - Знаю, - коротко бросил Отава.
    - Но  вас  искал  я,  ваш  давнишний оппонент и коллега, если хотите. И
поэтому  я  выдумал  всю  эту  шутку с лекциями, прибегнув в них к некоторым
извращениям  ваших  мыслей,  но  это же была только милая шутка. Кроме того,
учитывая военное время, я вынужден был прибегнуть к маскировке.
    - Это  - тоже маскировка? - спросил Отава, указывая на эсэсовскую форму
профессора Шнурре.
    - Если  хотите,  до  некоторой  степени  да.  Хотя тут имеют значение и
взгляды.  Мне,  например,  известно,  что советские профессора не признавали
университетских  мантий,  шапочек,  всего,  что  заведено  в  Европе  еще со
средних веков. Я не ошибаюсь?
    - Нет. Мы считали, что профессора такие же люди, как и все остальные.
    - Понимаю  вас.  Поймите  и вы меня. Я надел этот мундир именно потому,
что весь мой народ сейчас - в мундире. Это наша вера и наши убеждения.
    - Разве все - в эсэсовских мундирах?
    - Не  играет роли. Но, если хотите, в народе всегда есть элита. В своем
народе вы также принадлежали к ней.
    - Если  принадлежал  раньше,  то  и  сейчас  принадлежу.  Почему  же вы
употребляете форму прошедшего времени?
    Адальберт Шнурре засмеялся:
    - Ввиду  вашего  исчезновения.  Ведь  вы  растворились  в  анонимности,
которая  равняется небытию. Профессора Гордея Отавы нет ни по ту сторону, ни
по  эту  сторону  фронта.  Там  его  считают  предателем и дезертиром, здесь
считают без вести пропавшим.
    - Откуда вы знаете, кем меня считают по ту сторону фронта?
    - Законы  вероятности. Теоретически это легко определить, а практически
так оно и есть.
    - По-моему,   вы  считали  себя  теоретиком  в  других  областях.  Ваша
специальность - древнехристианская живопись.
    - А   также   деревянная  скульптура.  -  Адальберт  Шнурре  благодушно
хмыкнул.  -  Мы  оба  с  вами считались хорошими знатоками в этой области. И
первый мой долг был - спасти вас для науки. И я это сделал.
    - Я должен благодарить?
    - Я  понимаю  ваше состояние. На вашем месте я тоже... Это в самом деле
ужасно...  Там...  Хотя  оттуда открывается чудеснейший вид на Киев, но... я
понимаю...  Законы военного времени - они не для науки и не для людей науки.
Но,  благодарение  богу,  я  сумел все-таки вытащить вас оттуда... Я нарочно
говорил  глупости,  надеясь  на  вашу  принципиальность.  И  расчет оказался
точным: вы не выдержали.
    Профессор Отава молчал.
    - Конечно,  все  было  бы  намного  проще,  -  смачно пожевывая губами,
продолжал  Шнурре,  - вам нужно было лишь прийти к коменданту и назвать свое
имя.  Никто  не  упрекнул бы вас в сотрудничестве с оккупантами. Ни малейшей
военной  тайны  вы нам выдать не можете, ибо не можете ее знать. Ваши знания
никакой  пользы  доблестной  армии  фюрера  принести не могут. Ваши интересы
слишком  отдалены  от  современности,  чтобы  вам нужно было бояться нас. Вы
могли  просто  оставаться  в  своем  кабинете  и  спокойно  писать очередную
страницу своих наблюдений над фресками Софии Киевской.
    - Вы даже знаете, что я писал в последнее время?
    - Догадываюсь.
    - Не  могу  отплатить  вам взаимностью. Никак не мог бы догадаться, что
вы не только профессор, но и...
    - Штурмбанфюрер  СС? Это временно, абсолютно временно. Лишь до тех пор,
пока  мы  установим  в  Европе новый порядок. А еще точнее: форма моя вполне
условна  для  меня,  ибо  я  не  перестаю  заниматься своей научной работой.
Униформа  в  данном случае просто способствует моим занятиям. Да, да, именно
способствует.
    - Куда  вы  меня  везете?  -  прервал  его  излияния  профессор  Отава,
охватываемый  все  большим  и  большим  беспокойством,  потому  что  машина,
медленно  проехав  бесконечную  вереницу  улиц  от  Мельникова  и до Большой
Житомирской,  свернула  на  площадь  Богдана  Хмельницкого,  с одной стороны
которой  молчаливо  стояла София, а с другой еще и до сих пор дымились руины
зданий,  быстро  промчала  их  на Владимирскую, пронесла мимо Золотых ворот,
мимо  оперы,  военные  регулировщики на перекрестках без задержки пропускали
пепельно-серый  "мерседес",  он  набирал все большую и большую скорость, вот
уже  с  правой  стороны показались красные колонны университета, а в мокром,
подернутом  пеленой  дождя  парке  -  печальная  фигура  Кобзаря в окружении
багровых  листьев;  дальше  профессору  Отаве  не  нужно было и смотреть - в
самую  темную  ночь, с закрытыми и даже завязанными глазами, в лихорадке или
в  предсмертной  агонии он указал бы на свой дом, на дом, в котором родился,
откуда  малышом  ходил  играть  в  садик, ставший впоследствии Шевченковским
парком,  откуда  пошел  в  школу и в университет, и на первые свидания, и на
первые  гулянки,  и  на самое большое счастье и тяжелейшие несчастья выходил
он  из  этого  дома,  из  квартиры  на  третьем этаже, большой профессорской
квартиры  с многими комнатами, которые все сплошь были загромождены книгами,
уникальными  древними изданиями, раритетами, летописями, ценными рукописями,
пергаментами,  берестяными  грамотами и еще бог весть чем. Этот дом сооружал
какой-то   киевский  инженер,  который  пытался  соревноваться  с  известным
киевским  архитектором  Городецким,  настроившим  по  всему городу множество
странных   зданий,   стилизуя   то  под  готику,  то  под  барокко,  то  под
мавританский  стиль,  а  то и под модерн. А этот инженер, будучи неспособным
придать  зданию какие-либо оригинальные черты с наружной стороны, решил бить
на  эффект  внутренний  -  выдумал  невероятный,  похожий  на  соборную наву
вестибюль,   украсил   его   мрамором   и   мозаикой,  положил  на  лестницу
разноцветный  мрамор,  а  в  гигантских розетах, которые должны были служить
окнами,   поставил   яркие  витражи  на  темы  украинской  истории.  Этим  и
ограничилась  фантазия  инженера.  Квартиры в этом доме не отличались ничем,
кроме   ординарной  безвкусицы,  были  велики,  неуклюжи,  комнаты  тянулись
длинными  колбасами, переходили одна в другую без видимой нужды, а тем более
гармонии,  в длинных узких коридорах невозможно было разминуться двум людям,
окна  были  высокие,  но  узкие,  не просвечивали больших комнат, там всегда
царил  полумрак,  в  таких  помещениях, правда, хорошо было сидеть и думать,
они  удобны  были  для  схимников и ученых, но отнюдь не подходили для людей
простых, не совпадали с их вкусами, темпераментами и симпатиями.
    Быть  может,  именно  из-за этой квартиры и в семейной жизни профессора
Отавы  не  так  сложилось,  как следует... Но бог с ним, со всем этим. Не об
этом  думал сейчас Гордей Отава, тревожно наблюдая, как чужая машина с чужим
человеком,  который упорно называет себя коллегой, неудержимо приближается к
такому  знакомому,  такому  единственному  на всем свете, такому желанному и
одновременно почему-то отпугивающему теперь дому.
    - Куда  вы меня везете? - снова повторил свой вопрос профессор Отава, и
на  этот  раз  Адальберт  Шнурре,  который,  видимо,  еще  не  совсем хорошо
ориентировался  в  киевских  улицах,  но  уже теперь тоже хорошо увидел, что
приближаются  они  к  высокому,  украшенному готическими розетами и смешными
резными башенками дому, со спокойной доброжелательностью произнес:
    - Конечно же к вам домой, коллега Отава.
    - Откуда  вы  знаете,  где  мой  дом? - сделал последнюю попытку Отава,
хотя  "мерседес"  уже  остановился  у  самого  входа  в дом и не было смысла
дальше сомневаться в информированности профессора-завоевателя.
    - Ах,  дорогой  коллега, - засмеялся Шнурре, - это же так просто! Я еще
заранее  дал ваш домашний адрес командованию наших передовых частей, которые
должны  были вступить в Киев. Мне во что бы то ни стало хотелось сделать вам
хотя  бы маленькую услугу, защитить вас, ваше жилье, ваш покой. К сожалению,
вас  мы  не  успели  защитить, но ваше жилье, все ваши книги, все ваше - оно
неприкосновенно!
    Он  произнес  эти слова торжественно-приподнятым тоном, но Гордей Отава
легко  уловил  в голосе Шнурре и нотки умело скрытого разочарования, а может
быть,  ему  просто  показалось,  может  быть,  профессор Шнурре в самом деле
заботился   лишь   о   том,   чтобы   защитить   своего  коллегу,  отплатить
профессорской   порядочностью   своему   постоянному  оппоненту  и  заочному
знакомому?  И  все  то,  что  он,  Гордей  Отава,  уничтожил месяц назад, не
представляло для Шнурре ни интереса, ни тем более предмета для розысков?
    - Прошу.  -  Шнурре  вежливо  пропускал  Отаву  вперед.  Отава  на  миг
приостановился,  вспомнив,  что хозяин должен идти позади гостя, но сразу же
спохватился:  кто  здесь  хозяин  и кто гость - не разберешь. К тому же если
Шнурре  и  считать  гостем,  то  отнюдь не желательным и не званым. Хозяином
переодетого   в   эсэсовца  профессора  называть  тоже  не  стоило,  поэтому
профессор  не  стал  разводить  церемонии и, словно бы не замечая Адальберта
Шнурре   и  его  протянутой  руки,  быстро  перескочил  через  те  несколько
ступенек,  которые вели к входу, очутился в таком знакомом храмово-витражном
вестибюле, твердо пошел по ступенькам.
    Адальберт  Шнурре  пытался  идти  в  ногу с Гордеем Отавой, но все-таки
чуточку  отставал,  а  на  площадке  второго  этажа,  перед  дверью квартиры
академика  Писаренко, остановился и сказал в спину Отаве, не ожидая, что тот
задержится или хотя бы оглянется:
    - Не  буду  вам  сегодня  мешать.  Отдохните  после этого ужаса. Там вы
найдете  все  необходимое.  Я  должен был где-то жать, поэтому остановился в
этой квартире, хозяин которой... гм... бежал, кажется...
    - Эвакуировался, - не оборачиваясь, бросил Отава.
    Он  подошел  к  дверям  своей  квартиры.  Высокие,  будто монастырские,
дубовые  двери.  Бесхитростная  резьба.  Только  теперь ее заметил. Какие-то
крученые  столбики, примитивные плоскости. Ни малейшего намека на какой-либо
стиль.  И  латунная  табличка  с  размашистой  надписью:  "Профессор Отава".
Смехотворная  суета!  И  эта  дверь,  и  эта  табличка,  и  эта надпись, а в
особенности  же - его положение. А все потому, что не смог он вот так просто
выехать, то есть эвакуироваться, вернее - не сумел. Никогда ничего не умел.
    Стукнул  в дверь коротко и боязливо. Ждал терпеливо, почти без надежды.
И  в добрые времена здесь открывали без торопливости, приходилось звонить по
нескольку  раз,  пока  расслышит глуховатая бабушка Галя. А теперь ведь там,
вероятнее всего, автоматчики, которым поручено охранять его.
    Но  еще  не  успел  он  перебрать всех своих мрачных предположений, как
дверь  приоткрылась  на  то  расстояние, на которое позволяла длина цепочки,
сквозь  щель блеснул темный глаз, долго недоверчиво всматривался в непохожее
лицо  профессора, потом исчез, еще раз мелькнул в щели, послышалось "Ой боже
ж  мой!",  зазвенела  цепочка,  дверь неслышно открылась, крепкие руки бабки
Гали  мгновенно  втянули  Гордея Отаву в переднюю, снова загремели запоры, и
лишь после этого бабка Галя всплеснула руками:
    - Вы или не вы, Гордей Всеволодович?
   

- Я.


    - Так как же это вы? Бежали?
    - Кажется, что не бежал.
    - Так  бегите  же  поскорее,  потому  что  здесь  уже  ходят, ходят, да
спрашивают,  да  шныряют.  Все  им  чего-то  нужно.  Один  тут - так прямо в
кабинете  и  спит.  Все  перерыл.  Правда,  не  взял  ничего. Ну, а я в окно
выглядываю.  Думаю:  увижу  вас  -  крикну,  чтобы бежали. И Бориса послала,
чтобы искал. Говорил - нашел. Уж лучше бы оно не было такого!
    - А Борис - он же у тетки должен был быть!
    - Где  там.  Прибежал  в  тот  же день, когда вас забрали. И не днем, а
ночью. Как только сумел пробраться?..
    - А вы тут как, бабушка Галя?
    - Что?  Я?  Да  и не говорите! А вам лучше бежать! Вот я вам быстренько
дам   перекусить,   да   переоденьтесь,   потому  что  разве  ж  можно  так.
Профессор...  Ой  боже  ж  мой!..  А  эти  сюда  прут,  прут,  харчи всякие,
консервы, мурмелады, шоколады... И тот, который в кабинете...
    - Шнурре?
    - Черт   же   его   знает.   Зовут   его  как-то  шур-бур-фюр...  И  не
произнесешь...  Такой вроде вежливый, а оно ж насквозь видно: хвашист! Я уже
их  перевидала  на своем веку! В девятнадцатом - такие-сякие в Киеве были...
Лучше бегите, Гордей Всеволодович!
    - Никуда я не убегу. Привезли они меня из лагеря.
    - Они?  -  Бабка  Галя  снова  всплеснула  руками.  -  Это  уже  что-то
замышляют! А вы ж?
    - А  я, бабка Галя, месяц не спал, не ел, не умывался и, кажется, забыл
даже, как дышать...
    - Да все ведь есть! Вот только бежать вам нужно!
    - Это я знаю.
    Через  полчаса  сидел  в  ванне с теплой водой, которую успела каким-то
чудом  нагреть  бабка Галя, и думал над простым и таким выразительным словом
"бежать"...
    Когда  началась  война,  никто и в помыслах не имел куда-то там бежать.
Разве  что  самые  большие  трусы.  Но таких были единицы. Все оставались на
месте,  даже  под вражескими бомбами, даже тогда, когда Совинформбюро начало
перечислять названия новых и новых городов, оставленных фашистам.
    Но  фашистские  армии  разрезали  железными  змеями танковых колонн все
большие  и  большие пространства нашей земли, и тогда как-то незаметно, так,
будто  оно всегда жило в быту, миллионо-усто зазвучало слово "эвакуация". Не
выезд,  не перевозка, не спасение, не бегство, наконец, а эвакуация - чужое,
какое-то успокаивающее, очень мудрое слово.
    Эвакуировали  и  научных  работников.  Прежде  всего  тех,  у кого было
цепное  научное  оборудование,  то  есть  техников.  Гуманитарии  ходили  по
академическим  коридорам,  ловили  за  руки  и  за полы юрких молодых людей,
которые  взяли  на  себя  все  хлопоты  по эвакуированию, но слова в эти дни
весили  мало, авторитеты, научные звания - еще меньше. В особенности же если
ты  попадал  в число "нетранспортабельных" ученых. Именно такими и оказались
академик  Писаренко  и профессор Отава. У академика была огромная библиотека
украинистики,  едва ли не самая большая в стране, а у Отавы, кроме огромного
количества  древних  и  уникальных  изданий,  была  еще  обширная  коллекция
древнерусских икон, которую он хотел спасти во что бы то ни стало.
    Закончилось  тем, что к академику Писаренко заскочил на машине с фронта
его  сын-майор,  выругал  отца, силком усадил его в машину, собрал старику в
один  чемодан  самые  необходимые  вещи  и  - айда на Харьков, пока еще была
возможность прорваться.
    Все  решилось  в  одну  из  июньских  ночей,  когда он, как член отряда
самообороны,   вместе   со   своим  Борькой,  от  которого  невозможно  было
отвязаться,  оказался  на  крыше своего высоченного дома, оказался невольно,
заброшенный  сюда суровой потребностью военного времени, боязливо пробирался
по  наклонной  крыше,  поднятый  над встревоженным Киевом, неумело поправлял
широкую  лямку новенького противогаза, зачем-то пересыпал в ладонях песок из
большого  ящика, приготовленный для гашения зажигательных бомб. Его окружали
реальные  вещи,  возле  него  был  сын,  который  вытанцовывал  от  детского
нетерпения,  желая  наконец увидеть, как "прилетит этот фашистюга и как наши
его  собьют",  но Гордей Отава никак не мог войти в мир этих реалий, все это
казалось  ему  каким-то  развлечением,  злой  шуткой  и над сыном, и над его
городом, и над всем народом.
    А  потом  случилось. Из дальней темной дали поплыло на Киев прерывистое
гудение,  приближалось,  усиливалось, плыло волнами, которые грозно бились о
стены  домов,  и  от  этого, казалось, все начинало покачиваться, медленно и
зловеще  покачиваться, особенно же чувствовали это те, кто был поднят высоко
над  землей, кто бессильно метался на темных крышах, метался между ведрами с
водой  и  ящиками  с песком - этими примитивнейшими орудиями борьбы с самыми
чудовищными  изобретениями  человеческого разума, наплывавшими ближе и ближе
в гудении фашистских самолетов.
    Ударили  зенитки,  пугливо  и поспешно, зенитные прожекторы лихорадочно
ощупывали  небо  мистически  бледными  лучами,  проревели навстречу фашистам
наши  "ястребки",  потом  на  острие  одного  из прожекторных лучей сверкнул
белый  крест вражеского самолета, и вся земля закричала: "Бей его! Вот он!",
но  фашист  сорвался с луча, утонул во тьме, а вместо этого, пересиливая рев
моторов,  взрывы  зенитных снарядов, трескотню пулеметов, вопли перепуганных
людей,  небо  завыло, заревело, и этот вой продолжался так долго и был таким
ужасным,  что  уже от одного этого можно было умереть, не дождавшись, что же
наступит потом.
    А  дальше  громыхнуло красно-черным в одном месте, в другом, в третьем,
и  у  самых  ног  профессора Отавы тоже что-то взорвалось и вспыхнуло адским
огнем,  таким  невыносимо  жгучим,  что  профессор  от растерянности схватил
ведро  воды и вылил ее в самую гущу огня, отчего все загорелось еще сильнее,
заслоняя  от  Отавы  весь  мир,  и  с той стороны огня раздался крик Бориса:
"Отец!  Песок!"  Опомнившись,  Отава  начал  сыпать  на  бомбу  песок, сыпал
пригоршнями,  песку было мало, Отава ничего не мог поделать с огнем, сыпал в
полнейшей  безнадежности,  пока  не  увидел  прислоненную  к  ящику  лопату,
схватил  ее и с яростью зачерпнул песку... Он сыпал еще и тогда, когда бомба
погасла,  сыпал, хотя Борис, испугавшись за отца, тормошил его и кричал, что
уже  хватит.  Отаве  мерещилось,  что горит весь Киев, пылают новые и старые
здания,   тысячелетние   соборы,  сами  киевские  горы  охвачены  неугасимым
огнем...  И  когда  Борис  все-таки вырвал из рук отца лопату, тот оторопело
посмотрел в высокую темноту, пробормотал:
    - Что? Уже? Не может быть!
    Днем  он  побежал  по  городу.  Прежде всего - к Софии. Оттуда вывозили
архивы.  Суетились  озабоченные  люди,  гудели  машины.  Но профессора Отаву
интересовало  не это. Песок. Ящики с песком. Мешки с песком. Нашел какого-то
человека,  объявившегося ответственным. Тот водил профессора в отдаленнейшие
закоулки  под  куполами,  показывал:  вот  тут,  и  тут,  и еще и тут. Отава
метнулся   в  Лавру.  Успенский  собор,  церковь  на  Берестове,  трапезная,
надвратная  церковь.  Охраняют  ли  их? Достаточно ли там людей, а главное -
песка? Песок, песок!..
    Он  сумел  раздобыть  где-то  машину. Нашел саперного капитана, который
родился  во  Владимире, всю жизнь мечтал попасть в Киев, увидеть его соборы,
Днепр,  Лыбидь.  Потому  что  князь  Мономах, закладывая Владимир, стремился
перенести  в  тот  северный  русский  город  дух  южного  Киева.  И речку во
Владимире  назвал Лыбидью, и холмы для поселений и соборов выбрал похожие, и
соборы  старался  построить,  как  в Киеве. Капитан, нарушая законы военного
времени,  выделил  для  Отавы  трехтонку,  и  неистовый профессор метался по
Киеву,  перевозя  мешки  с  песком  в Лавру. Потом кто-то из знакомых сказал
ему,  что  из  Софии  архив  уже  вывезли  и теперь собор брошен на произвол
судьбы.  Он  метнулся  туда.  Там  в  самом  деле уже не было людей, а песку
показалось  ему  крайне, просто-таки ничтожно мало. Но капитан больше не мог
помогать  чудаку  профессору, его часть должна была двигаться куда-то дальше
("сменять  дислокацию",  - объяснил он), оставить Отаве трехтонку - при всей
своей  влюбленности  в  Киев  -  капитан-владимирец  (русоволосый красавец с
голубыми  глазами)  не мог, в противном случае ему угрожал трибунал, - тогда
профессор  купил на Евбазе (где тогда можно было приобрести что угодно) коня
с  крестьянским  возом,  отдал  за  это  бешеные  деньги, все свои довоенные
сбережения,  отдал  без  колебания  небритому  типу, который чувствовал себя
паном  только  потому,  что  имел коня (возможно, даже украл его), тогда как
никто  больше  и  не  мечтал о таком сокровище, ибо конь - это было средство
передвижения,  это  был  транспорт, это была возможность двигаться, убежать,
спастись.
    Но  ведь  Отава  и  мысли  не  допускал  о том, что он будет бежать или
спасаться.  Он  носился  по  Киеву  на  своей  телеге и знай собирал мешки с
песком  и  возил их в Софию, он выканючивал песок, иногда просто брал... где
плохо  лежало,  а  то и просто крал, памятуя, что в святом деле все средства
хороши;  вскоре  его знали во всем городе и называли "профессор с конем" или
же "тот профессор, который песок ворует".
    Коня  у  него  реквизировали. Еще и пригрозили, когда он раскричался об
антипатриотизме  и варварстве майора, который прибег к подобному насилию над
профессором.
    В  Святошине, Голосеевском лесу киевские ополченцы готовились к обороне
города  на крайний случай. Для Отавы крайний случай уже настал. Он попытался
записаться  в  ополченцы,  но натолкнулся на какого-то слишком уж спокойного
командира, который посоветовал профессору эвакуироваться, пока есть время.
    - Такими людьми мы не имеем права рисковать, - сказал он.
    В академии Отаве объяснили, что он пропустил свою очередь.
    - Да  мне  лично  все равно, - растерянно произнес Отава, - мне лишь бы
мальчишку  как-нибудь...  Да  еще  иконы...  У меня большая коллекция... Это
ведь ценность.
    Кто-то  посоветовал  Отаве  направиться  на  товарную  станцию,  откуда
отправлялись эшелоны. Дескать, там всегда можно найти вагон, договориться.
    Профессор  с  маленьким  Борисом,  которого  он  крепко держал за руку,
полдня   толкался   среди  невероятной  неразберихи,  царившей  на  товарной
станции,  никого  не мог найти, никто ему ничего не мог не то что пообещать,
а  даже  посоветовать.  Все  разговоры,  которые он начинал с тем или другим
ответственным человеком, были приблизительно такими:
    - Товарищ, нет времени. Говорите конкретно: что вам нужно?
    - Ну, хотя бы вагон.
    - Вагон?
    - Да. Один-единственный.
    - Один вагон? Целый вагон?
    - Ну, хотя бы вон тот, небольшой, двухосный.
    - Небольшой! Это он называет небольшой!
    - У меня коллекция. Ценность. Государственного значения.
    - Люди  -  вот наша величайшая ценность. У меня в вагоне нет места даже
для одного человека! Ясно?
    Отава  снова метнулся в академию, но там все заканчивалось: в кабинетах
уже  не  было  энергичных  молодых  людей,  полы  в  коридорах  усеяны  были
ненужными   бумагами,  которые  неприятно  шуршали  под  ногами.  Неожиданно
навстречу  профессору  попался молодой научный сотрудник Бузина. Он радостно
схватил Отаву за локоть.
    - Товарищ  профессор, а я вас ищу! Отправляю институтские сейфы. Нужно,
чтобы  вы  сдали  все  летописи  и  литературу,  существующую  лишь  в одном
экземпляре.
    - Я  все  это уже сдал. - Отаве не очень хотелось иметь дело с Бузиной.
- И вы прекрасно об этом знаете.
    - Да, да, но я думал...
    - Не замечал за вами этой способности раньше.
    - Я хотел помочь вам, товарищ профессор.
    - И  так  помогли, что я ничего не могу... эвакуировать... Оставить все
врагу?
    - Что  поделаешь?  -  Бузина  развел  руками. - Мы должны спасать самое
ценное.
    - А кто это определяет?
    - Ну... все мы...
    - Например,  вы  едете  возле сейфов... А есть ли там место хотя бы для
меня?
    - Я не... я не компетентен, товарищ профессор, но место должно быть...
    - Должно? Благодарю вас.
    Отава  поклонился и быстро побежал вниз по ступенькам. Куда торопился -
и  сам не знал. Еще несколько дней метался по Киеву. Эвакуироваться? Но ведь
он не может! Он не такая ценность, как Бузина!
    Бузину  Отава  возненавидел  еще  три года назад. До того не обращал на
него  внимания.  Знал,  что  есть  такой в институте, удивлялся, правда, как
могло  задержаться  такое  Ничто  в  институте,  как  оно  могло прибиться к
материку  науки,  но  и только. Извечным недостатком Отавы было невнимание к
людям,  какая-то равнодушная терпимость и к злым и к бездарным. "И ненавидим
мы,  и  любим мы случайно". Видимо, и женился он точно так же, с равнодушной
случайностью,  и  жену себе не, выбирал, а просто взял, потом оказалось, что
жить  они  вместе  не  могут. Она так и заявила: "Не могу я среди этих икон!
Мне люди нужны!.." Только и смог, что выпросить у нее сына.
    А  Бузина?  Так  и  жил бы себе в своей незаметности, быть может, еще и
добрым  человеком  считался  бы,  но  произошло событие, показавшее в Бузине
новую  грань,  которая  опять-таки  кому-то  была и по душе, но у профессора
Отавы вызвала чувства, близкие к отвращению.
    Коллега   Отавы   профессор   Паливода  подготовил  к  изданию  большой
многокрасочный  альбом  с  софийскими  и  Михайловскими  мозаиками.  Об этом
альбоме  было  много  разговоров, о нем раззвонили даже за рубежом; кажется,
обещали  повезти  его  на  всемирную  выставку  в  Нью-Йорк.  Предисловие  и
комментарии к альбому печатались на шести языках. Событие!
    Но  внезапно профессор Паливода, составитель альбома, автор предисловия
и  комментария, куда-то исчез. Впоследствии в институте было разъяснено, что
профессор  Паливода - враг народа. Профессора Отаву пригласил к себе один из
руководителей института.
    - Что ж будем делать, товарищ профессор? - спросил он.
    - Не понимаю, - обиженно произнес Отава.
    - Альбом этот ваш... Эти... как их?.. Мозаики...
    Отава  как-то  не  мог  сразу  связать  факт  исчезновения  Паливоды  с
мозаиками,  ибо  что  ни  говори,  а  расстояние  во  времени - невероятное:
мозаики  делались  в одиннадцатом столетии, а профессора Паливоды не стало в
двадцатом.
    - Наши мозаики уникальны, - совершенно искренне сказал Отава.
    Молодой  руководитель  в  душе  удивился  наивности  профессора,  но не
высказывал этого.
    - Это  я  знаю,  -  все  так  же  обеспокоенно  продолжал он. - Но ведь
этот...   как   его?..   Паливода...  Подвел  он  нас...  Не  тем  человеком
оказался...
    - Ученый он был безукоризненный! - твердо сказал Отава.
    - А  я  разве  что?  - удивился молодой руководитель. - Я тоже ничего о
нем  как  об  ученом.  Но  как  сказал  поэт:  "Ученым  можешь ты не быть, а
гражданином быть обязан".
    Отава  пожал  плечами.  Цитата  была  не совсем точной, но какое это, в
конце концов, имело значение?
    - Так  что же мы будем делать с этими... как их?.. с мозаиками? - снова
заладил свое молодой человек.
    - Нужно издавать! - В этом у Отавы не было никаких сомнений.
    - А  я  разве  говорю - не издавать? Нельзя не издавать! Все уже знают,
уже тираж готов.
    - Так  в  чем  же  дело? - Отава делал вид, что никак не поймет, к чему
клонит его собеседник.
    - А Паливода? - вскочил тот и пробежался по кабинету.
    Отава молчал, и руководителю понравилось его испуганное молчание.
    - Я  понимаю,  что  вы тоже этого не хотите. Ибо вы - честный советский
ученый.  Мы тут долго советовались, и вот есть такое мнение, - он пристально
посмотрел  на  Отаву,  -  предложить  вам,  чтобы вы подписала предисловие и
комментарий  к  этим...  как  их?..  мозаикам, значит, вместо Паливоды... Вы
известный  специалист,  вас  всюду  знают.  К  тому же еще и, - он засмеялся
наивно,  как смеются парни на гулянке, - и фамилии же у вас казацкие: Отава,
Паливода...
    - Нет, я не могу этого сделать, - поднялся Отава.
    - Да вы сядьте! Куда вы? Не нужно горячиться. Спокойно подумайте...
    - Нет! - Отава уже направился к двери.
    - Но ведь, товарищ профессор...
    - Никогда! Я только ученый. Моя специальность - древнее искусство...
    - Но мы с вами...
    - Я  не  могу продолжать этот разговор. - Отава уже держался за дверную
ручку.
    - Ну, хорошо. Кого бы вы нам посоветовали?
    - Не знаю. Не могу быть вам полезным.
    А  через  два  дня  к  Отаве домой притащился Бузина. Еще в коридоре он
уставился  глазами в развешанные иконы на высоких, покрашенных в черный цвет
стенах, в восторге воскликнул:
    - Товарищ профессор! Я склоняюсь перед вами!
    - Ну  зачем  же  такие суперлятивы? - смутился Отава, не привыкший ни к
выражению, ни к слушанию неприкрытых комплиментов.
    - Это  же  такое  богатство!  - разливался в своем восторге Бузина. - А
этот черный фон! Это же просто чудо.
    Отава  сам  выдумал  черный  фон для икон в коридоре, - кажется, именно
этим  окончательно  доконал свою бывшую жену, которая еще соглашалась как-то
существовать  в  музее,  но  уже в черноте могилы - ни в коем случае! Бузина
был  первым,  кто  похвалил  черный  коридор,  и у Отавы невольно зародилось
чувство  симпатии  к  молодому  научному  сотруднику.  Он  посмотрел на него
внимательнее  и заметил, что у молодого человека весьма эффектная внешность.
Высокий,  крепко  сложенный,  почти  атлет,  густые черные волосы, настолько
густые,  что  ему  позавидовали  бы  все  лысеющие  и начисто лысые, большие
выразительные   глаза,   будто   на   фреске.  Чтобы  как-то  проявить  свое
расположение к гостю, Отава попытался пошутить:
    - У  нас  с  вами  совпадают  вкусы,  коллега.  Не  потому ли, что наши
фамилии имеют в себе нечто общее? Они - растительного происхождения.
    - В  самом  деле, - обрадовался Бузина. - А вот у нас в классе, когда я
учился  в  школе,  было  полно  фамилий животного происхождения. Коровченко,
Бугаенко, Заяц, Волк, Бык.
    - Очевидно,   все-таки  фамилии  растительного  происхождения  -  самые
древние, - высказал предположение профессор.
    - Да,  да,  -  согласился Бузина, - а фамилии животного происхождения -
это вторая очередь.
    - И  уже  после  этого  идут фамилии, производные от профессий: Гончар,
Швец,  Стельмах,  Меняйло,  Кравец,  Коваль,  Лупий,  Орач. Между прочим, по
этому  принципу  с  течением  времени  давали  повторные  имена христианским
святым.      Илья-громовержец     или     пустынник,     Николай-чудотворец,
Симеон-столпник.  Я  покажу  вам  необычайно редкостную икону с изображением
Ильи-пустынника.  Обратите  внимание  на  фон.  Приходилось  ли  вам  видеть
когда-нибудь  икону,  написанную  словно  бы  не  на  липовой  доске,  а  на
старинной  слоновой  кости? Гляньте. Абсолютная иллюзия пожелтевшей слоновой
кости!  И этот тон сохранился в неприкосновенности с одиннадцатого столетия!
Вы можете представить?
    - Очевидно,   икона  была  покрыта  позднейшими  записями?  -  высказал
догадку Бузина.
    - Восемь  слоев  олифы!  -  воскликнул  профессор.  - Я снял их один за
другим собственноручно, не доверяя ни одному реставратору.
    - Но  ведь  именно  эти  слои  и  спасли  то,  что  было написано еще в
одиннадцатом  столетии.  И  то,  что  когда-то  казалось злом и варварством,
теперь превратилось в пользу, - вслух размышлял Бузина.
    Профессор  посмотрел  на  молодого  ученого  с  еще  большей симпатией.
Кажется,   он  вовсе  не  такой  уж  и  безмозглый,  этот  Бузина.  Способен
восторгаться,  разбирается в иконах. Уже за одно лишь это ему можно простить
все.
    - Даже  Пушкин, - уже и вовсе разошелся Бузина, - даже Пушкин! Помните:
"Художник-варвар  кистью  сонной  картину  гения чернит"... Не понял великий
русский  поэт.  Ведь  что  делал  художник-варвар? Он покрывал олифой старую
икону,  чтобы  уберечь ее от порчи. А олифа через каких-нибудь там восемьсот
лет  темнела,  и  уже  новый  "художник-варвар"  зарисовывал эту потемневшую
икону  своим  сюжетом  и  тоже  покрывал  его олифой. И так под теми темными
напластованиями  жила  древняя икона, пока такой вот чародей, как вы, Гордей
Всеволодович, не освободили ее, не показали миру.
    - А  теперь я покажу вам и вовсе невероятную вещь, - таинственно сказал
Отава,   -   изображение   языческого,  дохристианского  бога  на  пластине,
сделанной из турьих рогов. Слыхали ль вы когда-нибудь о подобном?
    - Никогда  не  слыхал,  -  в  тон профессору промолвил Бузина, поднимая
свое тренированное тело, чтобы шагнуть на цыпочках за хозяином.
    Изображение  языческого  святого жило в фантазии профессора Отавы. А на
широкой,  действительно  мастерски  сделанной роговой доске сохранились лишь
невыразительные цветные пятна.
    - Не  удивляйтесь,  - сказал профессор, - этой вещи свыше тысячи лет. К
тому же она вырыта из земли.
    - Никто ее не сохранил, - снова натолкнул на излюбленную тему Бузина.
    - Да,  никто  не сохранил, никто не интересовался. Как, между прочим, и
у нас сейчас происходит с древними иконами.
    - Нет,  нет, народ должен знать свои сокровища, все принадлежит народу,
-  важно  сказал  Бузина,  и  профессор,  хотя  произнесены были самые общие
слова,  снова  с  симпатией  посмотрел  на  молодого ученого: тот необычайно
точно   угадывал   душевное   состояние   своего   собеседника  и  мгновенно
настраивался  на его лад. Кто это мог сказать ему, что Бузина сякой и такой,
тупой и недалекий! Какая низкопробная ложь!
    - Кстати,  я хотел посоветоваться с вами относительно одного издания, -
осторожно   промолвил   Бузина,   причмокивая   от   восторга  перед  иконой
Юрия-змееборца,  где Юрий в красных портах на черном коне разил огнедышащего
дракона.  -  Речь идет о сохранении ценностей и... как бы это вам сказать?..
в какой-то мере похоже на покрывание икон олифой...
    - Так  давайте  сядем,  -  указывая  на  старинное  кресло венецианской
работы,  пригласил  Отава,  сам  тоже располагаясь на своем рабочем стуле за
столом.  Бузина  воспользовался предложением профессора, начал рассматривать
причудливую  резьбу  кресла,  в  котором  утонул. Красноватые мавры несли на
своих  крепких  плечах  подлокотники, на высокой спинке резвились козлоногие
фавны,   из-под   резных   ножек   выглядывали   еще  какие-то  раздавленные
мифологические  физиономии.  Вероятно,  триста или четыреста лет назад везли
через  Адриатику  в  Венецию  далматинские  дубы,  и  мастер, стоя на берегу
канала,  еще  издалека, выбирал себе бревно, приказывал доставить его в свою
мастерскую  и  уже  там  принимался  за  работу  и  колдовал над одним таким
креслом  год,  а  то  и несколько лет, и жизнь его измерялась не количеством
прожитых  лет,  а  количеством  сделанных чудо-кресел, как у Страдивариуса -
количеством скрипок.
    - Умели  когда-то  люди  делать  вещи, - вздохнул Бузина. - Сразу видна
опытная  рука.  Завидую  опытным  людям. Только они могут много сделать. Вот
как вы, Гордей Всеволодович.
    - Ошибаетесь,   дорогой   мой,   -  раздумчиво  произнес  профессор.  -
Когда-то,  в  ваши годы, я тоже так думал. И, оказывается, глубоко ошибался.
Чем  дольше  живешь, тем, казалось бы, больше сделал, а получается почему-то
наоборот:  с  каждым  годом  все  больше  и  больше остается незаконченного,
незавершенного,  ты  буквально  утопаешь  в  незаконченных делах и замыслах,
задыхаешься  от нехватки времени и силы, делаешь все кое-как и все хуже, все
поверхностнее,  жизнь  превращается  в какой-то сумасшедший галоп, и кажется
тебе,  что  если  ты  и делал когда-либо что-нибудь старательно, обдуманно и
спокойно,  то  разве  что в самом раннем детстве, когда шмыгал носом, сопел,
ковырялся в ухе, строгал палочку или вылепливал хатку из мокрого песка.
    - Ну,  я  с  вами  не  согласен, - решительно возразил Бузина. - Вы так
много сделали!
    - А  вот  поживете  еще двадцать или пятнадцать лет, которые нас с вами
разделяют,  и  убедитесь! - почти шаловливо хлопнул по столу профессор. - Но
мы заговорились. Вы что-то хотели мне сказать. Прошу вас.
    - Речь  идет  об  очень  важном...  - Бузина не мог подобрать слов. - Я
хотел  с вами посоветоваться, Гордей Всеволодович, как со старшим товарищем,
которого я ценю и уважаю... Ваш авторитет...
    - Не нужно об этом, - остановил его профессор. - Лучше о деле.
    - Видите  ли, это такой деликатный вопрос... Речь идет о... как их... о
мозаиках...
    - Очевидно,   об  альбоме  наших  киевских  мозаик?  -  быстро  добавил
профессор,  которому сразу в речи Бузины послышалось что-то от того молодого
руководителя, с которым он недавно имел беседу.
    - Да,  да,  -  обрадовался  Бузина,  -  именно  о  нашем  альбоме.  Это
необыкновенная  ценность,  о  которой  люди  должны  знать.  Не издать такой
альбом было бы преступлением.
    - Да, это было бы преступлением, - согласился профессор.
    - Что бы о нас говорили наши потомки?
    - В самом деле, они сказали бы что-нибудь очень злое.
    - Поэтому мы должны приложить все усилия, чтобы он был издан.
    - Насколько  мне  известно,  никаких  усилий  не  требуется, - спокойно
промолвил   профессор,  -  альбом  уже  отпечатан,  и  весь  тираж  лежит  в
типографии.
    - Да,  но...  -  Бузина  запнулся, однако сразу же, наклонившись вперед
через  поддерживаемый  резным мавром подлокотник к Отаве, горячо зашептал: -
Но ведь там стоит фамилия Паливоды...
    - Ну и что? - Отава сделал вид, что ничего не знает.
    - Но ведь он враг народа.
    - Не  знаю, как можно заниматься древнерусскими мозаиками и быть врагом
народа. Для меня это - непостижимо!
    - Враги коварны!
    - Согласен  с  вами.  Но  при чем здесь профессор Паливода? Это честный
ученый.
    - С фамилией Паливоды альбом выйти не может.
    - Так  что  же  я  могу поделать? - Профессор встал точно так же, как в
кабинете  молодого  руководителя.  Но Бузина продолжал сидеть в венецианском
кресле.  Небрежно  барабаня  пальцами  по  животу  дубового фавна, наверняка
зная,  что  профессор отсюда не убежит, как убежал из учреждения, да и зачем
он должен был бежать из собственного дома?
    - Мне  предложили  поставить  свою  фамилию под предисловием, - скромно
молвил Бузина.
    - Вам?
    - Чтобы сберечь мысли профессора Паливоды.
    - Но ведь это же не ваши мысли, а профессора Паливоды!
    - Имя   ничего   не   значит.  Для  человечества  главное  -  ценность.
Авторством  никто  никогда  не интересуется. Разве не все равно, кто изобрел
колесо?
    - Хорошо.  Предположим,  что  я  разделяю ваш цинизм. Но ведь профессор
Паливода - враг народа!
    - Да.
    - А  раз  он  враг,  значит,  и  все его мысли - вражеские! Зачем же их
сохранять?   Тогда   напишите   сами  предисловие  и  комментарии!  -  Отава
откровенно издевался над Бузиной. Да не на того напал.
    - Мысли  могут  иметь  объективную  ценность, даже если они принадлежат
врагу. - Видно было, что Бузина хорошо подготовился к беседе с профессором.
    - Тогда я не понимаю, зачем вы пришли ко мне.
    - Чтобы попросить у вас совета.
    - Но   ведь  вы  согласились  поставить  свою  фамилию  вместо  фамилии
профессора Паливоды?
    - Я  должен  дать  ответ  завтра. Поэтому и пришел к вам как к старшему
товарищу, чтобы посоветоваться.
    - Я вам не советую.
    - Не  могу  с  вами согласиться, товарищ профессор, - теперь поднялся и
Бузина,   -   вы   же   сами  только  что...  ваши  иконы...  Разве  это  не
свидетельство?..  Быть  может, мое имя тоже как олифа на иконе одиннадцатого
столетия... Оно защитит величайшую ценность.
    - Вы  думаете,  что  и  его когда-то соскребут и обнаружат под ними имя
профессора Паливоды?
    - Речь  идет о самой сути дела, а не об именах. Нужно сохранить то, что
есть.  Нужно по-государственному смотреть на вещи. Есть мысли, они не должны
пропасть. Вот и все.
    - Итак, вы хотите поставить свое имя под чужим трудом?
    - Вы меня убедили в целесообразности такого действия.
    - Но  ведь...  - Отава не способен был произнести ни слова, потрясенный
таким  неслыханным  нахальством,  не  зная,  стоит ли продолжать спор с этим
удивительно  циничным  человеком,  указал  Бузине на дверь: - Прошу вас. Нам
больше не о чем говорить!
    Бузина  поставил  свою  фамилию,  альбом  вышел  в  свет.  Его хвалили,
хвалили  и  Бузину,  и  он,  кажется,  даже  продемонстрировал  какую-то там
скромность,  потому что не выскакивал ни в кандидаты, ни в доктора наук, так
и  остался младшим научным сотрудником; единственное, чего он пожелал, - это
перейти  в  отдел  профессора  Отавы,  что  и  было  для  него  сделано, без
согласования этого с руководителем отдела.
    Но   Бузина   и  не  надоедал  своему  руководителю.  Науку  он  бросил
окончательно,  потому что и раньше имел слишком мало с ней общего, зато весь
свой  запал  направил на организаторство. Куда-то бегал, кого-то уговаривал,
сплачивал,  мобилизовывал,  заседал,  и вот когда на страну обрушилось такое
огромное  несчастье,  как  воина,  когда  одни  сразу пошли на фронт, другие
испугались,  третьи  растерялись,  Бузина,  который  наравне  с профессорами
откуда-то  раздобыл  для  себя  "бронь",  оказался самым уверенным, сохранил
наибольшую  выдержку и сразу же стал называться в институте непривычным и не
совсем понятным словом "эвакуатор".
    Но,  вероятно,  профессор Отава был не совсем справедлив в своих мыслях
о  Бузине. Просто завидовал, что тот смог выехать из Киева, а вот он носился
со  своими  иконами,  как  дурень  с  писаной  торбой,  пока не попал в лапы
фашистам.  В  самом  деле,  кому  нужны  какие-то  иконы, когда гибнут целые
государства?  Поздно  понимаешь,  слишком поздно. Только после того, как сам
бросил  иконы,  библиотеку,  все,  все,  даже  о  соборах забыл на некоторое
время,  схватив  за  руку  Бориса,  с  такими  же  самыми, как и он, пытался
убежать  из  окруженного  Киева.  Через  Днепр  пробраться  не  мог, поэтому
бросился  по  старинной  дороге на Васильков, где в селе жила старшая сестра
его бывшей жены. Хотел спрятать Бориса. Поздно спохватился. Слишком поздно!
    Мотоциклисты  в  длинных  жестких  плащах  обогнали  их  с двух сторон,
заставили  броситься  с  дороги  врассыпную  по полю. Отава толкнул Бориса в
кусты,  крикнул  ему: "Пробирайся к тетке!" - а сам, чтобы отвлечь врагов от
сына, поднял руки и, спотыкаясь, пошел навстречу мотоциклистам.
    Его  погнали  назад  в  Киев  по  той самой дороге, по которой когда-то
князья  отправлялись  на печенегов и половцев и по которой, бывало, бежали в
свой великий златоверхий город.
    Он  никуда  не  бежал.  Оказался  в  лагере, месяц слушал жуткую музыку
расстрелов  в киевских ярах, а теперь получил себе в награду своего научного
"коллегу".
    Отава  переоделся  в  чистую  одежду, что-то съел, даже не разобравшись
толком,   чем  накормила  его  бабка  Галя,  равнодушно  прошел  мимо  стен,
увешанных   иконами   (в   самом  деле,  из  квартиры  ничего  не  исчезло),
остановился в кабинете у окна, растерянно потер щеку. Что же дальше? Что?
    По  улице  проезжали  немецкие  машины,  легковые  и грузовые, тянулись
конные   упряжки   (крытые   крепкие   фургоны,   откормленные   бельгийские
тяжеловозы,  мордатые  возницы  в  жестких зеленоватых плащах), по тротуарам
тоже  шли  немцы,  солдаты, реже офицеры, а киевлян почти и не было видно, а
если  и  проходила какая-нибудь женщина, или пробегал ребенок, или двигался,
прихрамывая,  старик,  то  почему-то все они держались не тротуаров, как это
всегда  велось,  а  булыжной мостовой, им разрешалось идти лишь по мостовой,
будто  лошадям,  и они, боязливо оглядываясь, опасаясь машин, коней и людей,
имевших  оружие  в  руках,  старались  как  можно  скорее пройти куда нужно,
исчезнуть  с  глаз,  они  с  радостью  провалились  бы сквозь землю, если бы
могли,  но  земля  держала  их, крепко держала, и они вынуждены были терпеть
надругательства,   им   суждено   было   выпить   горькую  чашу  унижения  и
притеснения,  и  хорошо,  если  кто-то пил ее по своей собственной вине, как
вот он, Гордей Отава. А если не по собственной?
    И  тут,  среди  загнанных  на  мостовую,  он увидел своего сына Бориса.
Сначала  даже  и  не  узнал его, - такой придавленной, съеженной была фигура
сына.  Мальчик  прыжками,  искоса  поглядывая  через плечо на окна отцовской
квартиры,  пробежал  вниз  по  улице, пробежал так быстро, что Гордей Отава,
узнав  Бориса,  не  успел даже подать ему какой-нибудь знак, а лишь удивился
странному  поведению  сына. Бежит мимо дома, ничего не видит. Куда, зачем? А
Борис,  где-то  свернув, уже бежал назад, но теперь ему приходилось бежать в
гору,  поэтому он приближался медленнее и как-то словно бы дольше задерживал
взгляд  на  окнах,  за одним из которых застыл его отец, и уже теперь Гордей
Отава  решил  во  что  бы  то  ни  стало воспользоваться случаем, он яростно
замахал  обеими  руками,  он  даже подпрыгнул несколько раз и даже беззвучно
закричал  Борису:  "Не  бойся!  Домой!"  И  мальчишка увидел сигналы отца и,
видимо,  поверил,  что  опасности нет, ибо кому же он еще должен был верить,
если  не  отцу.  Точно  так же, зигзагами да вприпрыжку, он свернул к дому и
через несколько минут должен был стоять перед входной дверью квартиры.
    Профессор  Отава  на  цыпочках  украдкой  прошел по коридору, беззвучно
снял  цепочку  (видела бы бабка Галя!), повернул ключ в замке, прислонил ухо
к двери, ждал шагов Бориса на лестнице.
    Но  ждал  напрасно. В доме стояла тишина, как в гигантском мертвом ухе.
Отава  переступил  с  ноги  на  ногу, сердце его билось все громче и громче.
Словно  хотело  наполнить  своим стуком притаившуюся мертвую тишину каменных
ступенек.
    И  вдруг  все  вокруг  вздрогнуло,  издало  болезненный  звук, сотрясло
лестницу,  пол  под  ногами, стены. Снизу, с самого дна странного вестибюля,
ударилось   о   камень   одно-единственное   слово  "отец",  слово-отчаяние,
слово-вопль, слово-осуждение. Отец, отец, как же так? Почему? Как ты мог?
    Отава  толкнул  всем  телом  дверь и полетел вниз по ступенькам. Еще не
добегая,  увидел,  как  двое  эсэсовцев  скручивают руки Борису, тянут его к
выходу.  Поменялись  ролями.  Тогда  он  пошел к мотоциклистам, чтобы спасти
сына,  теперь  сам спасся ценой неволи сына. Ослепленность, нашедшая на него
при  страшном  выкрике  "отец",  мгновенно  исчезла,  он  знал, что ничем не
поможет  Борису, если сейчас бросится прямо на солдат, если даже задушит или
перегрызет  горло  одному  из  них, но и отдать сына без борьбы тоже не мог,
должен  был спасать его, спасать любой ценой. Поэтому Отава круто повернулся
и,  в  несколько  прыжков  одолев марш ко второму этажу, застучал кулаками и
ногами  в  двери  академика  Писаренко,  в тяжелые дубовые двери, украшенные
точно такой же бессмысленной и бездарной резьбой, как и дверь его квартиры.
    По   ту   сторону   торопливо   простучали   сапоги,  дверь  открылась,
разъяренный  солдат  в расстегнутом мундире, с черным клеенчатым фартуком на
животе выскочил к Отаве.
    - Профессора   Шнурре!   Немедленно   профессора  Шнурре!  -  не  давая
возможности  солдату  раскрыть  рот,  панически  закричал Отава, а поскольку
солдат,  не  меняя  выражения  своего лица, видно, не собирался звать своего
хозяина,  Отава  хотел  было  оттолкнуть  его  в  сторону  и  бежать прямо в
квартиру,  но  тут  в другом конце длинного коридора появился по-домашнему в
длинном халате и в тапочках на босу ногу встревоженный Адальберт Шнурре.
    - О-о,  профессор  Отава,  коллега! - еще издалека подал он голос. - Вы
ко мне? Рад, рад...
    - Профессор!  -  Отава  никак не мог перевести дыхание. - Там... мой...
моего... сын...
    - Прошу вас, войдите, - гостеприимно развел руки Шнурре.
    - Моего сына... там... ваши... спасите... спасите... ради бога.
    - Что?  -  поднял  наконец  брови  Шнурре.  -  Ваш  сын?  С вашим сыном
несчастье? У вас есть сын?
    - Мальчишку  схватили  ваши  солдаты... Там... внизу... Он шел домой. Я
прошу вас.
    - Ну,  я  понял  наконец.  - Шнурре представлял теперь собой прекрасное
сочетание  обеспокоенности  и  доброжелательности.  -  Курт! Немедленно беги
вниз  и  скажи  от  моего имени! Что они там себе думают! Это сын профессора
Отавы.
    Они  стояли  молча,  один  по эту сторону, другой по ту сторону порога,
стояли,  пока  снизу не послышалось лихорадочное перепрыгивание со ступеньки
на ступеньку.
    - Я вас понимаю, - сказал Шнурре. - Поверьте мне. Я сам - отец.
    Но  Гордей  Отава  не слыхал его слов, неблагодарно повернулся спиной к
Адальберту  Шнурре, бросился навстречу сыну, схватил его в объятья, поднял в
воздух,  несмотря на то что сам был истощенный, а мальчишка уже почти догнал
его ростом.
    - Ну,  я  им  покажу!  -  тяжело  дыша,  говорил  Борис.  -  Я им, этим
фашистюгам, дам! Я им еще покажу!
    Поднялся   по   лестнице   и   денщик  штурмбанфюрера  Шнурре,  несмело
остановился  по  эту  сторону  порога,  чтобы  закрыть  потом  дверь,  когда
начальник  уйдет,  но  Шнурре молча указал ему рукой, пропуская мимо себя. А
сам  стоял  в  раскрытой  двери и слушал прерывистые слова маленького Отавы,
слушал до тех пор, пока на третьем этаже все не умолкло.
                                 Год 1004
                             

ЛЕТО. РАДОГОСТЬ


                                            ...и постави церковь, и сотвори
                                       праздник велик, варя 30 провар меду,
                                       и зозываше болары своя, и посадникы,
                                          старейшины по всем градом, и люди
                                       многа, и раздая убогым 300 гривен...
                                                           Летопись Нестора
    Длинный-предлинный  обоз  с  клекочущим  шумом продвигался в безмолвные
леса,  подальше  от  людских  жилищ, от дурного глаза. Хлопцы, следовавшие в
конце  обоза,  просто  диву  давались, откуда такая поворотливость и прыть у
толстенною  Какоры,  под  которым  аж  прогибался гнедой жеребец. Хвастливый
купец  объезжал  свои  возы,  проверял,  все  ли на месте, все ли в порядке,
резким  голосом  отдавал необходимые распоряжения, подгонял усталых, ободрял
отчаявшихся,  снова  оказывался во главе похода, весело покачивался в седле,
затягивал  песенку  истых гуляк: "Гей-гоп, гей-гоп, выпью чару, выпью добру,
гей-гоп,  гей-гоп,  теплу жону обойму!.." Закончив песню, подскакивал к возу
с  припасами,  приказывал  нацедить  ковш  меду,  выпивал, смачно закусывал,
хмыкал  от удовольствия так, что невольно казалось, будто ветер пролетает по
листьям,  опрокидывал  еще  несколько  ковшей,  мчался  вперед,  раздавая по
дороге  тумаки  и  нагоняи  всем,  кто попадался под руку, и все должны были
молча   терпеть   прихоти  Какоры,  потому  что  после  изрядного  питья  он
становился и вовсе невыносимым.
    Сивоок   и   Лучук   плелись   позади   обоза.  Были  пешими,  на  возы
присаживаться   Какора   не  велел,  чтобы  не  утомлять  коней,  разве  что
где-нибудь  там  с  горы; коней же для хлопцев не дал, хотя и имел несколько
запасных,  да  хлопцы  не  очень о том и горевали. Привыкли ходить пешком, к
тому  же  хорошо  знали,  что  ни  один  конный не может потягаться с ними в
пущах, где они чувствовали себя как рыба в воде.
    Случилось  так,  что  возвращались  они  в леса, где когда-то наверное,
родились,  вырастали,  откуда  потом  убегали  в  поисках лучшего, но всегда
помнили  зеленую  тишину  своего  детства,  где мало людей, а следовательно,
кутерьмы и страхов.
    У  Какоры  было  свое мнение, но получалось так, что купец, сам того не
ведая,  делал доброе дело для хлопцев, и вот они брели в хвосте длинной цепи
телег,  перед  ними  стучали  колеса, скрипела сбруя, напевал свое "гей-гоп"
Какора,  они  ничего этого не слышали, углублялись в зеленую тишину древнего
леса, обменивались взглядами, в которых все было ясно без слов.
    Уже  давно  закончились  накатанные  и натоптанные дороги, уже не стало
людских  тропинок,  уже  и  запутанные звериные тропы укрылись в зарослях то
справа,  то слева, затерявшись неведомо где, а Какора гнал и гнал свой обоз,
нагруженный  заморскими  товарами, глубже и глубже в безбрежность пущи, так,
будто  для  него  теперь  важно было не получение прибыли за удачный обмен с
доверчивыми   древлянами,  а  само  лишь  продвижение  дальше  и  дальше,  в
неизведанное, нетоптаное, нетронутое.
    Вел  своих  людей  наугад:  знал ли он или не знал, куда едет, никто не
смел  спрашивать  его  об  этом;  утомленно  шагали  кони,  все  медленнее и
медленнее  скрипели  тяжелые  повозки,  дремали  всадники, а то вдруг словно
судорога  пробегала  по  обозу,  все  вскидывались,  хватались за оружие, но
немного погодя снова впадали в сонливость.
    Часто   на   пути   у  них  попадались  лесные  речки.  Ленивые  изгибы
коричневых,  будто старые корни, вод действовали и вовсе обессиливающе. Люди
поднимали  головы  лишь для того, чтобы мигом прийти к согласию об остановке
и  более  длительной  передышке.  Кони,  словно  бы догадываясь об усталости
своих  хозяев,  направлялись  к  воде  и  жадно  пили, даже не разнузданные.
Какора  немного  обескураженно  посматривал  на  речку,  не решаясь загонять
своего  гнедого в воду, и, пока он бормотал о чем-то, жеребец тоже пил, цедя
коричневую влагу.
    После  передышки  Какора  велел  искать  брод.  Разъезжались  в  разные
стороны,   осторожно  пробовали,  где  мелко,  иногда  натыкались  на  новые
звериные  тропы,  потом  двигались  по  этим тропам, а затем вдруг произошло
так,  что  после  двухдневной поездки по пуще они очутились на берегу той же
самой  речки,  даже  возле  того  самого брода, через который переходили, но
Какора  не  растерялся,  не  подал виду, только опрокинул лишний ковш меду и
еще громче запел: "Гей-гоп, гей-гоп, теплу жону обойму!.."
    - Давай  удерем,  -  сказал Лучук Сивооку. - Давно уже чешутся мои ноги
дать деру от этого задаваки...
    - Я тоже думал об этом с самого Киева, - тихо произнес Сивоок.
    - Так вот, как раз здесь и махнем! Нам в пуще раздолье!
    - А теперь не хочу.
    - Почему же?
    - Очень хочется узнать, куда же он движется.
    - Да никуда! Пьян ведь! Ничего не видит!
    - Все он видит. Только прикидывается таким пьяницей да гулякой.
    - Куда же он может добраться? Разве что к трясине.
    - А увидим.
    - Ох  и  надоело  же мне вот так топать! - вздохнул Лучук. - Залезть бы
на  дерево,  да и спать три дня и три ночи. Ничто мне так не любо, как спать
на дереве.
    - Потерпи,  -  успокоил  его товарищ. - Мне тоже надоело. Удрать всегда
сумеем. А вот найти...
    - Да что же тут найдешь?
    - Не  знаю... Если бы знал... Все равно нам с тобой нужно куда-то идти.
На месте не усидим.
    Лучук  посопел-посопел  и  молча  поправил  на  спине  лук.  Он во всем
подчинялся    своему   товарищу,   хотя   тайком   и   считал   себя   более
сообразительным. Но пусть! Еще пригодится его сообразительность.
    А  Сивооком вновь овладело странное упорство. Так когда-то хотелось ему
забраться  в  самую  глубину  пущи, спуститься в нижайший низ ее, где должно
было  закапчиваться  ее непрестанное, ошеломляющее ниспадание, а когда потом
случайно  оказался  там,  в  царстве  лесных  властелинов  - туров, то вынес
оттуда  пьянящее ощущение молодецкого буйства, как у молодого Рудя, а вскоре
это  ощущение  оттеснилось  другим:  Сивоок  почувствовал  свою мизерность и
слабость,  увидев  дико закостеневшую силу Бутеня, который одолел Рудя, даже
будучи раненным...
    Какора  почему-то  напоминал  Сивооку  старого тура. Чтобы помериться с
ним  силой,  требовалась  не только лихость, но еще и разум. Пока купец знал
больше  всех,  пока  возвышался  над  всеми  своими  знаниями, нечего было и
думать  состязаться  с  ним.  Бежать?  Это  легче всего. Но попытаться дойти
туда,  куда  стремится  Какора, казалось Сивооку загадочно привлекательным и
волнующим.  А  что,  если  купец  в  самом  деле задурил себе голову медом и
кружится в пущах только по глупости своей?
    Иногда  обоз  выезжал на большую поляну, покрытую таким густым солнцем,
что  звенело в голове от неожиданности. Старые седые птицы, испуганные шумом
похода,  тяжело  взлетали  над поляной, и их медленный крик навевал тоску по
свободным  просторам.  Но купец гневно бил в бока своего жеребца, гнал его в
заросли,  и обоз тоже втягивался туда длинным-предлинным змеем, и напуганные
крики старых седых птиц доносились до обоза, будто с того света.
    Хотя  стояла невыносимая жара, земля под ногами становилась все влажнее
и  влажнее,  уже  вода  выступала  в конском следу, а потом и в людском; лес
даже  для  неопытного  глаза  становился  все реже и реже, так, будто Дажбог
лишил  его  своей опеки, и деревья хирели без души Дажбога и становились все
мельче  и  мельче,  росли  вкривь  и  вкось,  перемежаясь с кустами, высокой
сочной  травой, мягкими болотистыми зарослями - все видимые признаки близкой
топи и трясины.
    Какора  первым  приблизился  к  началу  лесного  болота, гнедой жеребец
испуганно    попятился    от    коварно    вздрагивающей    долины,   чей-то
неосмотрительный  конь  вскочил передними ногами в зеленую трясину, рванулся
назад,  разбрызгивая  на  девственную  зелень комки черной грязи. Испуганный
крик   прокатился  вдоль  обоза,  но  купец  не  дал  времени  на  раздумья,
беззаботно  махнул  рукой  и  погнал  своего  жеребца  вдоль  кромки болота,
направляясь в объезд.
    Объезжали  болото  несколько  дней,  но  не  было ему ни конца ни края.
Кое-где  попадались  среди  трясин  бугорки, заросшие деревьями, на них даже
можно  было  перескочить  на  копях, но дальше эти пригорки терялись, болото
снова  тянулось  ровно,  однообразно,  всадники  возвращались на свои места,
двигались дальше.
    Какора  не  только  не  впал  в отчаяние от безнадежного движения вдоль
трясины,  но,  наоборот, стал еще веселее. Он громче напевал свое "гей-гоп",
молодо  вертелся  в  седле,  будто  это  был  не  грузный  мужчина, который,
казалось,  может  быть раздавлен собственной тяжестью, а молодой беззаботный
гуляка.
    Беззаботность  и  показная  сонливость  во  взгляде  не  помешали купцу
заметить  падение  духа  его  спутников, он время от времени подзывал своего
рыжего  стражника  Джурилу,  который  должен был быть его первым помощником,
бросал  ему  несколько  слов,  тот возвращался назад, подгонял то одного, то
другого,  непременно  подскакивал  к  хлопцам,  напирал на них грудью своего
высокого коня, словно бы намеревался растоптать их, и покрикивал:
    - Не отставать, доходяги!
    Сивоок  угрожающе  поднимал свою палку, делал вид, что протягивает руку
к  уздечке  коня,  и  Джурило  с  проклятьями  отскакивал от ненавистных ему
отроков.
    Ночью   разводили   огромные  костры,  чтобы  отогнать  холодную  мглу,
поднимавшуюся  с  болот,  спали тяжело и тревожно, просыпались на рассвете с
ворчанием  и  проклятьями,  один лишь Какора, пропустив натощак ковшик меду,
молодо и весело начинал свою бесконечную песенку и гнал обоз дальше.
    Лучук  никогда  не  оставался  у костра, уговорил и Сивоока спать с ним
вместе,  удобно  расположившись  высоко  в ветвях. Они взбирались на дерево,
кое-как   поужинав,   норовили   выбрать   дерево   и   взобраться  на  него
незамеченными,  а  там  уж  радовались  своей недостижимости и безопасности,
спать   могли  сколько  угодно,  потому  что,  даже  проспав  предрассветную
кутерьму, догоняли потом обоз, идя по его следам.
    В  одну из таких ночей, расположившись между упругими ветвями в густой,
разросшейся  вширь  на  вольной воле ольхе, хлопцы уже начали было засыпать,
как  вдруг  оба  встрепенулись, почувствовав чье-то приближение к их дереву.
Сивоок  прикоснулся  пальцем к ладони Лучука, призывая его к тишине, - Лучук
ответил   ему   прикосновением   столь  же  тихим,  они  притаились,  начали
прислушиваться.  Было  слышно, что к ольхе подошли трое. Ступали они мягко и
осторожно,  но от чуткого слуха юных лесовиков никто не мог утаиться. Сивоок
и  Лучук  слышали  даже,  как один из пришельцев прислонился спиной к стволу
ольхи  и  тернулся о дерево, видимо, выбирая удобное положение; его спутники
стояли  в  сторонке,  тем  самым,  видимо,  отдавая  преимущество  третьему.
Наверное,  именно  он  и заговорил, а те молчали, только слушали, потому что
ни  единым  звуком  не  прерывали  его,  и  хлопцам  слышен  был  лишь голос
третьего.
    - Как  только  все  уснут,  так и начнем, - сказал этот третий голосом,
слишком  уж  характерным,  будто  переплевывая  слова  через  губу  в  своем
нескрываемом  пренебрежении  к  собеседникам  и ко всему, что было вокруг. -
Довольно  уже!  Надоело!  Загонит он нас прямо в болото! Сам не ведает, чего
хочет.  Нет  больше моего терпения, а вам и того больше! Коней всех заберем.
Чтобы  и гнаться за нами не на чем было. Его жеребец вельми приучен к своему
хозяину,  его  нужно  зарубить!  Двух  отроков, которых он подцепил в Киеве,
непременно   найти,   я  с  ними  сам...  Их  оставлять  нельзя:  больно  уж
сообразительные да всевидящие - наведут на наш след... А тебе...
    Они  еще  не  верили, что это был голос Джурилы, ибо никак не вязалось,
чтобы  первый  сообщник  купца  да  замышлял  такое тяжкое предательство, но
когда он вспомнил о них, то все сомнения исчезли: да, это Джурило!
    Хлопцы  не испугались его угроз, потому что надежно спрятались от всего
мира,  они  продолжали лежать в своем укрытии, притаив дыхание и вслушиваясь
в негромкий разговор внизу.
    - А найдем ли дорогу? - спросил один из заговорщиков.
    - По следам пойдем, - коротко бросил Джурило.
    - Где-то  уже  и  следы  стерлись  на  сухом,  -  рассудительно добавил
третий, - много дней прошло...
    - Коней  пустим,  они  выведут  из  пущи, - прервал его Джурило, - конь
всегда сумеет вернуться, лишь бы никто не мешал ему...
    - А  если...  -  снова заныл один из заговорщиков, но у Джурилы, видно,
не  было  охоты разглагольствовать, внизу что-то звякнуло, послышался глухой
удар, так, как если бы кого-то ударили по спине.
    Джурило  приглушенно  засмеялся,  подавляя  нетерпеливую злость, сказал
почти спокойно:
    - Довольно,  скажите  своим, пускай прикидываются спящими, а как только
начнут  гаснуть  костры, так и айда! Коней тут не оставлять! Тебе - гнедого!
Ты  поможешь  мне  найти доходяг... С собой брать только золото и серебро да
немного еды. По дороге еще раздобудем. Ну, за дело!
    Они,  осторожно  ступая,  направились в темную болотную мглу - и ничего
не  стало,  так,  словно  и не слышали хлопцы и не ведали. Немного полежали,
сдерживая дыхание, потом Лучук прошептал:
    - Что же делать? Сказать Какоре?
    - А  ежели он один или с двумя-тремя остался? - спросил Сивоок. - А все
- в кулаке у Джурилы? Убьет Джурило всех, и нас с тобою.
    - Что же ты советуешь?
    - А  не  знаю еще, - произнес Сивоок и долго лежал, углубившись в думы,
а  Лучук  не  мешал  ему, поскольку оказалось, что ничего толкового не умеет
посоветовать.  Все  же  не  удержался,  захотелось показать, что есть у него
перевес  в  быстроте  над  медлительным Сивооком. Снова шевельнулся, толкнул
локтем товарища под бок:
    - А  что, если пойти за ними следом и, как только они станут на ночлег,
угнать их коней?
    - И что?
    - Ну  и  вернуться  к  купцу  с  конями.  А  те пешком не догонят. Да и
побоятся.
    - Не знаю.
    - Сделаем! - загорелся Лучук. - Пускай Джурило покрутится!
    - А как же ты успеешь за ними? Они ведь быстро будут удирать.
    - Как?  Ну...  -  Лучук  задумался,  но быстро сообразил: - А мы пойдем
впереди!  Вот  сейчас  и тронемся. Пока они тут соберутся, пока двинутся, мы
уже  будем  вон где! Ежели и обгонят нас, то на их ночлег мы будем уже снова
рядом с ними. Ну?
    - Постой, - сказал Сивоок, - дай подумать... Не ведаю, как с конями...
    - Погоним, да и все!
    - А как ты погонишь их? Пойдут ли они?
    - Почему бы не пошли? Свяжем их в две связки - да и айда.
    - Не пойдут кони, - уперся Сивоок.
    - Почему бы должны не идти, ежели будем подгонять!
    - Ты пробовал вести сразу несколько коней на одной веревке?
    - Ну и что с того, если нет!
    - А  то,  что  будут  они  тянуть в разные стороны, а третий упрется на
месте,  четвертый  начнет  ржать, а остальные будут кусаться... В самый раз,
чтобы Джурило со своими подоспел и...
    - Ой ты! - испуганно вздохнул Лучук. - Что же делать?
    - А  еще:  если  бы хоть бежать назад, куда кони охотнее идут, чувствуя
выход  из пущи на волю, а в дебри ты их не погонишь никакой силой, - добивал
его надежды Сивоок.
    - Беда, беда! - чуть не плакал Лучук. - Так давай хоть сами убежим!
    - А  теперь  и вовсе поздно. Если бы тогда, когда ты сначала советовал,
то  ничего.  А  теперь не годится. Одно, что далеко уже забрались, а другое:
знаем коварство Джурилы, не можем так оставить, нехорошо это!
    - А не ведаю, что можно...
    - Вельми  хорошее дело посоветовал, - сказал ободряюще Сивоок, но Лучук
все глубже впадал в отчаяние.
    - Где уж там! - простонал он. - Ничего не выйдет!
    - Тронемся  сразу,  как  ты  сказал,  -  не  обращая  внимания  на  его
отчаяние, предложил Сивоок.
    - Зачем?
    - Увидим.
    - Все-таки хочешь вернуть коней?
    - Не знаю. Побежим, а там видно будет...
    Хлопцы  осторожно  спустились  с  дерева,  украдкой  обошли спящий обоз
вдоль  кромки  болота  и  изо  всех  сил  помчались  назад,  по следам своих
многодневных странствий.
    Они  сразу  же вспотели, хотя и расстегнули корзна и сорочки, в темноте
часто  спотыкались  то  о  корни,  то  просто  о  ветви, наползающая с болот
тяжелая  влажность  с  разгона  забивала  им  дыхание. Сивоок, более крепкий
телом,  широкогрудый,  бежал все-таки легко, а Лучук, более привыкший лазать
по  деревьям, неуклюже плелся за своим товарищем, с трудом переводя дыхание:
"Хе-хе! Хе-хе!"
    Когда  миновал  первый  испуг,  а  позади уже не было ни огней, ни шума
лагеря,  и вокруг окутывала все темнота, да лес, да близкие болота с липкими
испарениями,  хлопцы  замедлили  бег  и  двинулись  рысцой,  более спокойно.
Лучук,  еще  и  не отдышавшись как следует, попытался заговорить с Сивооком,
потому  что  очень  уж  хотелось знать, как же он думает действовать дальше,
когда настигнут их беглецы Джурилы.
    - Догонят  нас,  что тогда? - тяжело дыша за спиной у товарища, спросил
он.
    - Не догонят, услышим их, - спокойно ответил Сивоок.
    - А ежели услышим, что тогда?
    - Взберемся на дерево.
    - И что?
    - Встретим  их.  -  Сивоок  был  так  спокоен, что Лучук даже попытался
забежать  наперед  и  заглянуть  ему  в лицо. Но темнота была такая, что все
равно ничего не увидишь.
    - Как же мы их встретим?
    - Не знаю.
    - Вот  так да! - разочарованно воскликнул Лучук. - И я не знаю. Так кто
же знает? Куда бежим?
    - Хочешь отдохнуть? - спросил Сивоок.
    - Да нет, я хоть три дня могу бежать.
    - А  я  бы  уже  и  передохнул  малость,  - сказал более сильный, жалея
своего слабого товарища.
    Лучук  промолчал, побоявшись возразить, но и не настаивая на остановке.
Сивоок  свернул  немного в сторону, остановился возле темного дерева, оперся
о  его  шершавый  ствол спиной, схватил подбегающего Лучука в объятия, будто
малое дитя.
    - Да я! - куражился Лучук, хотя на самом деле еле передвигался уже.
    Стояли  они  недолго.  Хотя  ноги  у них подгибались от усталости, хотя
струился  по  всему  телу горячий пот, хотя очень жаль было бросать опору за
спиной  и  снова  мчаться  вперед, давясь едкими болотистыми испарениями, но
речь  шла  не  об  усталости  и  трудностях - речь шла о делах очень важных,
рядом с которыми все меркло и теряло свое значение.
    - Нужно  бежать,  -  сказал  Сивоок,  -  и  как  можно скорее. Чтобы не
настигли они нас в темноте.
    - А разве это не все равно? - не понял его намерений Лучук.
    - Если  будет  рассвет, ты сможешь их етролами хорошенько угостить. А в
темноте что? Посвистишь вослед?
    - Я  такой,  что  и  средь  ночи  попаду!  - похвалялся Лучук, которому
хотелось еще хотя бы минутку посидеть возле дерева.
    - Не можем рисковать, - рассудительно промолвил Сивоок, - их много.
    - А может, и нет.
    - Много. Знаю.
    - Что ж, ежели догонят еще до рассвета?
    - Пропустим и пойдем следом. Где-нибудь да и настигнем их.
    Они  побежали  дальше.  Снова  рванули изо всех сил, но быстро устали и
еле  плелись  рысцой,  правда,  теперь  уже  молча.  Иногда  Сивоок  немного
сбивался  со  следа,  сворачивал  то  влево,  то  вправо,  но Лучук сразу же
наставлял  его  на  правильный  путь,  потому  что  чувствовал дорогу самими
подошвами ног, ему не нужно было даже на землю смотреть.
    Такой  долгой  ночи,  наверное,  еще  не было ни у одного из них за всю
жизнь.   Бежали  в  черноту,  углублялись  в  такую  беспросветность,  будто
погружались  в  болотные  дебри.  Тьма  еще больше усиливалась от тишины. Не
слышно  было  ни  шелеста  листьев,  ни  криков  ночных  птиц,  -  одно лишь
пошаркиванье  мягких  постолов по твердой лесной земле да свистящее дыхание.
Красные  круги изнурения раскручивались у них перед глазами с каждой минутой
все  быстрее,  с  каждой  минутой все напористее, все яростнее. Возникали из
темноты  и  во  тьме  исчезали.  Красная  чернота и черная краснота. А на их
место  наползали  мохнатые  ужасы, страшные духи ночи, ужасные видения, ночь
щедро  рождала всякие ужасы в пущах и болотах, эти ужасы подступали к ним со
всех  сторон  нагло  и зловеще, то бросались под ноги каменно-твердым корнем
дуба,  то хлестали по лицу упругой веткой, то пугали прикосновениями чего-то
отвратительно  скользкого. И чем дальше бежали хлопцы, тем меньше знали они,
ради  чего  бегут:  то ли ради какого-то дела, то ли просто сдуру, или же от
жуткого испуга, от которого просто невозможно убежать...
    Спас  их рассвет. Кто-то швырнул вверх немножко бледности, вмиг исчезли
души  леса,  над  лесом  показалась  полоска неба, и сам лес сразу словно бы
раздвинулся,  стал просторнее, звонче, и близкие болота отодвинулись куда-то
подальше, и земля под ногами потвердела.
    - А  цыц! - остановился внезапно Лучук и, малость постояв, тяжело дыша,
упал на колени и прислонил ухо к земле.
    - Слышно?   -  спросил  Сивоок,  изо  всех  сил  пытаясь  прикидываться
спокойным. - Что слышно?
    - Конский топот, - сказал Лучук.
    - Вот и хорошо.
    - Боже Свароже, помоги коней угнать, - торопливо забормотал Лучук.
    - Кони - что! Джурилу нужно свести со света.
    - Это уж моя забота. - Лучук погладил свой лук.
    - Ну, айда выбирать дерево, - предложил Сивоок.
    - Сам выберу.
    Сивоок смолчал, потому что теперь хозяином положения был Лучук.
    - Мне  тоже  вместе  с  тобой или же на другое дерево? - спросил Сивоок
почти послушно своего товарища.
    - Как хочешь. А впрочем, лучше уж нам быть вместе. Так веселее.
    Чего-чего,  а  веселья  здесь  было  меньше  всего,  но  оба попытались
улыбнуться.  В  холодном  свете  раннего  утра лица их были серые, аж синие,
длинный  изнурительный  перегон по ночному лесу как-то снял с их фигур и лиц
обретенную   за  последнее  время  взрослость,  и  теперь  наружу  выступило
детское, беспомощное и незащищенное.
    Они  выбрали  высокий  ветвистый  дуб, под которым, кажется, должен был
проводить  свой  мятежный  обоз  Джурило,  без  видимой охоты и торопливости
полезли  вверх,  долго  искали  дубовые ветви, еще дольше располагались, так
что  чуть  было  не  пропустили удобный момент, потому что беглецы появились
из-за  деревьев  совершенно  неожиданно и гнали вперед так быстро, что Лучук
едва  успел  приладить  стрелу и натянуть тетиву, но выстрелил уже не в лицо
Джуриле, как предполагал это сделать, а почти вдогонку.
    Тетива  тихо  звякнула, черная стрела хищно метнулась вниз, чтобы разом
покончить  с  рыжим  верзилой.  Джурило  ехал  быстро,  но стрела летела еще
быстрее,  она  должна  была  настичь  его  сразу,  и  он  сразу  должен  был
повалиться  навзничь,  или  же  упасть  на гриву коня, или сползти набок, но
стрела  уже,  видимо,  настигла рыжего, а он все так же покачивался на своем
жеребце,  удаляясь  от  дуба  и  от  своей  смерти;  он словно бы не ехал, а
отплывал,  отодвигался,  неслышно,  беззвучно,  конские  копыта били о землю
глухо,  мягко,  будто  обмотанные  мхом;  все происходило, словно в зловещем
сне,   ночь   хищных   прав   не   хотела  заканчиваться,  она  продолжалась
существованием  Джурилы, хотя должен он был быть мертвым; но не было времени
для  удивления,  Лучук  быстро  пустил  новую стрелу, которую приготовил для
кого-то  другого,  снова  на рыжего, но и от этой не произошло ничего, кроме
разве  того,  что  Джурило  оглянулся  и что-то крикнул своим, из чего можно
было  заключить, что обе стрелы попали в него, но не убили. Сивоок понял: на
рыжем - заморский панцирь.
    - Бей остальных! - прошептал он Лучуку. - Рыжего не возьмешь!
    Лучук  ударил  одного,  другого,  третий испуганно рванул своего коня в
чащу,  еще несколько натолкнулись на тех передних, которые валились с коней.
Лучук  воспользовался случаем, чтобы сразить еще двоих. Джурило, вместо того
чтобы  броситься  на  выручку  своим,  изо  всех  сил  помчался  подальше от
страшного  места; уцелевшие пошли врассыпную по лесу, тогда Сивоок, не боясь
угрозы  столкновения  с  озверевшими  от страха заговорщиками, просто упал с
дерева  в  самое  скопище  коней  и убитых всадников, схватил одного коня за
уздечку,  выдернул  его  из  свалки,  вскочил  ему на спину, бросился ловить
других коней, не прислушиваясь ни к стонам конским, ни к топоту беглецов.
    Ему  удалось поймать еще двух коней, но и это было хорошо, если принять
во внимание их неожиданную неудачу с Джурилой.
    - Кто  же  мог  знать,  что  он  прикрыл  свое  пузо, - бормотал Лучук,
неумело  усаживаясь  на самого маленького коня, потому что к высокому боялся
даже подходить. - Если бы знал, я бы в затылок целился! Или в ухо!
    - Темно ведь, - попытался прервать его похвальбу Сивоок.
    - А мне все равно! Вижу и сквозь темнейшую ночь!
    - Давай-ка  поедем  поскорее.  Хорошо,  хоть  так вышло. Лишь бы только
Джурило не надумал броситься нам вдогонку.
    - Просверлю стрелами всех до единого! - хвастал Лучук.
    - Да  верю.  Ты у меня такой хороший брат, что без тебя не знаю, как бы
и жил.
    - То-то  и оно, - гордо промолвил Лучук. - Ты только не гони коня, а то
у меня в животе все переворачивается.
    Кони  пошли легкой рысцой, нога в ногу, но Лучуку все равно было трудно
с  непривычки  и  неумения,  он клонился то в одну сторону, то в другую, его
подбрасывало,   сдвигало   назад,  не  успевал  он  выпрямиться,  как  снова
оказывался  в  опасном наклоне, был уже мокрый насквозь, дрожали у него руки
и  ноги  и  все  тело билось в лихорадке от предельной усталости и бессилия.
Однако  попросить  товарища,  чтобы  тот остановился для передышки, Лучук не
решался.  Да и зачем? Сами бежали через весь лес, почти не останавливаясь, а
теперь  ведь  на конях! Но если уж по правде сказать, то Лучук готов был всю
остальную  свою  жизнь  бегать  пешком  по  всей  земле,  лишь  бы только не
садиться  на  это округлое существо, на котором невозможно ни удержаться, ни
успокоиться,  ни отдохнуть! Что это за езда, если ты только и думаешь, чтобы
не  упасть, чтобы не опрокинуться через голову или не плюхнуться набок, куда
тебя так и клонит неодолимая бесовская сила!
    Но,  впрочем,  обратный  путь,  хотя  и  был насыщен муками для Лучука,
оказался  намного  короче,  нежели  это было ночью. Сивоок, несмотря на свою
молодость,  не  раз  и  не  два  имел уже возможность убедиться в том, что к
счастью и добру путь всегда очень длинный, а к беде - всего лишь шаг.
    Они  подъехали  к  обозу  купца  в  тот момент, когда солнце еще только
поднималось  где-то  за  пущей. Бросилась в глаза безлюдность, заброшенность
обоза,  беспорядок,  тишина.  На  многих  возах  видны были отчетливые следы
ограбления,  остальные,  хотя  и  не  были  затронуты,  выглядели  грустно и
беспомощно.
    Нигде  никого.  Наверное,  те,  кто сохранил верность Какоре, тоже ушли
отсюда  вместе  со  своим перепившимся грузным хозяином, надеясь пробиться к
людским  поселениям  и  раздобыть  хоть  каких-нибудь  лошадок  для спасения
неисчислимых богатств, брошенных теперь у кромки болота.
    Сивоок  еще  сидел на коне, а Лучук, радуясь, что муки его закончились,
поскорее  скатился  на  землю,  шагнул  окоченевшими, избитыми ногами туда и
сюда,  приблизился  к  одной  из  главных  телег, зачем-то прикрытой дорогим
покрывалом  так, словно бы здесь кто-то надеялся на хороший торг и заманивал
покупателей.  Разминаясь,  медленно  ощущая  блаженство хождения по земле на
собственных  ногах, Лучук от нечего делать задел двумя пальцами кончик этого
покрывала,  -  видимо,  желая  показать  товарищу  заморское диво, вытканных
золотом  крылатых зверей, разбросанных по ткани, необычайные цветы и листья,
которых  невозможно  было  найти  в  самых  отдаленных  здешних  пущах, - но
стряслось неожиданное и страшное.
    Покрывало,   которым   была   накрыта   вся   телега,  от  одного  лишь
прикосновения   пальцев   Лучука   рванулось  вверх,  из-под  него  раздался
по-звериному  жуткий  рев,  сверкнул  широченный  меч - и Лучук, рассеченный
наискось, тихо повалился под колеса.
    - Ты  что?  -  закричал  Сивоок,  еще не постигнув до конца всего ужаса
случившегося,  еще не узнав как следует Какоры, и рванул коня прямо на купца
и огрел его по голове тяжелой дубинкой.
    Теперь  Сивоок не заботился о Какоре, не боялся его, даже если бы тот и
нашел  в  себе  силу  снова схватиться за меч, - спрыгнул с коня, бросился к
Лучуку.
    Тот  плавал  в  теплой  своей крови, был уже далеко отсюда, там, откуда
нет возврата.
    Мертвый.
    - О  добрые  боги  и боги злые! Почему вы так делаете? Почему забираете
самое лучшее, что у меня есть, а оставляете неведомо что?
    Он  еще  не  верил.  Прикоснулся к телу товарища, попытался перевернуть
Лучука. Тот был тяжелый как камень.
    Мертвый.
    Сивоок  оглянулся  вокруг,  словно  бы  ждал  откуда-то  спасения. Быть
может,  он  думал,  что из пущи выступят вилы-чародеи или из болот подоспеют
берегини и спасут товарища-брата?
    Нигде никого.
    Только  на  телеге,  придавливая  крылатых зверей, вытканных золотом на
покрывале,  подминая  под себя невиданные листья вышивки, лежал без сознания
Какора,  и  возле  его  тяжелой  руки  зловеще  посверкивал  широкий  меч  с
темнеющими полосами крови Лучука на лезвии.
    Сивоок  в  ярости  вскочил  на  грудь  купца,  принялся  тормошить его,
пытаясь привести в сознание, кричал в его замутненное беспамятством лицо:
    - Что  ты  наделал?  Что  ты  натворил?  Ты,  злодей проклятый! Убийца!
Негодяй!
    Сивоок  продолжал  без  устали  тормошить, бить Какору по жирным щекам,
бить  в  грудь  да  тех  пор,  пока  тот  же пришел в сознание, зашевелился,
протянул  руку  в  поисках  меча,  попытался  стряхнуть  с себя разъяренного
Сивоока,  а поскольку это ему не удалось, он угрожающе махнул рукой, надулся
для  гневного  крика,  но вдруг сознание вернулось к нему, он порывисто сел,
увидел  убитого  Лучука, теперь уже отчетливо услышал крики Сивоока и как-то
словно бы неловко пробормотал:
    - Отрока зарубил... Как же так?
    - Ты!   Поганец!   Сволочь!   Тварь!   -  метался  возле  него  Сивоок,
подскакивая  то  с одной, то с другой стороны, отвешивая ему удар за ударом.
- Что ты натворил! Что ты...
    - Ну,  -  бормотал  Какора,  - разве человек хочет?.. Это бес водит его
рукой... Да успокойся, хлопче... Ну... Разве ж я...
    Сивоок   сел  возле  мертвого  Лучука  и  заплакал.  Только  теперь  он
превратился  в  бессильного  подростка  из  далекой  темной  ночи, одинокого
мальчишку  на  чужой  размокшей  дороге, залитого слезами мальчика в залитом
слезами мире.
    - Ну,  -  еще будучи не в силах спуститься с телеги, бормотал Какора, -
ну,  чего ты?.. Разве человек что?.. Ну вышло так... А ты не плачь... Какора
тебя  никогда  не...  Ты  еще  не  знаешь  Какоры.  За добро Какора - только
добром... Ну... Довольно, довольно... Гей-гоп!
    Он  легко  вскочил  на  землю,  прежде  всего  подозвал коней, щипавших
неподалеку   траву,   равнодушных  к  людской  крови,  которой  они  вдоволь
навидались  на купеческой службе, привязал их, потом обнял Сивоока за плечи,
немного постоял молча, сказал:
    - Похороним  его, а самим нужно убираться отсюда. Потому как Джурило...
Ты его еще не знаешь. Думал я, что это он вернулся... Если бы я ведал...
    Они  похоронили  Лучука  под  красивой  дуплистой  березой: быть может,
дикие  пчелы  наносят  в дупло меду, и маленькому бортнику будет сладко и на
том свете от золотистого гула.
    Затем  Какора  начал  выбирать  с  телег то, что считал самый ценным, и
переносить  на  передний  воз,  и наложил так много, что пришлось припрягать
еще  и  третьего  коня, потому что двоим было не под силу. Сивоок хотел было
обругать  купца  за  жадность,  хотел  сказать,  что  нужно  бросить  все  и
выбираться  отсюда  подобру-поздорову,  но таксе равнодушие овладело им, что
он  смолчал  и  мрачно  побрел  следом за возом, рядом с которым с вожжами в
руках шел снова повеселевший Какора.
    У  Сивоока  не  было  выбора.  Он должен был идти вместе со своим, быть
может,  самым яростным врагом, таким, как и тот неведомый убийца деда Родима
или  коварный  медовар  Ситник.  Бессмысленно ненавидеть человека и быть его
товарищем  в  пути, но что должен был делать юный Сивоок, затерявшийся среди
страхов и чудес большой земли, на которой не было для него нигде убежища?
    Болота  закончились  еще  в  тот  же  день,  со  всех сторон их окружал
древний  лес,  в  который  боязно  было  въезжать,  но Какора словно бы даже
обрадовался,  ступив  под  нависшие  шатры вековечной пущи, снова запел свою
глуповатую  песенку,  а  Сивоок был равнодушен ко всему на свете, не знал он
ни   страха,   ни  колебаний,  оцепенело  шагал  следом  за  телегой,  молча
отталкивал  руку  Какоры, который подсовывал ему еду, по ночам не спал, даже
положился,  а  сидел  у  костра,  и  все  в нем содрогалось от сдавливаемого
неудержимого плача.
    По  ночам  его  мучило  дикое желание убить Какору, но Сивоок знал, что
никогда  не  сможет преодолеть расстояние, которое отделяло его от уснувшего
купца,  их  разделял не только костер, - между ними пролегала незримая межа,
по  одну  сторону  которой была тупая, равнодушная жестокость, а по другую -
впечатлительно-чистая  юность,  для  которой  мир  был  словно разрисованный
храм, а люди в нем представлялись величайшим чудом на земле, равными богам.
    Но  почему  же так много встречалось среди них такой дряни, как Ситник,
как  убийцы  деда  Родима,  Джурило,  Какора?  И много ли еще встретит таких
Сивоок?
    Сивоок  никогда  не мог простить Какоре того, что он сделал, не подарил
купцу  ни  одного извиняющего взгляда даже тогда, когда тот наконец пробился
сквозь  извечный  лес  и  на  берегу  таинственного  тихого озера перед ними
открылся  невиданный древлянский город. Первая мысль Сивоока была не о купце
и  не  о  себе,  - подумал он о том, как бы сейчас обрадовался Лучук, как бы
подпрыгивал  он  от  предчувствия новых див, которые открываются за высокими
валами скрытого от всего мира городка.
    - Ну! - обрадованно взревел Какора. - Ага! Добрался! Вот так!
    Город  возникал  перед  ним  словно  подарок  за  тяжкие странствия, за
смерти  и  страхи в пущах, город, исхитренный из дерева, такого потемневшего
и тяжелого, будто он насчитывал целую тысячу лет.
    Город  имел  вид  необычно  огромного  треугольника,  одной стороной он
почти  входил в озеро (а может, брел из него), высокие зеленые валы его были
укреплены  дубовыми клетями, которые выставляли напоказ свои рубленые ребра;
ниже,  вдоль  вала, сплошным гребном проходил наклоненный вперед частокол из
гигантских  дубовых  бревен,  обожженных  с двух сторон для предохранения от
загнивания  и  древоточцев; еще ниже, на крутосклоне, выложены были тесанные
до  скользкости  колоды,  подогнанные  плотно  и  крепко; одними концами они
подпирали  частокол,  а  другими  - погружались в мертвую воду широкого рва,
окружавшего  город  с  двух  сторон, не защищенных озером. Двое ворот вели в
город,  и  были  они  открыты.  А  замшелые дубовые мосты через ров неведомо
когда  и  поднимались, потому что опоры их заросли уже по берегам рва густой
травой,  даже  куст лозы рос у края того моста, против которого остановились
Сивоок и Какора.
    То  ли  не  было  в городе людей, то ли так уж беспечно они чувствовали
себя, спрятанные в самые отдаленные глубины зеленого дивного мира?
    - Гей-гоп!  Гей-гоп!  -  напевал  Какора, направляя измученных коней на
замшелый мост. - Теплу жону обойму! Сладко жону полюблю!
    Прогромыхали  старые  бревна под колесами, дохнуло домашним дымом из-за
широких  ворот,  послышались  из  города  людские голоса, стук и звон, кони,
весело  помахивая  головами,  без  понукания и покрикивания вынесли телегу в
гостеприимно  открытые  ворота.  Какора,  горланя свою песню, радостно шагал
рядом  со  своим  имуществом,  небрежно  подергивал вожжами. Сивоок держался
чуточку  поодаль, словно бы желая подчеркнуть, что он не имеет ничего общего
с  толстым  забиякой, что пришел сюда сам по себе, просто чтобы изведать еще
одно  место  на  своей  земле,  вобрать  в  открытое  сердце еще новые дива,
которые мир дарил ему так щедро, как и несчастья да горе.
    Далеко  они  и  не  заехали.  Кони  внезапно  остановились,  захрапели,
ударили  копытами  в телегу, принялись рвать сбрую; застыл Какора с открытым
для  пения  ртом;  остановился  и  Сивоок, сначала удивляясь происшедшему, а
потом   и  увидев  причину  такой  перемены.  Навстречу  им  вразвалку  шел,
поднявшись  на  задние  ноги,  огромный медведь, шел молча, раскрывал пасть,
выставлял  вперед  глыбистые передние лапы, с которых свисали грязные космы.
Медведь  был  такой  страшный и мохнатый, что даже Сивоок, хотя был далеко и
прикрывался  от  зверя  телегой,  невольно  попятился назад; что же касается
Какоры,  то  у  того  довольно  быстро прошло оцепенение, он рванулся правой
рукой  к  ножнам,  выхватил  меч  и  пошел на медведя, почти такой же, как и
медведь, огромный, толстый и страшный.
    Но  откуда-то  вдруг высыпала детвора, ободранная и грязная; дети, хотя
были  худенькими  и  мелкими,  обладали  голосами  удивительно  резкими, они
подняли  такой  визг,  что из ближайшей хижины выкатилась невысокая женщина,
что-то  крикнула,  побежала  следом  за  медведем, еще раз крикнула, медведь
оглянулся,   остановился,   взглянул   еще  раз  на  мечущихся  коней  и  на
толстенного  человека,  наступавшего  на  него  с  блестящим железом, грузно
повернулся и направился к женщине.
    - Твой,  что  ли? - крикнул Какора. - А ежели твой, так не пускай, а то
зарублю! Я такой! Гей-гоп!
    Женщина  молча  смотрела  на  Какору, на его коней, потом - на Сивоока,
смотрела,  пока  они  проехали, и хлопец так и не понял, что это за женщина,
почему  она  так  смотрит  на  них и какими чарами обладает, что ей послушен
даже медведь.
    Навстречу   приезжим  выходили  люди.  В  большинстве  своем  это  были
женщины,  да  все  маленькие,  аккуратненькие  молодички,  мужчин попадалось
мало,  были  они  забитые, немытые, нечесаные, вид у них был дикий и сонный.
Никто  не  носил  оружия,  одеты  они  были не в шкуры, а в белую полотняную
одежду,  у  женщин  и  детей  на  воротниках  и рукавах было много предивных
вышивок, мужчины не баловались такой роскошью.
    Хотя  Какора  был  здесь  впервые,  он знал, куда ехать, да и Сивоок бы
знал,  потому  что  еще  издалека увидел сооружение, которое возвышалось над
всеми  хижинами  и  навесами,  горело  среди  потемневшего  дерева  красками
певучими  и  необычными,  подобно  той киевской церкви, которая так поразила
Сивоока.
    Видать,  то  была  святыня этих укрытых от белого света людей, святыня,
построенная  неведомо  когда,  неведомо  кем,  потому что не верилось, чтобы
кто-нибудь  из  ныне  живущих  был  способен  на  подобное  строительство  и
украшения.
    Словно  бы  взял  тот,  кто-то  неведомый,  множество  крепких  липовых
бортей,  увеличил  их до невероятных размеров, украсил извне узорами богов и
богинь,  - и все это, соединенное в живописное целое, стрельчато возвышается
к  небу  разноцветными  крышами,  неодинаковыми,  как  и  каждая увеличенная
борть.
    Сивоок,  забыв  про  Какору,  пересек  базарную площадь перед святыней,
неотрывно   смотрел  на  украшения  стен,  узнавал  еще  издалека  Родимовых
славянских  богов  и  богинь,  они  повторялись, их лики смотрели на хлопца,
будто  отраженные  в многообразии вздыбленных вод, с ликами и фигурами богов
переплетались  фантастические  фигуры  вил  и  берегинь;  стены святыни были
сплошной   краской,   радужной   радостью,  праздником  для  глаза.  Цветные
изображения  богов  хорошо сочетались с резными, никогда еще Сивоок не видел
такой  тонкой  резьбы,  от  этого  вся святыня обретала легкость, она как бы
провисала  над землей в своей разукрашенной невесомости. Сивоок сначала и не
понял,  откуда это впечатление легкости - то ли от буйности красок, то ли от
искусной  резьбы,  то  ли  от  неодинаковости  "бортей", соединенных с такой
неожиданной  смелостью  и  умением.  Только  немного погодя, когда он обошел
сооружение  наполовину,  Сивоок  хлопнул себя по лбу: как он мог не заметить
сразу!  Святыня  не  стояла  на  земле. Она поднята была на крепких столбах,
коричнево-блестящих,  будто  рога  диких зверей. Когда Сивоок провел пальцем
по  одному из "столбов", ему и в самом деле почудилось, что это - турий рог,
но  нигде  никогда не было и не могло быть таких рогов, разве что их склеили
каким-то  дивным  таинственным  способом,  известным  только этим людям, как
известны  им были тайны красоты и цвета. С одной стороны святыня подпиралась
зеленым  пригорком.  Там  были  двери,  которые вели внутрь, но сейчас двери
были  закрыты, и Сивоок продолжал идти вокруг святыни с другой стороны, пока
не очутился снова там, откуда и начал свой осмотр.
    Детвора  помогала  Какоре  распрягать  коней.  Неумело  и  беспорядочно
дергали  за  сбрую,  другие  тащили  коней  за  повода,  еще другие норовили
вырвать  волос  из  конских  хвостов; дети вертелись под ногами у купца, тот
покрикивал  на  них,  наделял  тумаками каждого, кто попадался ему под руку,
бормотал:
    - Кыш!  Зовите своих отцов, говорите: гость приехал. Менять начнем! Все
у меня есть! Никто и не видывал такого. Ну!
    Привязав  коней,  Какора  принялся  разгружать  телегу; увидев Сивоока,
крикнул ему:
    - Эй, отроче, помогай!
    Сивоок  остановился и не мог сдвинуться с места. Теперь он знал: никуда
не  пойдет  дальше  с этим толстым убийцей. И удирать не станет, - просто не
пойдет,  да и дело с концом. Пускай Какора сам попытается выбраться из лесов
да болот. Пускай натерпится страху!
    - Ну! - крикнул еще раз Какора.
    - Не  хочу, - впервые за последние дни заговорил Сивоок, и не ненависть
была в голосе хлопца, а презрение.
    - Гей-гоп! - беззаботно напевал Какора.
    Начали  собираться  люди.  Видно,  они  привычны  были к торгу, ибо шли
смело,  их  не  тревожили  ни  глуповатое  пение  Какоры,  ни его товары; не
удивлялись  они  купеческой  повозке,  а  кони вызывали разве лишь сожаление
своей  изнуренностью  и  испачканностью.  Создавалось  впечатление,  что тут
перебывало  множество  разнообразных  гостей, что все привыкли к ним, хотя и
трудно  было  предположить,  чтобы  пробивались  сюда  из широкого мира даже
такие отчаяннейшие пройдохи, как Какора.
    Первым  пришел  высокий  косматый  мужчина с лукаво прищуренным глазом;
руки  у  него  были  такие  длинные,  что  свисали  ниже колен; лицо мужчины
излучало  насмешливость  и  хитринку,  он  остановился в нескольких шагах от
купца, хмыкнул, спросил задиристо:
    - Что имеешь?
    - А  что  нужно? - вопросом ответил Какора, который хорошо разбирался в
покупателях и сразу видел, с кем имеет дело.
    - Спрашиваю, что имеешь? - снова повторил мужчина.
    - Что нужно, то и имею, - начиная сердиться, ответил купец.
    - А не ври.
    - Имею  такое,  что  тебе  и  не  снилось, - подогревал его любопытство
Какора.
    - Ой, хвастун!
    - А  у  тебя?  Драные  порты  да плоть смердючая! - пошел в наступление
Какора. - Ну!
    - Ох, смешной ты! - захохотал мужчина. - Да у меня...
    - А что у тебя?
    - Да такое...
    - Ну какое?
    - Да и дети твои не увидят такого.
    - Что же это? Разве что птичье молоко...
    - А и молоко.
    - Воробья подоил или жабоеда?
    - Да  и  воробья!  -  Мужчина  лениво  почесал ногу о ногу, повернулся,
чтобы уйти прочь.
    - Эй, куда же ты? - испуганно позвал Какора.
    - Дак что ж с тобою?
    - Постой, что же у тебя?
    - Дак у тебя же ничего.
    - Не видел же ты, дурак!
    - Дак и нечего видеть! - сплюнул мужчина.
    - А у тебя что?
    - Да такое, что и детям твоим...
    Какора, тяжело дыша, подбежал к мужчине, схватил его за руку.
    - А ну-ка! Вернись. Не будь тварью безрогой!
    Мужчина  остановился,  потом  без  видимой  охоты  направился  к телеге
купца.  Какора  тыкал  ему  под  нос то кусок покрывала, то заморской работы
меч,  то  женские  украшения  из  зеленого  стекла. Мужчина все это отклонял
рукой, щурил глаз, веселился в душе от стараний купца.
    - Э, - сказал он, - а белого бобра ты видел когда-нибудь?
    - Чего? Что? - не понял Какора.
    - Белого бобра, спрашиваю, когда-нибудь видел?
    - Белого? Бобра? Врал бы ты кому другому, а не Какоре, добрый человек!
    - Дак  что  ж  с  тобой  разговаривать! - пожал плечами мужчина и снова
наладился уходить.
    - Ну! - взревел Какора. - Вот осел божий! Да ты говори толком! Бобер?
    - Бобер.
    - Белый?
    - Белый!
    - Врешь!
    - А ежели вру - так и уйду себе с богом!
    - Ну! Гей-гоп! Стой! Что хочешь?
    - А ничего.
    - Как это?
    - А так: не меняю.
    - И почему?
    - А пускай мне останется.
    - Зачем же похвалялся?
    - Дак  чтоб  ты  знал,  что  у  меня  белый бобер есть, а у тебя нет! -
Мужчина  беззвучно  рассмеялся  прямо  в  нос  Какоре  и теперь уже пошел от
купца, не слушая его проклятий и угроз.
    - Ну  и людишки! - обращаясь снова к Сивооку, почесал в затылке Какора.
- Видал такого дурака!
    Он  снова  попытался  привлечь дикую душу Сивоока, ибо чувствовал себя,
наверное,  одиноко  и  неопределенно,  забредя  в  этот город, который сразу
послал   на   них  то  дикого  ревучего  зверя,  то  лукавого  человека,  то
невероятной красоты святыню.
    - Засмотрелся  на  это  диво?  - кивнул Какора на храм. - Вот поедем со
мной  в  Царьград,  так  увидишь  там  святую  Софию, а еще тысячу церквей и
монастырей,  которых  нет  нигде  на  свете,  да золото и камень дорогой, да
мусию, да сосуды, да иконы. Держись Какоры - не то еще увидишь!
    Снова  пришло  несколько  горожан;  теперь были не только мужчины, но и
женщины;  волосы  у  них  были  русалочьи и глаза такие, что утопал ты в них
насквозь  и  словно  бы  осыпало  тебя  попеременно то ледяными иголками, то
горячим  огнем. Какора развеселился, люди подходили и подходили, одни что-то
там  несли,  у  других  вспыхивали  в  руках  при свете солнца густым ворсом
дорогие  меха;  кто  нес  мед,  кто  мясо, уже и не для обмена, а просто для
угощения прибывших гостей.
    Купец  раскладывал  свой  товар, расхваливал, сыпал словами, приглашал,
предлагал, набивал себе цену.
    - Ну-ка,  навались,  берите  ромейские  паволоки, хоть и самого князя в
них  можно  одеть, не то что ваше полотно, водой моченное, солнцем беленное,
а  тут одной золотой нитки хватит, чтобы окутать весь ваш город с его валами
и  частоколами. А это ножи, хоть на медведя с ними, хоть на тура иди - ребра
раскроят,  голову  отрежут  при одном взмахе! А тут орех мускатный, из самой
Гиндии,  за  пригоршню семь волов дают. Да и знаете ли вы, что такое волы? А
шафран  - из самой Персиды, опять же за пригоршню коня нужно отдать. А с вас
-  то и двух мало будет, ибо никто в такую даль не забьется, кроме Какоры, а
Какора  -  это  я.  Гей-гоп! А уж перец - это лишь на золото! Вес на вес. Да
только  где  вам  взять золото, вы, наверное, и серебра еще не видели. Вон у
меня  отрок  есть,  у  него на шее медвежий зуб в золото оправлен, гляньте и
увидите!
    Тогда  вышел  вперед  дебелый  мужчина,  задрал длинную сорочку и из-за
пояса   портов  достал  что-то  завязанное  в  грязную  тряпку.  Неторопливо
развязав  свой  узелок,  мужчина  издали  протянул на раскрытых ладонях свою
тряпочку  Какоре;  сейчас этот лоскут казался еще грязнее, потому что на нем
сверкающим комком, величиной с кулак, лежал золотой слиток.
    Какора  рванулся  к  золоту,  но,  видимо, вспомнив о лукавом владельце
невиданной  белой  бобровой  шкуры, равнодушно причмокнул и, прищурившись на
тихий блеск золота, сказал:
    - Хочешь обменять?
    Мужчина  молчал,  и  все  молчали.  Но  еще  один  на  такой  же  самой
захватанной  тряпке  с  другой  стороны  показал  Какоре  кучку разноцветных
камушков,  от которых у купца уже и вовсе хищно загорелись глаза. А там одна
из  женщин,  старая-престарая  уже,  с  потемневшим лицом и увядшей улыбкой,
показала  Какоре  золотую  гривну  на  руке,  сделанную в виде тура, который
пытается  рогами  поддеть  большое  золотое  яблоко,  а задними ногами точно
такое же яблоко отталкивает.
    - Так как, - пересохшим голосом произнес Какора, - откроем обмен?
    - А  зачем  обмен?  -  сказала  женщина  с золотыми яблоками на руке. -
Хочешь  есть-пить,  так бери. Гостем нашим будешь. Что понравится - подарим,
да и уходи себе. А мы останемся здесь.
    - Не  годится  так, - сурово сказал Какора. - Обычай всюду такой, чтобы
меняться.  Ты мне - я тебе. Вы имеете золото, драгоценные камни, а у меня...
-  Он  снова  кинулся  раскладывать  товар, доставать оружие, посуду, разные
причиндалы,  крестики  из  твердого маслянистого дерева, маленькие иконки на
тесемках и тонких верижках.
    - Что  у  нас  есть,  то  нам  и  останется,  - сказал из толпы один из
мужчин. - А твое пускай тебе остается.
    - Да зачем же оно мне! - изумленно воскликнул Какора.
    - А  раз  оно  тебе  ни  к чему, то нам и тем более, - засмеялся кто-то
сзади.
    Купец   взмок   от   напрасных   усилий  добиться  толку  со  странными
горожанами.   Нацедил   из   бочонка   меду,  приник  к  серебряному  ковшу,
посматривая  своими  выпученными  глазами на людей, потом долго причмокивал,
протянув ковш:
    - Ну, кто хочет?
    Вперед   выступил   обладатель  золотого  слитка,  взял  ковш,  неумело
хлебнул, поперхнулся, потом все-таки допил, посмотрел на своих:
    - А вкусное! У нас не такое.
    - Ге-ге!  -  С  довольным видом похлопал его по плечу так, что тот даже
присел,  Какора. - Еще и не такое имею. Так начнем обмен! Ты мне золото, а я
тебе бочонок меду!
    - Да  возьми  ты  его себе, ежели оно тебе так по душе, - просто сказал
мужчина  и  выкатил  из  тряпки  слиток прямо в горсть Какоры, а тряпочку не
дал, спрятал снова под сорочку.
    - Бери бочонок, - крикнул Какора. - Все бери, что хочешь! Выбирай!
    - Да  зачем  мне?  - почесал за ухом мужчина. - Пускай вот она отведает
твоего питья...
    Он  кивнул  на молодицу, у которой из-под полотняной сорочки выбивались
женские  прелести. Какора мигом наполнил ковш, со смешным поклоном подскочил
к  женщине,  хотел  сам  напоить  ее, но она оттолкнула мохнатую руку купца,
наклонилась к ковшу, пригубила, искривилась.
    - Горькое!  -  засмеялась  она  и начала смотреть на Сивоока так, будто
только что его увидела.
    Хлопец  зарделся, попытался спрятаться за телегой, но и там преследовал
его  взгляд молодицы, ее орехового оттенка глаза вселяли в него возбуждение,
которого  он  не знал еще ранее, а может, это просто у него кружилась голова
от  длительного  голода,  потому что после смерти Лучука у него еще и крошки
не было во рту.
    Он   обошел   коней,  очутился  среди  горожан,  на  него  посматривали
доброжелательно  и  открыто,  и  он  тоже  чувствовал  себя своим среди этих
красивых  и  таких  непривычно  простых  людей.  Какая-то  девочка держала в
деревянной  мисочке вареное мясо. Он взглядом спросил ее согласия и, получив
разрешение,  взял  кусочек мяса, отправил его в рот. С другой стороны кто-то
подал  ему горшочек с кашей, еще кто-то сунул кружку с питьем, настоянным на
травах,  видно,  хмельным,  потому  что  в  голове у Сивоока закружилось еще
сильнее,  чем  от  ореховых глаз молодицы, и именно тут оказалось, что сосуд
подала она же - молодица с глазами, как сплошной грех.
    Она игриво задела его локтем, засмеялась звонким смехом:
    - А не осилишь жбан? Что ж ты за муж еси?
    - Мал я, - стеснительно ответил Сивоок.
    - Ой,  гляньте  на  него!  -  Молодица громко расхохоталась. Забежала с
другой  стороны,  толкнула  Сивоока  уже  сильнее,  но парень не сдвинулся с
места.  -  Видели  такого  малого!  - выкрикивала неугомонная молодичка. - А
откуда же ты взялся у нас тут?
    - Оттуда, - махнул Сивоок рукой в сторону леса.
    - Да  там люди лишь исчезают, - вмешался в разговор один из мужчин, - а
приходить оттуда - невиданное дело.
    - Пришли  же  мы  с купцом, - пробормотал Сивоок. - А вы кто такие? Что
за город ваш?
    - Радогость.  -  Молодичка,  видимо,  не  хотела никому уступать своего
гостя.  -  Город  наш  Радогость  называется, а меня кличут Ягодой. А ты как
зовешься?
    - Сивоок.
    - Почему же так?
    - Не ведаю. Видать, из-за глаз.
    - А какие же глаза имеешь? Взгляни на меня.
    Сивоок вспыхнул до корней волос.
    - Посмотри мне в глаза, посмотри.
    Но  как  же он мог смотреть в ее бездонные глаза! Сивоок попытался было
выбраться  из  толпы  и спастись хотя бы возле Какоры. Но Ягода была быстрее
не только телом, но и мыслью.
    - Подожди-ка,  поведу  тебя  к  моей  тетке, - сказала она, - тетка моя
Звенислава хочет тебя видеть. А ей отказывать негоже.
    Молодица   схватила  Сивоока  за  руку,  потащила,  расталкивая  людей,
тарахтела неумолчно:
    - Тетка  Звенислава  у  нас в величайшем почете. Потому как в Радогости
женщины...  Ты не ведаешь еще? Мужчин у нас мало... Исчезают в пущах... Идут
и  не  возвращаются... И никто не может понять, что же это такое... Когда-то
у  нас были такие мужчины... Ой, такие же!.. А теперь видишь!.. И мой муж не
возвратился  из  пущи...  И  все  нам  самим  приходится...  Вот так и тетке
Звениславе... Тетя Звенислава, вот отрок, а зовется смешно: Сивоок.
    Они  остановились  возле той темнолицей женщины, у которой на руке была
золотая  гривна  с яблоками. Сивоок не столько смотрел на старую Звениславу,
сколько  на ее гривну, ибо ничего похожего еще нигде не видел. Золотой тур с
изогнутой  спиной,  будто  Рудь  в давнишней своей стычке со старым Бутенем,
упираясь  задними  ногами  в огромное золотое яблоко, пробовал поддеть точно
такое  же  яблоко  рогами.  Каждый  мускул,  каждая  шерстинка  на туре были
отчеканены  с  подробностями  почти  невероятными.  Кто  бы  это  мог  такое
сотворить?  И  откуда  привезена  гривна?  Неужели сюда могли добираться еще
какие-нибудь  гости,  кроме  них  с  Какорой? Ведь и назван город Радогость,
видимо,  в  насмешку  над  тем  далеким  в широким миром, который никогда не
одолеет тайных и опасных тропинок, ведущих сюда.
    - У  тебя  глаз  жадный,  как  и  у  твоего  купца,  -  сурово  сказала
Звенислава, заметив, с каким вниманием всматривается Сивоок в ее гривну.
    Хлопец  зарделся  еще  больше,  чем  раньше  от приставаний молодички с
соблазнительными глазами.
    - Люблю  красивое...  - пробормотал он. - Был у меня дед Родим... Он...
творил  богов - Световида, Дажбога, Стрибога, Сварога... В дивных красках...
На глине и на дереве... С малых лет привык...
    - Рехнувшийся  малость  отрок, - прыснула Ягода, - здоровый, как тур, а
бормочет  про какую-то глину... Ведь это же дело женское... Тетка Звенислава
вон...
    - А  кыш,  -  прикрикнула  на  нее  старуха,  -  замолчи,  пускай отрок
посмотрит и у нас... Жилище наших богов...
    - Видел  снаружи,  -  сказал  Сивоок,  -  уже  все  осмотрел... Чудно и
прехорошо... Нигде такого нет, в самом Киеве даже...
    - А  что  Киев? - молвила Звенислава. - Киев сам по себе, а Радогость -
сам... Покажу тебе еще и середину, ежели хочешь...
    - А хотел бы, - несмело промолвил Сивоок.
    - Мал еще еси? - догадалась Звенислава.
    - Не  знаю,  может,  шестнадцать  лет,  а  может, и меньше... Дед Родим
погиб, а я не ведаю о себе теперь ничего...
    - Вот  что, Ягода, не приставай к хлопцу, - сурово велела Звенислава. -
Приведешь Сивоока потом ко мне, покажу ему жилье наших богов.
    Но  тут  протолкался  к  ним Какора, пьяный в дымину, раздраженный тем,
что  не  удалась  торговля.  Услышал  последние слова Звениславы и тотчас же
ухватился за них.
    - А  мне?  -  взревел он. - Почему мне не показываешь здесь ничего? Кто
здесь  гость? Я или молокосос? Я - Какора! Хочу посмотреть ваш город! Почему
бы и нет!
    - Хочет, так покажи ему, Ягода, - сказала, отворачиваясь, Звенислава.
    Ягода  рада  была  еще  побыть с Сивооком, ее не испугала расхристанная
фигура  купца,  маленькая женщина смело подкатилась к Какоре, дернула его за
корзно, закричала так, что он даже уши закрыл:
    - Ежели  так,  то  слушать  меня,  и идти за мной, и не отставать, и не
приставать,  потому что позову мужей, да угостят палками, а у нас хоть мужей
и мало, да ежели палками измолотят, то ого!
    - Ну-ну!  -  загремел  Какора, пытаясь обнять Ягоду, но наткнулся рукой
лишь  на  пустоту, покачнулся, чуть не упал, попытался прикрыть свою неудачу
разухабистой  песенкой,  сыпал  первыми попавшимися словами вдогонку Ягоде и
Сивооку, а сам был настолько пьян, что вряд ли и видел что-нибудь.
    Шли  по  городу,  и  никто  им  не  мешал. Могло показаться, что первые
основатели  Радогостя  выбрали  совсем непригодное место; несколько холмов и
глубокие  ложбины,  при  нападении  врагов  и  отпора  не  дашь,  потому что
нападающие  будут валиться тебе прямо на голову. На главном из холмов стояла
святыня,  а  остальные  и  вовсе  светились наготой, на тощей земле не росла
даже  трава, зато в балках, где раскинулись хаты радогощан, аж кипела зелень
садов,  левад  и  дворов,  сверкали там ручьи, а над ними тихо стояли вербы,
березы  и ольха; между дворами светились полоски ржи, проса и разных овощей;
здесь  паслась  скотина,  овцы, кони, в хлевах похрюкивали свиньи. Навстречу
им  часто  попадались  люди,  и  никто  не удивлялся так, словно бы Какора и
Сивоок  жили  здесь постоянно. Какора то и дело покрикивал пьяным голосом на
встречных:
    - Ну, как ся?
    - А так ся, - отвечали ему.
    - А почему же?
    - А потому же.
    - Ну и что же?
    - Вот и то же.
    - Почему они так молвят? - удивлялся Сивоок, следуя за Ягодой.
    - Потому что так с ними речь заводит твой купец, - улыбалась она.
    - Так, будто не хотят ничего поведать.
    - Может, и не хотят.
    - Не верят нам, что ли?
    - А  все доверчивые ушли от нас. Ушли, да и не вернулись. Остались одни
недоверы.
    Она  дошла до ручейка, неторопливо забрела в воду, принялась мыть ноги,
показывая  свое  соблазнительно  белое  тело.  Сивоок  отвернулся,  а Какора
двинулся  к  Ягоде,  намереваясь  ущипнуть  ее  за  какое-нибудь  место. Она
услышала  его  учащенное дыхание, своевременно извернулась - Какора неуклюже
сел  в  воду,  а Ягода, заливаясь смехом, выскочила на зеленую травку, села,
протянула мокрые ноги.
    - Отдохнем?  -  весело  воскликнула она. - Потому что ходить нам еще да
ходить!
    - А  не  буду  больше ходить. Спать хочу, - сказал Какора, который и не
обиделся на Ягоду, а только чуточку присмирел. - Завтра доходим до конца.
    - Завтра мне уже не захочется, - засмеялась Ягода.
    - Так  пошли  еще к озеру, - зевая, промолвил Какора, которому, видимо,
не очень хотелось бродить по чужому городу в мокрых портах.
    - А к озеру нельзя! - сказала Ягода.
    - Почему бы?
    - А потому!
    - Да ты говори!
    - А я говорю.
    - Глупая  девка,  -  сплюнул  Какора, - была бы ты мужем, так я бы тебе
хоть голову свернул, а так - только тьфу, да и только!
    - Ворота  к  Яворову  озеру  только  тетка  Звенислава может открыть, -
пропуская мимо ушей угрозы Какоры, сказала Ягода.
    - А что там в озере? - полюбопытствовал Сивоок.
    - Боги живут.
    - Вот  полезу  на вал и взгляну на ваше озеро, - пробормотал Какора и в
самом  деле  потащился  по  крутому  склону,  на  вершине  которого  темнели
полузасыпанные землею, заросшие травой ребристые клети городского вала.
    - Пойди, пойди, - равнодушно сказала Ягода.
    - Я  тоже  хочу  посмотреть, - взглянул на нее Сивоок, словно бы просил
разрешения.
    - Ну  пойди,  а  я  ноги  посушу на солнце, - засмеялась молодичка, - а
потом придешь ко, мне. Правда же, придешь?
    Сивоок  ничего  не ответил, потому что такая речь была еще не для него,
хотя возраст у него был уже вполне подходящий.
    Сивоок  догнал Какору и обогнал. Первым увидел внизу, под валом, озеро,
напоминавшее      кривой      серп,      стиснутый      отовсюду      такими
нетронуто-очаровательными  лесами,  что  они  непременно искусили бы к новым
странствиям,  если бы человек не знал там лиха. Вдоль берегов озера, забредя
в  черную  воду,  стояли  могучие, многолетние яворы - сизо-черные стволы их
поднимали  курчавые  шапки  листьев  на такую высоту, что они сравнивались с
городом.  Между  яворами  зеленеющими  мертво  чернели  усохшие. Видимо, так
окаменевают  в  вечной  неподвижности  умершие  боги, если только боги могут
умирать.
    Какора  равнодушно  скользнул  взглядом  по  озеру,  взглянул  на узкие
мостки,  ведшие  к  воде  из низеньких ворот, тех самых, которые имела право
открывать   лишь   Звенислава,   загадочная  женщина,  которая,  кажется,  у
радогощан  обладала  чрезвычайными  полномочиями.  Потом  купец направил ухо
снова  в  сторону  города.  Где-то неподалеку постукивали молоты, так, будто
под  одним  из  холмов  скрывалось  не менее сотни кузниц. Сивоок представил
себе,  как  сидят в уютных, пропахших дымом хижинах мудрые деды и маленькими
молоточками   куют   серебро  и  золото,  выковывают  такие  гривны,  как  у
Звениславы  на  руке,  а  рядом,  в  черных  кузницах, среди зноя и красного
пламени,  кузнецы  изготовляют мечи, куют их в две руки одновременно, и мечи
эти  должны  быть  непременно такими тяжелыми и широкими, каким был когда-то
меч деда Родима.
    - Переночуем,  а  на  рассвете  -  айда,  -  совершенно трезвым голосом
сказал Какора.
    Сивоок  сделал  вид,  что не слышит. Он стоял на валу, среди густой, не
топтанной  уже,  видимо,  множество  лет травы, смотрел то на Яворово озеро,
закованное  в  объятия лесов, то на город, с его лысыми пригорками-холмами и
зелено-кипучими  ложбинами,  видел  внизу,  на  зеленой  мураве,  Ягоду с ее
маняще  белыми  ногами,  слышал из-под земли звон невидимых молотов, которые
ковали  где-то  тихое серебро, золото и режущее железо, был поднят над миром
на  этих  валах, но и ощущал скованность в сердце, словно эти валы пролегали
через  самое  сердце,  и  необъяснимая  печаль  толкала  его за эти валы, за
ворота,  назад,  в  широкий  мир, выйти, вырваться, выбежать, удрать. Вечная
страсть к побегу. Откуда и от кого? Разве не все равно?
    Но сказал совсем другое:
    - Зачем нам торопиться?
    - До  окончания тепла нужно выбраться отсюда, - сказал Какора. - Должны
быть в Киеве до первых холодов. Дорога трудная и длинная.
    - Не знаю, пойду ли я, - ответил хлопец.
    - То есть как?
    - А  зачем  ты  мне нужен? Лучука убил? Мы к тебе с добром, а ты - злом
ответил?
    - Не ведая.
    - Такая у тебя душа нечистая. Не могу я с тобой.
    - Заберу, - пригрозил Какора. - Присилую.
    - Попробуй.
    - А если нет - мечом ударю, как и твоего сопливого...
    Он  не успел закончить. В Сивооке закипело то непостижимое, что получил
он  в  наследство  от  деда  Родима,  он  подскочил  к купцу, схватил его за
корзно,  встряхнул,  а  когда  отпустил,  тот  полетел  торчком  и плюхнулся
крестом  в  густую траву. Хлопец встал над ним, сторожко следя за каждым его
движением.  Когда  правая  рука  купца потянулась к мечу, Сивоок молниеносно
наклонился,  отбросил  руку  купца,  выхватив  у  него  из  ножен меч, и уже
спокойно сказал:
    - А теперь вставай.
    - Так вот же и не встану! - в отчаянии заревел Какора.
    - Лежи, ежели хочешь!
    - И буду лежать, пока трава сквозь меня прорастет.
    - Лежи.
    - А ты в аду гореть будешь за то, что душу христианскую погубил.
    - Бесовская  у  тебя  душа,  -  сказал  Сивоок и, не оглядываясь, начал
спускаться с вала к Ягоде, которая уже обеспокоенно посматривала вверх.
    Какора  еще  немного  полежал,  потом  встал, почесываясь и сквозь зубы
проклиная своего спутника, побрел следом за непослушным отроком.
    Ягода  стояла  внизу с поднятым вверх личиком, казалась еще меньше, чем
до  этого,  зато  глаза ее словно бы увеличились до необозримости, заслонили
Сивооку  весь  мир,  он  уже  и не знал, ее ли это глаза или глаза далекой и
наполовину   забытой   Велички   или   же  просто  зеленая  сочная  трава  и
таинственность  лесных  зарослей,  которые  манят  его  к  себе,  пробуждают
какие-то  еще  неведомые  силы в теле. А когда очутился возле Ягоды и увидел
ее  настоящие  глаза,  увидел,  как они блестят в ожидании, в искушении всем
женским,  что  только  возможно  и  чего  он  еще  не  ведал,  то застенчиво
отвернулся и пробормотал:
    - Глупый  купец:  боялся наткнуться на меч, когда будет спускаться, вот
и отдал его мне...
    - У него такое брюхо, что и наткнуться может! - засмеялась Ягода.
    - Завтра трогаемся, - неизвестно для чего болтнул Сивоок.
    Ягода молчала.
    - На рассвете, - добавил он еще.
    Ягода молчала.
    - Потому как далеко до Киева.
    Ягода не промолвила ничего.
    - А дорога тяжелая.
    - Ну  и  поезжай  себе,  чего  разговорился,  -  небрежно  сказала  она
изменившимся голосом.
    - Переночуем и - айда, - словами Какоры сказал Сивоок.
    - Ночуйте,  -  уже  и вовсе холодно промолвила Ягода. - Поставьте шалаш
на торжище да и спите. Тепло.
    Тут  к  ним подоспел запыхавшийся Какора; он еще издалека махал руками,
угрожал  кулаками  Сивооку,  но  хлопец  не дал ему разбушеваться - протянул
навстречу меч, рукояткой вперед, так что купец даже попятился от удивления.
    - Не боишься? - вопросительно прохрипел он.
    - Отчего бы должен бояться?
    - Ну-ну,  -  вздохнул  Какора. Но как только засунул меч в ножны, сразу
же ожил и загорланил: - Гей-гоп! Теплу жону обойму!
    Раздвинув  руки  для  объятий,  Какора  неуклюже  пошел  на  Ягоду, она
вывернулась, бросилась бежать.
    - Пошли  теперь  к  Звениславе!  -  крикнула  гостям.  -  Велела, чтобы
привела вас к ней!
    - В  конце  концов,  купец  должен быть купцом, а женщина - женщиной, -
пробормотал  Какора,  потом  увидел  Сивоока  и  добавил:  -  А  молокосос -
молокососом.
    ...У  Звениславы  не  двор,  а  цветник.  Ничего,  кроме цветов. Краски
возможные  и  невозможные. Тут были цветы даже черные, не было лишь зеленых,
да  и  то,  видимо,  из-за  того,  что  хватало  зеленых  листьев.  И хата у
Звениславы  тоже была вся в ярких цветах, снаружи и изнутри; и так напомнило
все  это  Сивооку  деда Родима, что ему даже захотелось спросить у старухи -
не знала ли она случайно Родима, но вовремя спохватился.
    - Любо  мне  среди  этого,  -  провел  он  рукой, и старуха улыбнулась,
потому что редко ей встречались такие чуткие к красоте души.
    - Красивый город, - добавил Какора, - но люд вельми странный.
    - Почему  же? - спросила Звенислава, приглашая гостей садиться за стол,
за  которым  уже  были яства и густые напитки в глиняных, радужной расцветки
жбанах.
    - А не меняют ничего!
    - Видно, не хотят.
    - Почему же не хотят?
    - Потому как не верят.
    - Купец - гость. Ему всюду верят.
    - Да  только  не  у  нас.  Тут  доверчивых  не  осталось. Все ушли и не
вернулись.
    Второй  раз  слышал  это  Сивоок  и  никак  не  мог  понять, что бы ато
означало.
    - Бог  вам  нужен новый, - степенно произнес Какора, - христианский бог
все сердца склоняет в доверии.
    - У  нас  есть  свои  боги.  От  предков  достались нам боги, других не
желаем.
    - Христианского  бога  славит  весь  мир,  - посасывая вкусный напиток,
посланный,  право же, не христианским богом, разглагольствовал Какора, - эхо
проносится  между  морями  и  лесами.  А  вы  сидите в своем городе и - ни с
места.
    - А что нам?
    - Богатство новое добыли бы.
    - Нам своего хватит.
    - Серебра-золота, дорогих паволок, сосудов.
    - Все  у  нас  есть: леса и воды, золото и серебро, хлеб и мясо, рыба и
мед,  воздух  здоровый, земля щедрая, лес, дающий мед, воды прозрачные, жены
красивые,  мужи  умелые,  кони  быстрые,  коровы  молочные,  овцы  с  мягкой
шерстью. Чего нам еще?
    - Ну,  "чего",  -  пережевывая копченого угря, сказал Какора, - человек
должен быть человеком, как купец купцом.
    - Вот  и оставайся, а мы тоже останемся сами собой. - Звенислава кивала
прислугам,  одетым  в  длинные  белые  сорочки,  чтобы  подкладывали гостям,
подливали  им,  сама  же  не прикоснулась ни к еде, ни к напиткам. На Ягоду,
прошмыгнувшую через комнату, взглянула так сурово, что та исчезла мигом.
    - У  христианского бога храмы вельми красны, - не в лад выпалил Сивоок,
у  которого  глаза  разгорелись  от красок, и, наверное, впервые в жизни ему
самому  захотелось  поколдовать  с  красками  и  сотворить что-то небывалое,
невиданное доселе.
    - Не  знаю,  какие  храмы,  потому  что  и наших богов жилье не хуже, -
спокойно  сказала  Звенислава,  -  а  только  ведаю,  что  тому  богу первой
поклонилась  бабка  нынешнего  князя  Киевского,  а  жена  была  коварной  и
неправой.  Ибо когда пришли к ней послы нашей Древлянской земли да спросили,
не  пойдет ли она за князя нашего Мала, то не отказала она честно, а осыпала
их  хитростями,  -  дескать,  люба  мне  ваша  речь,  мужа  моего мне уже не
воскресить,  но  хочу  вас  завтра  перед  людьми своими угостить, а сегодня
возвращайтесь  в  лодью  свою, и лягте в лодье, и величайтесь, а когда утром
пошлю  за  вами,  то скажите: "Не поедем ни на конях, ни на возах, ни пешими
не  пойдем,  несите нас в лодье". И так и случилось, и понесли их в лодье во
двор  к княгине и бросили вместе с лодьей в глубокую яму, вырытую по велению
княгини.  А  она еще и пришла да наклонилась над ямой и спросила: "Хороша ли
вам честь?" А потом велела сжечь древлянских послов и засыпать землей.
    - Потому что древляне убили ее князя, - сказал Какора.
    - Пускай бы не шел в нашу землю.
    - Подать собирал.
    - А почему должны ему платить?
    - Потому что князь Киевский.
    - Так и пускай живет в Киеве и питается тем, что имеет.
    - Мало ему. Земля велика.
    - А мало, так пускай попросит, а не берет силой.
    - Князь никогда не просит, он берет.
    - Берет, так его тоже возьмут.
    - Не усидите долго так. - Купец почти угрожал.
    - Давно сидим и прочно. И никто не знает, где сидим.
    - А вот я нашел.
    - Может,  нашел,  а  может,  и нет. - Звенислава еле заметно улыбнулась
кончиками губ.
    - Вернусь в Киев, расскажу.
    - Может,  вернешься,  а  может,  и  нет,  -  снова загадочно промолвила
Звенислава.
    - А что?
    - Да  ничего.  Не  выпустим  тебя.  Будешь  с нами, город наш Радогость
зовется. Живите себе. Жен вам дадим, хлеб и мясо, мед.
    - Нет,  нет.  -  Какора  забыл  и о еде, встал, нависая над Звениславой
своей  мясистой  тушей.  -  Может,  еще в жертву меня своим богам принесешь?
Го-го!  Какора  не такой! Какоре никто не может повелевать. Какора - вольный
христианин! А может, за мной целая дружина идет? А?
    - Ежели хочешь - уезжай. Не боимся, - спокойно сказала Звенислава.
    - Поедем! Го-го! Айда, Сивоок! Благодарим за хлеб-соль.
    В  словах  Звениславы  прозвучало  столько  неожиданно зловещего, что и
Сивоок,  забыв  о  своих  распрях с Какорой, забыв об очаровании радужностью
жилья  Звениславы,  забыв  даже  про  Ягоду,  которая  больше не появлялась,
послушно  встал,  молча кивнул головой в знак благодарности хозяйке, пошел к
двери следом за своим хотя и случайным, но все же хозяином.
    Их никто не задерживал.
    Спать  расположились на торговой площади, Какора соорудил себе шалаш на
телеге,  Сивоок  лег под телегой и уснул тотчас же, потому что впервые после
смерти  Лучука как-то оттаял душой и снова стал просто утомленным парнишкой,
переполненным  удивительными  впечатлениями.  Но  и сквозь мертвую усталость
проник  ночью  к  нему  сон;  снилось ему, что снова переживает он сразу три
смерти:   смерть   деда   Родима,   смерть   Лучука   и,  что  уже  и  вовсе
нежданно-негаданно,  смерть Велички, и плачет над всеми тремя смертями самых
дорогих  на свете людей, и слезы заливают его насквозь, он плавает в слезах,
и  не  теплые  они, а холодные, как лед, и он вот-вот утонет в них. Чтобы не
утонуть,  он  проснулся.  И  в самом деле, он весь был залит холодной водой.
Вода  журчала  из всех щелей в телеге, а по бокам, на открытом месте, лилась
с  темного  неба сплошными потоками. Чьи-то руки тормошили Сивоока, он никак
не  мог  проснуться,  дождь  для  него все еще был слезами из тяжкого сна, а
неведомые  руки напоминали руки Велички. Молчаливо сверкнула широкая молния,
вырвала  из  тьмы  белое,  словно мертвое, женское лицо над Сивооком, и лишь
тогда  он  проснулся совсем и узнал Ягоду возле себя, услышал ее испуганный,
встревоженный,   озабоченный   шепот:   "Скорее,   скорее,   скорее!"  Молча
подчиняясь  ее  рукам,  он выбрался из-под телеги, нырнул в неистовые потоки
воды,  зацепленный  крепкой  рукой  женщины,  побежал  куда-то, наклонялся в
какие-то  приземистые двери, в которые вталкивала его Ягода, а потом стоял в
сухой  темноте;  где-то яростно бушевала гроза, били молнии, гром раскалывал
небо,  но  только не здесь, не в этой притаившейся тишине, где только биение
твоего  сердца  да  еще  чьего-то,  да  обжигающее тело в насквозь промокшей
одежде  прижимается  к  тебе,  толкает  тебя  дальше,  дальше, в еще большую
темноту, в еще более глухой уголок: "Сюда, сюда, сюда!"
    Прижималась  к  нему,  обнимала его, бессознательно, неумело он отвечал
ей.  Это  были  его первые объятия. Ее уста с горьким привкусом трав были на
его  устах,  и  на его щеках, и на глазах, а он, слыхавший об этом не только
из  глупых  песен  Какоры, пытался ответить ей, это были первые его поцелуи.
Она  что-то шептала ему, и он тоже шепотом отвечал ей. Оба пылали в страшном
огне,  оба были в этот миг одинаковы, хотя она уже испытала когда-то роскошь
тела,  а  он  еще  не  вышел  за  пределы  детства,  возможно,  потому и она
возвратилась  в  состояние  первобытной  нетронутости;  глаза  ее  теперь не
тревожили  хлопца,  и  она  ато  знала,  ей  было  мило  только  так, только
чувствовать  его  рядом  с собой, гореть, гореть, обжигать и не сгорать и не
вспыхивать.
    Так  и  промелькнула  ночь  в  пьянящем борении их молодых тел. Рассвет
проник   сквозь   высокие   треугольные  окошки,  они  увидели  друг  друга,
утомленные  и изнуренные, но радостные, увидели самих себя после бесконечных
прикосновений,  от  каждого  из которых вспыхивает кровь; они были в боковой
каплице  храма, вдоль стен стояли боги, оправленные в серебро и золото, боги
в  диких  красках  родючего и плодородного мира, на них посматривали Ярило и
Мокош,  бесстыдно нагие боги стояли вокруг этих двоих, в одежде, разметанной
и  расхристанной,  ибо  ведали  всемогущие  боги,  что самого главного между
этими двумя так и не произошло.
    А  хлопец  и  женщина  и  рады  были  этому.  В  особенности же когда в
треугольных окошках подвился дневной свет.
    - Куда  ты  меня привела? - испуганно спросил Сивоок, и это были первые
отчетливые слова за все время.
    - Молчи!  - закрыла ему рот ладонью Ягода. - Сиди тихо, так нужно. Боги
нам простят. Они добрые.
    - А люди? Звенислава? - спросил Сивоок.
    - Они не будут знать.
    Какоры  на  торгу  не  было.  Исчез бесследно. Он не стал ни искать, ни
ожидать  Сивоока.  У него были свои неотложные купеческие дела, он торопился
в  дорогу.  На  торговой  площади  остался  лишь  конский навоз да имущество
Сивоока: мех и палка.
    Так  Сивоок  остался  жить  в  Радогосте  и  учиться у тетки Звениславы
познавать  не  только внешнюю, но и внутреннюю сущность, душу красок. У деда
Родима  он  видел лишь, какая краска куда накладывается, воспринимал это как
непоколебимую  данность, теперь же от доброй сердцем старой женщины узнавал,
что  каждый случай требует своей масти, своего оттенка и что краски, подобно
людям,   бывают   веселыми,   чистыми,  ласковыми,  доверчивыми,  невинными,
грустными,  скучающими,  крикливыми, жалобными, холодными, теплыми, мягкими,
твердыми,   острыми,   тихими,  въедливыми,  сладкими,  терпкими,  томящими,
торжественными,  достойными,  тяжелыми,  понурыми,  убийственными.  Он  знал
теперь,  что красный цвет означает любовь и милосердие, небесный - верность,
белый  -  невинность, радость, зеленый - надежду, вечность, черный - печаль,
грусть,  а  желтый - ненависть, измену, золотой же - святость, совершенство,
Мудрость, уважение.
    Он  пробовал  накладывать  цвета  на  глину  и  на  дерево,  и  у  него
получилось  сразу,  он  даже  не  поверил,  а Звенислава сказала, что у него
что-то  такое,  чего  нет  ни  у кого из людей, а именно этим и определяется
тот, который может сотворить из небытия новый мир богов и узоров.
    По  ночам,  когда  ничто  не  чинило  преграды, к нему приходила Ягода.
Снова  между ними было то же самое, что в первую ночь в храме. Но на большее
Сивоок  не  отваживался,  а  когда  разгоряченная  Ягода пыталась дознаться,
почему она не мила ему, он рассказывал ей про Величку.
    - Да ее ведь нет! - удивлялась Ягода.
    - Где-то есть.
    - Но здесь, рядом с тобой, я!
    - Стоит она предо мною.
    - Какова же она?
    - Тоненькая и маленькая. Будто стебелек.
    - Глупый!
    Она  целовала его, убегала, угрожая больше не прийти, но приходила еще,
и  снова начиналось то же самое, пока не случилось неизбежное. Тогда уже шла
по  лесам  пестрая  осень,  играли  в пущах туры, падали первые заморозки на
землю,  в  Радогосте на ночь протапливались хижины, и Сивоок тоже разводил в
своем  жилище  полыхающий  костер,  и вот рядом с ним, не выдержав пыла огня
внутреннего  и  огня  костра,  Сивоок  стал  мужчиной. Ягода бежала от него,
пообещав прийти еще и назавтра, но уже не пришла больше до скончания века.
    Утром  у  ворот  Радогостя  остановилась  дружина  с  красными  щитами.
Внезапно  и  спокойно  появилась  ниоткуда,  выступила  из  бора,  словно бы
рожденная  им:  окутанная  сизой  пеленой  холодного  тумана,  то  ли стояла
неподвижно,  то  ли  двигалась прямо к тому замшелому мосту и к тем воротам,
сквозь которые входили когда-то в Радогость Какора и Сивоок.
    Но  Сивоок  еще  не  видел того, что происходило пред местом, у древних
священных  боров,  подернутых  холодным  осенним  туманом. Он увидел дружину
несколько  позже,  а  тут, в хижине, отведенной ему Звениславой, первое, что
увидел,  была  серость,  которая  покрыла  воспоминания  о  ночи, о том, что
случилось  ночью,  серость  стыда  и отвращения. Он лежал на широкой дубовой
скамье,  покрытой  медвежьей шкурой, остывшая хижина дышала на него холодным
воспоминанием  о  том,  что случилось ночью, а может, перед самым рассветом,
он  хотел  бы,  чтобы ничего этого не было, но хорошо знал, что возврата уже
нет,  что  он  никогда не вернется в детство, из которого сам выскочил, зато
он  мог  хотя  бы  на  какой-нибудь  час  спрятаться  от  самого  себя,  мог
возвратиться  в  сон,  он  натянул  на себя теплую шкуру, где-то были слышны
крики  и топот, столь непривычные и странные в тихом всегда Радогосте, и все
это  вгоняло  его в сон, серая пелена заволакивала ему не только глаза, но и
мозг,  не  верилось,  что  так  недавно, еще только вчера, он жил в радушном
свете  наставлений  Звениславы,  а  теперь была серая зола в угасшем костре,
серость  в окнах, серость во всем. Он уснул, и приснилась ему тишина, тишина
на  Яворовом озере, тишина в пущах, а в городе тишины не было, в городе били
в  деревянные  била и колотушки, стучали в двери, кричали, бегали, топали. И
Сивоок  тоже  должен  был  бежать;  разбуженный  кем-то,  он толкнул тяжелые
наружные  двери,  тревожный  холод резко дохнул ему в лицо, он увидел людей,
все  бежали  в  направлении  к  охраняемым медведем воротам, дети еще где-то
спали,  здесь  было  много  женщин и мужчин, бежали все: те, которые жили на
бесплодных  взгорьях,  и те, которые на плодородных левадах, и те, которые в
ярах;  мужчины  несли  оружие  - кто дубину, кто копье, кто меч или топор; у
одних  были  большие кожаные щиты, у других - деревянные заслонки, у третьих
-  и  вовсе  ничего;  мужчины  несли  оружие неохотно, так, будто там где-то
должен  был  появиться  разъярившийся  вепрь,  и никто не хотел торопиться к
нему,   надеясь,  что  кто-нибудь  убьет  его  еще  до  того,  как  ты  туда
доберешься,  ибо  никогда не следует спешить к беде, а тем более искать ее -
она сама найдет тебя быстро и беспощадно.
    Дурманяще  пахли  увядшие  листья,  хмель  и  калина,  не  хватало лишь
привычного  ежеутреннего  дыма,  но  ни  один очаг не был разведен сегодня в
Радогосте,  потому что все бросились навстречу опасности, еще не веря в нее,
еще  только  пытаясь  убедиться,  еще  проклиная не врага, который появился,
подобно  исчадию  пущи,  подобно  глупой затее случая, а проклиная Родолюба,
городского  волокиту,  старого проходимца, у которого была странная привычка
не  спать  по  ночам  и  бродить  по борам и пущам, ибо, дескать, только там
чувствовал  себя  свободно,  только  там  дышалось ему вольготно и спокойно.
Днем  он  приходил в город и спал на торговой площади, неподалеку от капища,
а  по  ночам  блуждал в лесах, и никакой зверь не трогал его, так, будто это
вовсе  и  не человек, а тоже дик, по имени Родолюб, а рода своего он не имел
и  не  помнил,  все  равно  считал себя как-то и чем-то обязанным Радогостю,
ибо,  заметив, что к городу приближается чужая дружина, прибежал на рассвете
и поднял всех на ноги.
    Выскакивая  из хижины, Сивоок схватил свою палку просто для того, чтобы
иметь  в  руках  что-нибудь  привычное,  он  считал это не оружием, а просто
непременной  принадлежностью  самого  себя,  но  когда  увидел, что все, кто
может,  несут  оружие, уже заблаговременно помахивая им в сторону невидимого
противника,  Сивоок  тоже  замахал  палкой  так,  будто это должно было быть
грознейшее  оружие,  хотел показать, что и он муж, что не чужой здесь, что и
на  него  могут теперь положиться, ибо позади у него остается нынешняя ночь,
ночь особая - ночь радости и горя.
    Он  бежал,  тяжело  запыхавшись.  Он  утратил прежнюю легкость: видимо,
человек  обладает  легкостью и живостью лишь до определенного предела. Потом
он  прирастает  к земле, становится удивительно неповоротливым в движениях и
поступках. Быть может, это и есть рубеж между юношеством и мужеством?
    Раньше  он  мог  бы  просто  спуститься  со  склона, взглянуть, что там
происходит,  мог  возвратиться оттуда, мог бы и просто себе спать. Но он уже
был  мужчиной,  опасность становилась неотвратимой не только для кого-то, но
и для него.
    Вместе  со  всеми Сивоок выскочил за ворота прямо к мосту, острый блеск
солнца  и  оружия  ослепил  его на миг, солнце еще только пробивалось сквозь
леса  и  туман,  но  уже  несло  в себе всю ярость, и этого было достаточно,
чтобы   огонь  его  собрался  на  кончиках  вражеских  копий,  и  эти  копья
продолжались  в  бесконечность  и  поражали  каждого  уже издалека, и прежде
всего  -  в  глаза.  У  кого  был  щит, тот прикрывался от проклятого блеска
щитом,  а  кто  и  просто  ладонью,  и  так  стояли - с одной стороны конная
дружина  с  красными  щитами,  подпираемая  темными валами пеших воинов, а с
другой  - запыхавшаяся, клокочущая толпа радогощан, которая с каждой минутой
росла и росла и от этого казалась еще более кипящей и шумной.
    В  узком  пространстве между воротами и мостом становилось все теснее и
теснее,  начиналась  давка.  На валу и забороле толпились женщины Радогостя,
подбадривая  своих мужей, ибо, как только появилась видимая опасность, сразу
вошел  в  силу  древний  обычай, согласно которому мужчины должны воевать, а
женщины  только  вдохновлять  их  на победу; правда, в Радогосте это правило
последовательно  не  выдерживалось, многие женщины также были в толпе вместе
с  мужчинами  здесь,  внизу,  зато  на  валу  и  забороле  не было ни одного
мужчины,  -  и самые старшие, и молодые бросились сюда, к воротам, все несли
оружие,  у кого какое было; самые храбрые выбежали аж на мост, на мосту тоже
было  полно  народу,  -  быть  может,  это были и не самые храбрые, а просто
вытолканные  вперед, ибо все равно кто-то всегда должен быть впереди, а если
уж  ты  очутился на виду и у своих и у врага" то должен показать все, на что
способен,  -  так  и  начали  передние  радогощане свою дерзкую перекличку с
дружиной.
    Сивоок  тоже  протиснулся  вперед, тоже приблизился к тем, которые были
перед  самой  дружиной,  и  от  дружины  отделилось несколько всадников, они
прискакали на расстояние полета стрелы.
    - Кто такие? - закричали радогощане.
    - Великий князь Владимир.
    - Что за князь?
    - Из Киева!
    - Так и сидите себе в Киеве!
    - Все земли - киевские.
    - Да не наша.
    - Принесли вам крест.
    - Несите назад.
    - Князь шлет вам милосердие.
    - Обойдемся!
    Из  толпы  бесшумно  вылетела стрела и вонзилась в землю перед одним из
всадников.  Пущена  она  была  просто так, для испуга. Всадник вздыбил коня,
круто  повернул  его,  другие  тоже  стали  поворачивать  коней, поскакали к
дружине.  Вослед  им  сыпанули  стрелы тоже без особой причины - лишь бы еще
больше  напугать  непрошеных  гостей.  Однако  из  этого ничего не вышло. От
дружины  откололась  изрядная часть, несколько сот всадников; выставив копья
вперед,  они  помчались  к  мосту, все, кто был перед мостом, мигом кинулись
убегать.  Сивоок  -  вместе  со всеми; и с этого момента течение событий для
него  утратило последовательность, лишь потом он смог понять, что случилось,
но  это  было  уже  слишком  поздно;  да если бы это случилось и раньше, все
равно он ничем не мог бы помочь радогощанам.
    Вот  так  они  летели,  чтобы  присоединиться  к  своим,  прежде чем их
настигнут  дружинники  князя,  а на мосту тоже не стояли сложа руки: чуть ли
не  из-под  ног  у  Сивоока  и  его  товарищей выметнулись бревна, служившие
настилом   моста;   бревна,   оказывается,  лежали  ничем  не  закрепленные,
держались  просто  благодаря  своей собственной тяжести, а теперь их легко и
быстро  столкнули  вниз,  в  глубокий  ров,  и  передняя  часть  моста сразу
ощерилась  голыми  брусьями; всадники, достигшие рва, туго натянули поводья,
кони  затанцевали  перед обрывом, дружинники застыли, а с этой стороны, с не
разрушенной  еще  части  моста,  летели  в  сторону  пришельцев  насмешливые
восклицания, едкие словечки:
    - Почему же вы не прыгаете?
    - Выпустите своего князя вперед!
    - Щитами заслоните дырку!
    - Они ведь у вас красные!
    - А у нас щиты из скоры!
    - Дудки вам войти в город!
    С  вершины  холма  доносились  выкрики  женщин; глухо гудели и напирали
задние,  которым хотелось увидеть дружинников, быть может, подбросить и свое
словцо,  столь долго вынашиваемое и обдумываемое, ибо в повседневных заботах
слов  требовалось мало, как-то обходились двумя-тремя, а уж коль подвернулся
случай,  тогда  каждый  высыпал все, что у него было, в особенности же такой
необычный  случай,  как  теперь  вот,  потому  и  протискивались  вперед те,
которые  минутой  раньше  колебались,  пятились,  не спешили вперед батьки в
пекло,  и  теперь  толкотня  и  неразбериха еще больше усилилась, кто-то уже
взывал  о  помощи,  кого-то придавили, кого-то, быть может, и топтали, а тут
еще  вал  взорвался  женским  криком,  перепуганным визгом, этот визг упал с
вала  вниз,  и  уже  возле ворот раздались крики мучения, позора и боли; там
происходило  что-то страшное и неожиданное, такое, что все, кто был на мосту
и  у  моста,  словно  бы  качнулись  в ту сторону и, оставив полуразрушенный
мост,  повернулись  спинами к торжествующим дружинникам и ринулись к воротам
и  за  ворота,  и  Сивоок пробился туда, опять-таки в числе первых, но лучше
было  бы ему и не пробиваться, ибо там кипел настоящий бой, там тоже, словно
рожденные  нечистой  силой,  гарцевали  всадники с такими же самыми красными
щитами,  как и у тех, которые стояли у разобранного моста, а возле всадников
рубились  мечами  и кололись длинными копьями пешие воины, тоже прикрываемые
прочными щитами, воины умелые, безжалостные, жестокие.
    На  дороге  лежал,  пробитый многими копьями, огромный медведь, который
когда-то  так  напугал  у ворот Сивоока, падали убитые и раненые радогощане;
быть  может,  и  Сивоок  упал бы убитым или раненым, если бы он и дальше лез
вперед,  в  самое  пекло, но перед глазами у него появился огромный всадник:
ни  конь,  ни  одежда  всадника не были знакомы Сивооку, зато слишком хорошо
знакома  была ему фигура этого человека; а когда он увидел толстенную морду,
когда  сверкнул широченный меч в руке всадника, хотя мечом этим он никого не
рубил,  ибо  стоял  в стороне на пригорке и только помахивал оружием, словно
бы  отгоняя  от коня оводов или мух, то уже тогда хлопец сразу узнал пьяницу
Какору  и  даже  не  удивился,  что купец оказался здесь, так, будто он и не
выезжал  из  Радогостя, спал себе где-то в укрытии, напившись крепкого меду,
а  теперь  услышал шум, да и прискакал, чтобы не прозевать добычу, ибо купец
должен  иметь  прибыль со всего, на то он и купец. И как только Сивоок узнал
Какору,  сразу  же,  не  задумываясь,  бросился  к  пригорку,  еще  издалека
размахивая  своей  дубиной  и  примеряясь  к  передним  ногам коня, ибо даже
теперь,  когда  вокруг  рубились  и кололись люди, когда лилась кровь, когда
падали  убитые ни за что и ни про что люди, Сивоок все еще не мог отважиться
бить  человека,  который  его  не бьет, даже такого человека, как Какора; он
метил  только в коня, хотел свалить его, поставить на колени, а потом выбить
из  рук Какоры меч и хотя бы этим отомстить за смерть Лучука. А может, и еще
за  что-нибудь?  За  это  появление  Какоры в Радогосте, за этот неожиданный
удар  в  спину  защитникам  города?  За  то,  что  привел  сюда  князя? Если
кто-нибудь  был  виноват  в  том,  что  происходило в это утро, так вот он -
перед  Сивооком.  И  если  уж  Сивоок  хотел  мстить,  то  должен был мстить
безжалостно.  Но  в  душе  его  жило  слишком  много  детского, он не умел с
холодным  разумом  наносить  удар,  а еще хуже: не смог сразу распутать весь
тот   клубок   событий,  который  разрастался  сегодня  с  самого  рассвета"
начавшись  с  той  минуты,  когда Какора со своим обозом впервые тронулся на
поиски  Радогостя,  чтобы  преподнести  его  в  качестве  подарка  князю  за
какие-то  там  выгоды и прибыли. Если бы мог, если бы знал, он бил бы Какору
еще  до  того,  как  тот  спохватился, но Сивоок по-глупому подбежал к коню,
метя  ударить палкой по передним ногам, а Какора вовремя его заметил, поднял
коня на дыбы, смял Сивоока, загремел:
    - Гоп! Гоп! Держите моего роба!
    Сивоок  вывернулся  из-под  грузного  коня, чтобы не быть раздавленным,
побежал  вниз,  а  за  ним  верхом  на жеребце с ревом мчался Какора; кто-то
пытался  преградить  путь  хлопцу,  и тут уже он, не глядя, махнул палкой, и
тот  кто-то,  не охнув, упал на землю, потом хлопца хватали с двух сторон, и
он  бил своей дубинкой направо и налево, потом врезался в самую гущу схватки
и  стоял  насмерть  вместе с радогощанами, пока его не оглушили чем-то, и он
долго  лежал  среди  мертвых,  и по нему топтались люди и кони, и он потерял
сознание;  когда  же пришел немного в себя, увидел, как мимо него проносятся
чужие  всадники,  а  где-то  по холмам и долинам Радогостя раздаются крики и
стоны,  -  там  бегали  перепуганные  насмерть  женщины,  за  ними  гонялись
пришельцы,  и  над  всем  этим  стлался  дым,  дыма становилось все больше и
больше,  -  собственно,  от  дыма,  наверное,  Сивоок  и  пришел в сознание.
Задыхаясь  и  кашляя, он поднял голову и увидел высокий столб яркого пламени
над  Радогостем,  над  самым  высоким холмом, где должно было стоять капище,
украшенное снаружи и изнутри невиданными узорами, резьбой и красками.
    Тогда  он  вскочил и побежал туда, и никто ему не мешал, никто не ловил
его,  ибо  он был, наверное, единственный, кто бежал к пожару, все остальные
удирали  оттуда, пожар гнался за людьми, прожорливо набрасывался на все, что
попадалось  у  него на пути: жилища, деревья, хлеб; ревела скотина, надрывно
лаяли  собаки,  ржали  кони,  а  над всем этим - сухой треск огня, полыханье
пламени, черные столбы дыма.
    Потом  все  же на Сивоока набросились какие-то люди, он защищался, бил,
быть  может,  и  отнял  даже у кого-нибудь жизнь, но сам остался цел, только
избит   до   полусмерти  и  увязан  крепкими  ремнями  так,  что  не  мог  и
пошевельнуться.  Его  привели,  как и многих других, в тихую долину, куда не
достигал  пожар,  но  оттуда  он  тоже  был  хорошо  виден;  в  этой  лощине
расположилась  дружина  с красными щитами, будто перенесенная неземной силой
от  пущи прямо туда, в самую середину Радогостя. Впереди дружины стоял белый
конь  в дорогом уборе, но не коня прежде всего увидел Сивоок, не драгоценный
нагрудник  на  нем  и не шитую золотом и камнями попону, а старого человека,
сидевшего  впереди  коня на кожаном раздвижном стульчике. И снова не дорогие
наряды  заметил  Сивоок  на  этом мужчине, не шелковый заморский плащ поверх
золотой  чешуйчатой брони, застегнутый круглой драгоценной пряжкой, не шитые
жемчугами   сапоги  из  зеленого  багдадского  сафьяна,  не  меч  в  ножнах,
украшенных  золотой  чеканкой,  рубинами,  яшмой  и изумрудами, - все это он
заметил  потом, когда ему нечего было делать, а только стоять и слушать, как
шла  речь о его судьбе, как говорили о нем, подобно тому как говорят о куске
дерева,  о  вещи, которую можно просто выбросить или отдать кому-нибудь. А в
тот  момент,  когда  его толкнули к сидящему старику, он увидел прежде всего
его  глаза.  Он  натолкнулся  на  твердые  глаза,  равнодушные, напоминающие
выступающий  из  воды  камень;  эти глаза смотрели на него и не на него, они
смотрели  словно  бы  сквозь  него,  но  и  не сквозь него, они все видели и
одновременно  -  ничего,  для них не существовало ничего на свете, кроме них
самих,  они  жили  собственным  светом,  собственными хлопотами, усталостью,
знанием,  покоем.  Эти  глаза  так  поразили хлопца, что он даже не удивился
появлению  Какоры,  уже  не  на коне, а пешего, хотя все равно назойливого и
наглого.  Какора крепко держался за ремни, которыми увязан был Сивоок; могло
показаться,  что Какору сейчас более всего интересуют именно эти ремни, а не
хлопец;  пока  Сивоок  оцепенело рассматривал холодные глаза старика, Какора
склонил свою башку в поклоне, забормотал:
    - Великий княже, это - киевский отрок, прислуживавший мне, а ныне...
    Глаза  старика  по-прежнему  жили  своей  отдельной  жизнью,  и  голос,
прозвучавший  в  ответ  на  запутанную речь Какоры, никак не вязался с этими
глазами,  -  это  был  утомленный,  приглушенный  голос  старого человека, в
голосе  чувствовалась сила, улавливалась многолетняя привычка к повелеванию,
а  еще  пробивалась сквозь этот голос сытная еда и питье всласть. Но Сивоок,
как  и  перед тем, не вслушивался в слова, он слышал все, но не углублялся в
смысл,  он  видел  теперь  отчетливо  и  старого  человека,  которого Какора
называл  великим  князем  и  который,  следовательно, был князем Владимиром.
Наверное,  Сивоок  видел  и  его  коня, и богатую сбрую, и богатый наряд, но
более  всего  интересовали  его  в  тот момент твердые, почти нечеловеческие
глаза.
    - А раз киевский, значит, крещеный, - бормотал Какора.
    - Хорошо, - промолвил князь.
    - А поелику имею свою добычу в городе, так пускай этот отрок...
    - Про что молвишь?
    - Пускай будет моим челядником. Робом.
    - Не твой отрок, а киевский.
    - Оставался здесь...
    - Все равно - киевский.
    - Но, княже. - Голос Какоры стал почти плаксивым.
    - А что киевское - то княжеское.
    - Имею добычу свою по повелению...
    - Имеешь - вот и имей. А отрок - княжий человек. Развязать.
    - Убежит! - закричал Какора.
    - Правда? - спросил князь, не глядя на Сивоока.
    - Убегу, - честно пообещал Сивоок.
    - Тогда  развязывайте  его!  -  велел  князь  и отвернулся, так, словно
устал  от  созерцания  такого необычного отрока, на самом же деле, наверное,
он  и не видел его, ибо разве можно что-либо увидеть такими твердо-холодными
глазами?
    Если  бы его держали, если бы пробовали повалить на землю, он защищался
бы,  кусался,  рвался  из  всех  сил,  но  ничего этого не случилось, просто
старый  человек  с  холодными  глазами  велел  развязать,  чьи-то руки умело
распутали  на  нем  ремни,  Какора,  правда,  толкнул под бок, но сразу же и
отскочил,   опасаясь  быстрой  сдачи.  Сивоок  пошевелил  затекшими  руками,
переступил  с  ноги  на  ногу.  Был  свободен,  обидно  свободен,  бежать не
хотелось, ибо некуда было бежать и причины для этого не было.
    Теперь  его  никто  не  трогал, потому что все каким-то образом узнали,
что  он  был перед глазами князя и князь велел зачислить его к своим воинам.
Сивоок  мог  толкаться  среди  всех, мог куда-то бежать, как все, мог что-то
там  тащить,  с кем-то есть, пить. Но у него были свои заботы, он бросился к
дому  Звениславы - там все пылало, начал искать Ягоду, побежал к тому месту,
где стояла его хижина, - и всюду огонь, огонь, огонь.
    Изорванный,  избитый,  в  кровоподтеках,  Сивоок  натыкался  то на один
пожар,  то  на  другой,  кого-то спасал, а там кто-то спасал его, потому что
сдуру  сгорел  бы,  придя  в  отчаяние  оттого,  что не находит ни Ягоды, ни
Звениславы;  Сивоок  не  мог  толком  понять  всего,  что  слышал,  а слышал
множество  страшных  рассказов,  былей  и  небылиц; и так закончился день, и
миновала  ночь,  а  в  Радогосте еще пылало, и дым расползался на окружающие
пущи,  и уже ползли новые слухи о том, как вчера сгорела в капище Звенислава
и,  может, еще кое-кто, и как дружина и вои погнали вечером всех радогощан к
Яворову  озеру,  чтобы  они  приняли  там  крест, и как привезенные князем с
собой  киевские  и греческие священники зашли под яворы и приготовили кресты
и  сосуды  со священной водой и кропила, а люди не хотели идти в воду, и был
крик,  и  были  вопли  отчаяния,  а  потом  из Яворова озера поднялись руки,
могучие  и  шершавые,  как  кора  деревьев,  сотни  лет  стоявших  в воде, и
схватили  священников,  а  с  ними и некоторых дружинников, и со всем, что у
них  было  в  руках: с крестами, кропилами, оружием, - втащили их в озеро, и
воды  навеки  сомкнулись  над  ними,  и  ужас  воцарился  там, все бросились
врассыпную,  пока  не  узнал  обо всем этом князь и не велел поставить новых
священников  и  сам  приехал  на  берег озера, чтобы проследить за крещением
непокорных  радогощан,  а  если нужно будет, то и встать на прю с их старыми
богами.  Однако  боги,  видимо, довольствовались первой жертвой, которую для
себя  избрали,  и  уже  нечего  больше не случилось страшного, и утром князь
велел  тушить  пожары  и  ставить  на  месте  Звениславина капища деревянную
церковь.
    Люди  князя  не жалели ни сил, ни времени, лишь бы только была церковь;
и она возвысилась на холме, острая и голая, как и крест над нею.
    И  снова  - в который уж раз - Сивоок должен был смотреть на тот крест,
который забрал у него все самое дорогое.
                                 1941 год
                               

ОСЕНЬ. КИЕВ


                                             Луковица, брось дурить голову!
                                                                  П.Пикассо
    Из  гестапо  пришли  спустя  некоторое  время;  дали  профессору  Отаве
передохнуть  после  концлагеря  два дня, а может, наоборот, нагоняли страху,
потому  что  все равно ведь он должен был вывести из этого лагеря наибольший
страх  перед  таинственным  гестапо, которого боялись больше, чем стрельбы в
ярах,  ибо  там просто убивали, а в гестапо, как рассказывали, людей долго и
жестоко  мучили,  чтобы  потом покончить с ними каким-то особенно изощренным
способом;  вот  они  и  не  торопились,  ведь  профессору  Отаве некуда было
податься,  каждое  его  движение  прослеживалось,  дом  надежно охранялся не
потому,  что  там  находился  Гордей  Отава, а по другим причинам, но раз уж
сюда  попал  и  советский профессор, то он должен был сидеть там до тех пор,
пока  не  придут  за ним оттуда, откуда должны прийти, а тем временем пускай
он   сидит,  малость  отходит  после  пребывания  в  Сырецком  концлагере  и
проникается  испугом  до  мозга  костей.  Вероятнее  всего,  именно  из этих
"высоких"  соображений  гестаповцы и не торопились и пришли не первыми, даже
профессор   Шнурре  не  стал  беспокоить  Гордея  Отаву  в  первые  дни  его
пребывания  в  собственной  квартире,  ибо  хотелось  ему  показаться  не  в
качестве  штурмбанфюрера,  с  чем  он  всегда  успел  бы, а прежде всего - в
качестве  профессора  Адальберта Шнурре, давнего оппонента профессора Отавы,
до  некоторой  степени  коллеги,  эт цетэра, эт цетэра. И вот пока в гестапо
функционер,  имевший  в виду Гордея Отаву уже с того момента, как его вывели
за   колючую   проволоку   (точнее,   из-за   колючей  проволоки)  Сырецкого
концлагеря,  готовил  еще  только  бланк для повестки, которую он должен был
выписать  и  послать  через  вооруженного  автоматом мотоциклиста, одетого в
черный  клеенчатый  плащ, лоснившийся от дождя и твердо гремевший при каждом
движении  -  мертвый  звук  обреченности,  подчеркиваемый  еще самой фигурой
мотоциклиста,  неуклюже  корявой  и  зловещей,  так  вот,  опережая  всех: и
Адальберта   Шнурре   с   его   остатками   профессорской   деликатности,  и
гестаповского  функционера  с  его  теорией  неторопливого страха, и черного
мотоциклиста  в  плаще  с  мертвым шуршанием, - в квартиру профессора Гордея
Отавы заявился совершенно неожиданный человек.
    Собственно,  и  не  заявился, а прибыл вполне осознанно, выбрав заранее
адрес  профессора,  даже  наверняка  зная, что Отава не эвакуировался в тыл,
более   того,   зная  даже  о  том,  что  Отава  выпущен  из  концлагеря,  -
следовательно,  профессор стоял перед лицом неотвратимости, имел уже в одной
руке  жизнь,  а  в  другой  смерть, а если сказать точнее, то в обеих у него
была  уже  смерть,  и только чудом он временно отодвинул ее и очутился среди
живых,  а  живой,  как известно, думает о живом. Руководствуясь этим твердым
принципом,  и  отыскал  его  небритый  человек  в  старом  кожаном  пальто с
поднятыми  плечами,  видимо, хорошенько набитыми ватой или еще чем-то, что в
таких  случаях  подкладывают  портные,  в изрядно поношенных брюках, которые
оставляли  достаточный промежуток над затоптанными в грязи туфлями для того,
чтобы  охочие  могли полюбоваться дырками в носках у человека, а уж заодно и
его немытыми пятками.
    Первый  его  разговор  состоялся с бабкой Галей, но велся этот разговор
на  такие странные и запутанные темы, что бабка Галя ничего не поняла и лишь
выразила  догадку,  что  гость, наверное, пришел к самому профессору, а не к
ней,  ибо  она  все-таки  хотя  и  живет здесь дольше, чем сам профессор, но
всегда  была  в  нынче  есть  просто  бабка Галя, а профессор - это все-таки
профессор,  к  тому  же  у  нее на кухне сидит кума из села Летки, а в Летки
теперь  попробуй  доберись,  куме  нельзя  задерживаться  здесь  долго,  она
привозила  молоко  тем  супостатам, которые живут ниже этажом, только потому
ее  и  пропускают в Киев и в этот дом, - чума на них всех! Профессора же она
сейчас позовет, да вот он и сам идет.
    - Вы  ко  мне?  -  спросил  Гордей  Отава,  услышавший  мужской голос и
немного  заколебавшийся  -  выходить  ли ему или нет; но потом все же решил,
что лучше пойти и посмотреть.
    - Именно   к   вам,   пан  профессор,  -  наклонил  нестриженую  голову
незнакомец.  Свою  фуражку  он  держал  в  руке (это было типичное довоенное
изобретение    наших    портных:    что-то   полувоенное,   полумилицейское,
полужокейское,  -  но  его охотно носили, особенно же те, кто уделял большое
внимание  одежде,  надеясь с ее помощью возместить все то, чего не хватало в
характере:  прежде  всего  мужской  твердости  и мужества). Видимо, незваный
гость  тоже  чувствовал  себя увереннее в своей фуражке, но в чужой квартире
полагалось  ее  снимать,  а  тут  еще  перед тобой сам хозяин, сам профессор
Отава.
    - Добрый  день,  пан  профессор,  -  добавил незнакомец почти льстиво и
вроде  бы торжественно, отчего Отаве уже и совсем стало смешно - он хмыкнул,
как  бывало  на  занятиях,  когда студент отвечал ему какую-нибудь глупость;
после небольшой паузы сказал:
    - К  сожалению,  никакой  я  не  пан, а заодно и не профессор. Просто -
один из граждан, оставшихся на оккупированной территории.
    Незнакомец  посмотрел  на  Отаву  с  крайним  изумлением. Видимо, в его
задачу  не  входило вступать в терминологические споры с профессором, к тому
же  он  напрасно  потерял  свое  время  на  беседу  с  бабкой Галей, поэтому
пришелец решил сразу же взять быка за рога.
    - У  вас  есть  фарфор  для  продажи?  -  спросил  он,  оглядываясь  по
сторонам,  хотя  конечно  же, кроме них, здесь никого не было и никто не мог
их услышать.
    Однако  некоторые  движения  действуют  магически.  Гордей  Отава  тоже
оглянулся,  пристально  взглянул  на незнакомца, шагнул к нему ближе и тихо,
подавляя иронию, которая могла быть здесь уместной, спросил:
    - Это что? Пароль?
    Тогда  мужчина  испугался  уже  по-настоящему,  отскочил от профессора,
мгновенно  вспотел,  расстегнул  верхнюю  пуговицу кожаного пальто, открывая
грязный,  свернутый  в  трубочку  воротник  сорочки,  и,  держась пальцем за
горло,  поглаживая  себе  шею  так,  будто  хотел  вытолкнуть из себя слова,
промолвил:
    - Я  к  вам  с  серьезным предложением. Если имеете фарфор или серебро,
гобелены  бельгийские  тоже...  меха  идут  в  первую очередь... Но это так,
главное  же  для  меня  фарфор...  Тут  я,  -  рука  с  фуражкой  застыла  в
театральном  жесте, - тут уж, будьте ласковы... Веджвуд, Копенгаген, Мейсен,
Херенде...  Можно  и  наш...  Гарднера,  Кузнецова...  Вы  не  слыхали? - Он
наклонился  к  профессору.  - Они уже вывезли весь фарфор из нашего музея...
Коллекцию графини Браницкой... Сказка! И все - в неизвестном направлении!
    - К  сожалению,  -  сказал  профессор  Отава, - я не торгую фарфором и,
кажется, даже не имею... Только иконы...
    - Иконы!   -   всплеснул   руками   мужчина.   -  Древнерусские  иконы!
Четырнадцатый век! Семнадцатый век! Слыхал! Ей-богу, слыхал!
    - Одиннадцатый,  - сказал Отава, - одиннадцатый, на кипарисовых досках.
Вас это устраивает? А теперь - убирайтесь вон!
    - Иконы  они  тоже  вывезли  из музея. Целая комната икон. Колоссальное
богатство! И тоже - в неизвестном направлении. Но если вы...
    - Вон! - повторил Отава и пошел от незнакомца.
    - Послушайте,  пан  профессор,  -  пятясь,  зашептал  тот,  - вы еще не
ознакомились...  Вам  нужен  деловой  человек... В городе не хватает деловых
людей...  На  Владимирской  открылся  антикварный  магазин  Коваленко... Вы,
конечно, еще не слыхали...
    - Убирайтесь вон!
    - Я первым пришел к вам, не забудьте - я первый. Меня зовут...
    Отава  не  услышал,  как  зовут  скупщика  фарфора  и  икон, потому что
захлопнул за ним двери.
    Тот  называется  так,  другой  называется сяк. Имеют ли теперь значение
названия,  в  дни,  когда  человечество  разделилось  на  порядочных людей и
негодяев? А впрочем, разве оно не было разделено так всегда?
    - Попытаемся  восстановить  наш давний довоенный обычай, - сказал Отава
бабке  Гале,  -  всех  посетителей  приглашайте  в  мой кабинет. А то как-то
неудобно здесь, возле дверей...
    Мотоциклист  притащился  через  день  после  визита  любителя фарфора и
частной  инициативы.  В отличие от ненормального оборванца в кожаном пальто,
этот  оказался  нормальнейшим  во  взбудораженном  мире  тревог  и  смертей.
Рассыпая  мертвый шорох своего плаща, твердо прошел по длинному коридору под
немеркнущими  взглядами  древнерусских святых; на него не произвели никакого
впечатления  ни  еще  большая  коллекция  икон  в  кабинете, ни тысячи книг,
многие  из  которых  для  знатока  были бы настоящим праздником; мотоциклист
никак  не  откликнулся  на приглашение хозяина садиться, даже не взглянул на
венецианское  кресло,  в  которое  неизвестно  как  бы  и вместился со своим
негнущимся,  лощеным  плащом,  достал из полевой сумки какие-то две бумажки,
одну подал Отаве, а в другую ткнул пальцем:
    - Хир. Унтершрибен!*
    ______________
    * Здесь. Расписываться! (нем.)
    Отава  поймал  глазами  на  бумажечке,  которую  ему  подали, несколько
заголовков,  следовавших  один за другим, понял, откуда этот посланец, и, не
читая дальше, спросил по-немецки:
    - Мне собираться или как?
    - Унтершрибен!  -  краснея,  крикнул мотоциклист, которому от роду было
девятнадцать  лет  и который имел неограниченные запасы не растраченного еще
нахальства  и  с  этим  добром  примчался в страну, где, как его уверяли, на
богатейшей  земле  живут  ни  к  чему  не  способные, почти дикие люди, и он
охотно  согласился  с подобными утверждениями, но теперь оказалось, что его,
похоже,  обманули,  ибо  что  же  это за дикие люди, которые могли построить
такой  очаровательный  город,  как  Киев,  а  теперь  вот  еще  - украинский
профессор,  что уже вовсе не вяжется с утверждениями о дикости этих людей; к
тому  же  профессор,  видно, самый что ни на есть настоящий, ибо мотоциклист
отродясь  не  видел  подобных  квартир,  такого  количества  книг,  а уж про
коллекцию икон, то лучше и вовсе помолчать.
    - Унтершрибен!  - выкрикнул он еще раз, потому что профессор колебался;
глупый  профессор,  испугался  обыкновеннейшего  вызова в гестапо, где его о
чем-то  там  спросят  и  выпустят,  правда, могут и не выпустить, такое тоже
часто  бывает,  но  раз уж тебя вот так приглашают, а не забирают ночью, как
сонную курицу, то это примета хорошая, следовательно: - Унтершрибен!
    Профессор  наконец подписался в получении повестки, мотоциклист спрятал
бумажку  в  свою  сумку,  загремел  плащом,  небрежно  повернулся  и ушел из
кабинета  через  длинный  коридор,  усеянный,  будто небо звездами, суровыми
глазами  святых;  следовало бы, конечно, сказать "ауфвидерзеен", но до такой
вежливости  мотоциклист  не  снизошел,  ибо  это  все-таки  не  Германия,  и
профессор  хотя  и настоящий, как видно, но большевистский, а с большевиками
мотоциклисту приказано было бороться, а не раскланиваться.
    Гестапо  помещалось в доме на Владимирской. Хотя снаружи стояла стража,
за   тяжелыми   дверями   Отава   нос   к  носу  столкнулся  сразу  с  двумя
автоматчиками,  а  еще два точно таких же стояли чуточку дальше от двери, на
возвышении,  проходившем  через  весь  вестибюль  в  виде  эстрады.  На этой
"эстраде"  вертелось  еще  несколько  людей  в  гражданском,  и  среди них -
молодая светловолосая женщина.
    Один  из  часовых  молча протянул руку, Отава положил ему в ладонь свою
повестку.
    - Ждать,  - сказал по-немецки часовой. Все они, начиная с мотоциклиста,
начиная  еще с охранников Сырецкого лагеря, в обращении к местному населению
употребляли   только  инфинитивные  формы.  Не  говорили:  "иди",  "садись",
"работай", "жди", а - "идти", "садиться", "работать", "ждать".
    Видимо,  этой  безличностью  в  обращении  они  хотели подчеркнуть свое
презрение  к  завоеванным или сразу же хотели приучить гражданское население
к жандармскому жаргону.
    Часовой снял телефонную трубку, попросил какой-то номер.
    - К  вам  здесь,  -  сказал  кому-то,  взглянув  на  повестку,  не  без
удивления произнес: - Профессор. Профессор Отава. Хорошо.
    Положил  трубку,  посмотрел  на  Отаву уже и вовсе дикими глазами, так,
будто  он  причинил ему бог весть какое огорчение своим неожиданным здесь, в
этом мрачном учреждении, званием, гаркнул:
    - Ждать здесь!
    С  "эстрады"  спустилась  женщина,  подошла  к  профессору, сказала ему
по-украински:
    - Вас просят подождать здесь.
    - Благодарю,  -  ответил Отава, - в предложенном мне объеме я, кажется,
могу очень хорошо понимать немецкий язык.
    - За  вами  сейчас  придут, - не слушая его, заученно сказала женщина и
отошла в сторону.
    На  профессора  смотрели  все:  часовые у дверей, часовые на "эстраде",
несколько  подозрительных  типов  в гражданском - то ли шпики, то ли палачи.
Ему  неприятны  были  эти  смотрины,  еще  более  неприятным было ожидание у
дверей,  унизительное  и  жалкое,  он  чувствовал  себя  сейчас  в положении
больного,  которого разрезали на операционном столе и забыли или не захотели
зашить.  Если  бы это было при других обстоятельствах, до войны в его родном
городе  (а  теперь он стал чужим, чужим!), то он бы ни за что не стал ждать,
сказал  бы:  "Что?  Нужно ждать? Ну, так к в другой раз" - и немедленно ушел
бы.  Но  тут  ему  некуда  было  идти, он был в западне, знал, что все равно
отсюда  его  никто  не  выпустит; не прийти сюда тоже не мог, потому что все
равно  забрали бы, а так еще была какая-то надежда, он весьма недвусмысленно
выразил  ее  сыну, когда шел в гестапо: попросил Бориса, чтобы тот ждал его,
чтобы  никуда не выходил из помещения, не лез на рожон, очень просил сына, и
тот  обещал,  только  уже  когда  отец был у дверей, Борис глухо спросил: "А
если не вернешься?"
    Отава  сделал  вид,  что  не  услышал  вопроса сына, поскорее закрыл за
собою  двери: он хотел вернуться, верил почему-то, что вернется домой, а что
дальше  -  не  знал. Если бы не сын, то не было бы для него никакой трагедии
даже  в смерти. Но был сын. А еще было дело его жизни. Собственно, у каждого
есть  какие-то дела, но убивают людей, не спрашивая, что они оставляют после
себя  незаконченным,  неосуществленным. Наверное, незаконченных дел гибнет с
людьми больше, чем завершенных...
    Наконец  за  Отавой  пришли.  Невысокий  черноволосый молодой человек с
расчесанными    на    пробор    лоснящимися   волосами,   густо   смазанными
бриллиантином,  важно  спустился  по лестнице, подошел к часовому, отобрал у
него  повестку,  небрежно  помахивая ею, снова направился к лестнице, издали
уже бросив через плечо Отаве:
    - Комм!*
    ______________
    * Пошли! (нем.)
    Поднимались  на  третий  или  четвертый  этаж,  лестничная  клетка была
ограждена  плотной  проволочной сеткой, чтобы никто не попытался броситься с
высоты  и  таким  образом избавиться раньше времени от всех тех мук, которые
ему  уготованы;  плутали по длинным коридорам с мертвыми дверями, профессору
казалось,  что  они  никогда  никуда  и  не придут, он хотел, чтобы это была
просто  шутка,  чтобы  его так вот поводили-поводили, а потом и выпустили из
этого  мрачного  здания,  потому  что  и  в самом деле - о чем он должен был
здесь  говорить,  о  чем  давать  показания? Но вот открылась одна из многих
безликих  дверей,  он  очутился  в  казенной,  плохо  побеленной  комнате, в
которой,  кроме  стола  и  двух стульев, ничего не было; черноволосый бросил
ему:  "Ждать!" - и исчез, но вышел не в ту дверь, через которую они вошли, а
в  другую,  которая была в боковой стене и вела, как успел заметить Отава, в
точно такую же мертвую, пустую комнату.
    Профессор  немного  постоял  средь комнаты, надеясь, что к нему придут,
но  никого  не  было, зато появилось неотвязное ощущение, что за ним следят;
оно  было  таким  навязчивым, что он даже стал оглядываться вокруг, но нигде
не  увидел  ничего похожего на устройство для слежки, на него могли смотреть
разве  что сквозь щель в дверях, но это было несерьезным для такого мрачного
учреждения.
    Садиться  на  стул  не хотелось, потому что если его начнут допрашивать
(о  чем?  о  чем?),  то  уж  непременно  посадят  на  стул в заставят сидеть
долго-долго,  прикажут  думать,  взвешивать.  Не трудно себе представить ход
такой процедуры.
    Отава  прошелся  по  комнате,  встал у окна. Надеялся, что увидит Киев,
быть  может,  Крещатик,  а  возможно, и Софию, с высоты Киев еще прекраснее,
хотя,  конечно,  не  со  всякой  высоты, как он в этом уже убедился, сидя на
сырецком  холме.  Однако  не  Киев  увидел  профессор Отава. Окно выходило в
узкий  двор,  запертый  с  противоположной стороны зданием, похожим то ли на
пакгауз,  то  ли  на пожарное депо, такое оно было высокое и безликое, но, в
отличие  от  хозяйственных  помещений,  здание  это,  как и основной корпус,
делилось  на этажи, только этажи были какие-то приземистые, так что трем или
четырем  этажам  основного  корпуса  соответствовало примерно пять или шесть
этажей  того  строения, и этажи в нем, как и в основном здании, обозначались
окнами,  один ряд таких окон проходил почти на уровне глаз профессора Отавы,
он  хорошо видел их со своей позиция и мог убедиться, что это, собственно, и
не  окна  в  обычном  смысле этого слова, а просто отверстия, как в собачьей
будке,  с  той  лишь  разницей,  что собак никто еще не догадался прятать за
стальными  решетками,  а  тут все окошки были защищены так надежно, будто за
ними хранились все золотые запасы мира.
    - Пан  профессор  Отава?  -  послышалось  за  спиной. Отава повернулся.
Позади  него  стоял  высокий,  худощавый  зондерфюрер  с  полоской орденских
планок  над  карманом  форменного  френча,  устало щурился против света, изо
всех сил изображая вежливость и интеллигентность.
    - Да, - сказал профессор. - Я - Отава.
    - Простите,  что  заставил вас ждать. - Зондерфюрер говорил - о диво! -
на  украинском  языке,  хотя  с  непривычным  металлическим оттенком, но все
равно  по-украински,  -  видимо, он был из людей, подготавливаемых Альфредом
Розенбергом  для  освоения новых территорий, а возможно, профессор имел дело
с   полиглотом,  владевшим  всеми  европейскими  языками.  Какое  это  имело
значение?
    - Прошу  садиться,  -  пригласил  зондерфюрер  и  не  сел,  пока не сел
профессор,   видимо,   когда-то  его  обучали  хорошему  тону,  а  возможно,
опять-таки  специально  все  приготовил для встречи с советским профессором,
хорошо  зная, что с немецкой бесцеремонностью Отава уже вдоволь познакомился
в лагере, так пусть убедится еще и в немецкой цивилизованности.
    - Курить?  -  спросил  зондерфюрер, не придерживаясь больше правильного
словоупотребления  и  переходя  даже  в  чужом  для  него  языке  на обычный
солдатский жаргон с безличными формами.
    - Благодарю, не употребляю, - еле заметно улыбаясь, ответил Отава.
    - У вас хорошее настроение? - полюбопытствовал зондерфюрер.
    - Было  бы  лучшим,  если бы мы с вами не встречались, - пошел напролом
Отава.
    - Прошу помнить, - сухо сказал гестаповец, - тут не шутят.
    - Знаю.
    - Тут отвечать на вопросы.
    - Или не отвечать, - уточнил Отава.
    - Нет, - облизывая губы, наклонил голову гестаповец, - отвечать.
    Он  смотрел  на  Отаву  исподлобья, смотрел долго, между ними произошел
поединок  взглядов:  Отава  выдержал эту молчаливую борьбу, но гестаповец не
разочаровался  и  даже,  как видно, не рассердился, упруго поднялся с места,
прошелся  по  комнате,  затем  приблизился к столу, отпер ящик, посмотрел на
какие-то  бумаги, достал из другого ящика несколько чистых больших бланков с
изображением хищного фашистского орла вверху, сказал, садясь:
    - Вы будете рассказывать.
    - Что именно? - не понял Отава.
    - Все.
    - Но что именно?
    - Вы - профессор Отава. Так?
    - Раз  вам  это  известно, то в самом деле так. Я Отава. Был профессор.
Теперь просто...
    - Мы еще будем говорить об этом. Большевик?
    - Как все, - сказал Отава. - Как весь мой народ.
    - Я спрашиваю - вы член партии большевиков?
    - Сейчас это не играет роли.
    - Я спрашиваю.
    - К сожалению, не был членом партии, но теперь жалею. Очень сожалею.
    - Моральные  критерии  нас  не  интересуют.  Дальше:  с  какой целью вы
остались в Киеве?
    - То есть?
    - Зачем вы остались в Киеве? Варум, то есть почему?
    - Но ведь... странно... Это - мой город... Здесь мой отец, дед, все...
    - Моральные категории нас не интересуют. С какой целью вы остались?
    - Что  касается  меня,  то  тут  были  разные причины, но... Весь народ
остался на своей земле. Вы что - будете допрашивать весь наш народ?
    - С  какой  целью?  -  не  слушая его, торочил свое зондерфюрер, что-то
быстро царапая простым карандашом на бумаге.
    - Спасал  исторические  сооружения  Киева,  - сказал утомленно Отава, -
соборы,  Лавру...  Это,  конечно,  бессмыслица, один человек здесь ничего не
мог  поделать,  но  мне  помогали...  Многие люди помогали, хотя, конечно, у
людей - другие заботы... Но не будем об этом...
    - А какая цель? - Гестаповец долбил в одно место, будто дятел.
    - Все, больше мне сказать нечего.
    - Кто остался с вами?
    Отава  решил,  что  речь идет о Борисе. Конечно, они знают о сыне точно
так  же,  как  уже  все  знают  о нем, но произносить имя сына в этом логове
смерти он не мог.
    - Один,  - сказал он, - я всегда был одиноким... Кто хочет идти на риск
открытий и новых теорий в науке, должен быть готовым к одиночеству...
    - Повторяю:  нас  не  интересуют  категории моральные. Я спрашиваю, кто
ваши сообщники?
    - Сообщники? В чем?
    - В вашей работе.
    - В какой работе? Я же сказал, что работа ученого требует...
    - Нас   не  интересует  ваша  работа  ученого...  Нас  интересуют  ваши
сообщники по подрывной работе против рейха... Здесь, в Киеве...
    - Кажется,  вы сказали, что здесь не шутят? - холодно напомнил Отава. -
Что должны означать ваши слова?
    - Означают   то,   что   означают.   -  Зондерфюрер  толкнул  несколько
исписанных  листов  к  Отаве,  подложил  ему  остро  заточенный  карандаш. -
Подписывать. Могу перевести.
    - Не  нужно, я понимаю по-немецки, - сказал Отава, просматривая записи,
и  отодвинул  один за другим листы к гестаповцу. Карандаш он вовсе не брал в
руки.  - Здесь написано, что я остался в Киеве, имея задание вести подрывную
работу  против  немцев.  Это  неправда.  Никто не давал мне никаких заданий.
Остался  я  совершенно случайно. Должен был эвакуироваться, но... Просто мой
странный  характер  послужил  причиной...  Но задание... Подрывная работа...
Это смешно... Я не могу подписывать такое.
    - Не  подпишете  -  результаты  будут  обычные,  -  равнодушно произнес
гестаповец.
    - Это неправда.
    - Результаты  будут обычные, - поднялся гестаповец, - прошу подумать. -
Он  запер  ящики  и  вышел,  оставив  Отаве  исписанные  крупным, отчетливым
почерком листы с черными орлами вверху и остро заточенный карандаш.
    Отава  еще немного посидел и снова направился к окну изучать внутреннюю
гестаповскую   тюрьму,  тихую  и  притаившуюся  внешне,  похожую  на  хорошо
охраняемый склад для сбережения государственных сокровищ.
    Неужели  Шнурре  вытащил  его  из  лагеря  смерти  лишь для того, чтобы
сейчас  подвергнуть допросу в гестапо? Но ведь это же бессмыслица! Его могли
тысячи  раз  допрашивать  в  самом  лагере,  могли  забрать  в гестапо прямо
оттуда,  не  завозя на квартиру, не устраивая этого спектакля с возвращением
к  жизни,  к привычной обстановке. Быть может, и с Борисом, с его спасением,
-  тоже  спектакль?  И  этот  вызов  и  допрос - тоже одно из действий умело
отрежиссированного  кем-то  спектакля? Но кем и с какой целью? Какой интерес
представляет   для   них  нелюдимый  профессор,  ломавший  себе  голову  над
какими-то  там  тайнами  искусства  времен  Киевской  Руси? Был бы он физик,
математик,  металловед,  имел  бы  дело  с  оборонной  техникой, авиацией, с
моторами.    А    так    -   фрески,   мозаики,   попытка   реконструировать
последовательность  событий,  имевших  место  тысячу лет тому назад. Кого бы
это заинтересовало?
    Еще   раз   пришел  зондерфюрер,  снова  несколько  раз  повторил,  что
результаты  будут обычные, снова исчез, а профессор Отава наконец теперь уже
осознал  мрачный  смысл  слов  "обычные  результаты",  ибо значить это могло
только   одно:  смерть,  конец,  исчезновение.  Для  гестапо  это  считалось
обычным,  а  любое  проявление  жизни относилось к случаям чрезвычайным и, с
точки    зрения    таких    вот    дрессированных    зондерфюреров,   просто
противоестественным.
    "А  что,  если сказать ему о Шнурре? - в отчаянии подумал Отава. - Если
этот  тип  и  знает  Шнурре, то не покажет виду об этом, но все равно должен
будет   как-то   среагировать   на   факт   моего  знакомства  с  эсэсовским
профессором. Я же скажу, что просто его коллега..."
    Гестаповец,  словно  предчувствуя  неожиданность,  которую  готовил ему
советский  профессор,  долго  не  приходил: видимо, он где-то злорадствовал,
торжествовал,  что  умеет  нагонять  страх  на  свои  жертвы, возможно, даже
спустился  вниз,  вышел  на улицу и вкусно пообедал в ресторане напротив, на
котором  красовалась  вывеска: "Только для немцев", - а потом еще и позволил
себе   небольшой   променад   туда  и  сюда  под  пышными  летом,  а  теперь
обнаженными,  мокрыми,  но  все  равно  прекрасными деревьями, ибо ничего не
может  быть лучшего, чем деревья в каменном городе, это зондерфюрер, выходец
из  зеленой  Тюрингии,  знал,  конечно,  очень  хорошо,  а  еще он знал, что
человеку,  кроме  способности  любоваться  деревьями,  цветами,  женщинами и
живописными  пейзажами,  полезно время от времени испытывать чувство страха,
для  этого  нужно  лишь  создать  соответствующие  условия,  и все на земле,
собственно,  должны  разделяться  на тех, которые испытывают чувство страха,
боятся,  и  на  тех, которые создают им для этого надлежащие условия. Что же
касается  советского  профессора, то он имеет условия просто исключительные,
осталось  лишь  убедиться,  до  какой  степени  испуга  тот  дошел, для чего
зондерфюрер  быстро  добрался  до  своего  этажа  и  внезапно появился перед
профессором Отавой.
    - Ну,  итак?  -  бодро воскликнул он. Профессор рассматривал внутреннюю
тюрьму  гестапо.  Зондерфюрер подошел к нему, тоже стал смотреть во двор, на
окошки  с  решетками, которые у него не вызвали никаких ощущений, он смотрел
на  них  точно  так  же  равнодушно,  как на крышки канализационных люков на
улицах  города,  скажем,  или  на  что-нибудь еще. Ну, это не играет никакой
роли.  Пускай  уж  рисует  себе приятные картинки, созерцая тюремные окошки,
профессор,  который,  кажется,  всю  жизнь  имел  дело  с  искусством, а все
искусство, если это в самом деле так, базируется на буйной фантазии.
    - Так  что?  - еще бодрее спросил гестаповец, убежденный, что Отава уже
сломлен  окончательно,  ибо  человек  не может даже оторваться от созерцания
своего вероятного жилья, что было бы еще далеко не худшим концом!
    - Вам  известен  профессор  Шнурре?  - внезапно спросил Отава, спокойно
отходя от окна.
    - Профессор Шнурре? Что вы хотите этим сказать?
    - Быть может, вы его лучше знаете как штурмбанфюрера Шнурре?
    - Штурмбанфюрер Шнурре?
    - Он живет в том же самом доме, что и я.
    - Не играет роли.
    - Мы с ним давнишние коллеги.
    - Быть может, вы еще скажете, что он - ваш сообщник?
    - Он вывез меня из лагеря на Сырце.
    - Предположим.
    - Он меня искал там очень долго и упорно.
    - Если бы он обратился к нам, мы нашли бы вас намного быстрее.
    - Но  теперь  он будет разочарован, если узнает, что напрасно отыскивал
меня. Ибо находить человека, чтобы он снова исчез...
    - Так, - сказал гестаповец, - я узнаю. Ждать.
    Он   вышел  с  плохо  скрываемым  недовольством,  но  с  весьма  хорошо
маскируемой   растерянностью,  а  профессор  Отава  снова  принялся  изучать
мрачные окошки внутренней тюрьмы.
    Если  долго  всматриваться  в  один и тот же предмет, то перестаешь его
видеть,  думаешь совершенно о другом или вовсе ни о чем не думаешь, ощущаешь
неспособность  твоего  мозга  к  самому  маленькому  усилию, превращаешься в
точно  такой же неживой предмет, как и тот, который находится перед тобой. А
если  перед  тобой  тюрьма  - одно из древнейших изобретений человечества...
Как  говорится, "от тюрьмы да от сумы не зарекайся..." Нет гарантий, а в его
положении  -  просто  нет  спасения. Еще совсем недавно фашизм воспринимался
как  нечто  далекое,  нереальное.  Смотрели  кинофильмы  "Семья  Оппенгейм",
"Профессор  Мамлок"  -  штурмовики,  гестапо,  аресты, но воспринималось это
даже  не  как отдаленная угроза, а просто как очередное несчастье еще одного
народа,  который  не  знал,  за  кого  голосовать  на выборах. Только отдать
голоса,  кому  надлежало,  и  ситуация  была бы совершенно иной. А в Испании
фашизм  никогда  не победил бы, если бы западные державы не наложили эмбарго
на  ввоз  оружия,  ибо  республиканцы  задыхались без оружия, а фашистов тем
временем  щедро  и  безнаказанно,  совершенно  безнаказанно и нагло снабжали
всем  необходимым  и  Гитлер,  и  Муссолини. В Италии фашизм представлялся и
вовсе  чем-то  опереточным со всей этой игрой Муссолини под римских цезарей,
с  его  речами  с  балкона  Венецианского  дворца  в Риме, с переодеванием в
черные  рубашки.  Само  собой разумеется, мы осознавали опасность, мы знали,
что  нас  не  любят  за  то,  что  государство  наше  не  похоже на любое из
существующих  в  мире  и  из  тех, которые когда-либо существовали в истории
человечества,  но  мы  ощущали  собственное могущество, мы бодро пели: "Если
завтра  война..."  -  и обещали бить врага на его собственной территории, и,
убаюканный  такой  уверенностью,  некий  профессор  Отава мог разрешить себе
роскошь  заниматься  изучением  таких отдаленных проблем, как художественное
прошлое  своего  народа,  спокойно  и  неторопливо  воссоздавал  он  в своем
представлении   золотой  век  Киевской  Руси,  совершал  вместе  с  древними
мастерами  путешествия  по  всей  земле,  покрытой  пущами  и борами, строил
соборы,  украшал их дивными фресками и дорогой мусией, и никто ему не мешал,
никто  не считал это вредным и несвоевременным; почтительность, которой были
окружены  его  на  первый  взгляд  странные и не для каждого нужные занятия,
успокаивала  Гордея Отаву все больше и больше, он был убежден, что так будет
длиться  столько,  сколько потребуется, ничто не помешает ему закончить дело
его  жизни,  никто  потом  не  обвинит  его  в том, что он зря потратил свою
жизнь, бесцельно провел ее в безделии.
    Но     чтобы     такой     вот     странный    и    печальный    финал,
бессмысленно-трагический финал?
    На  всякого  мудреца  довольно  простоты.  Старое,  к  сожалению, вечно
актуальное предостережение...
    Шнурре  примчался  в  гестапо  лично.  Он не полагался на тех не в меру
ретивых  болванов,  которые  только и знают, что хватать людей без разбора и
упрятывать  их  в  тюрьмы.  На  штурмбанфюрере был серый гражданский костюм,
серое  ворсистое  пальто,  мягкая  шляпа,  которую он снял, вбежав в комнату
впереди  зондерфюрера,  в  уже  полутемную  комнату, где Гордей Отава сквозь
сумерки  пытался  рассмотреть  внутреннюю гестаповскую тюрьму, погруженный в
свои  невеселые  думы.  Быть  может, профессор Шнурре снял свою мягкую шляпу
(просто  диву  даешься,  как  это  он  ухитрился  довезти  из самой Германии
неизмятой  такую  мягкую  шляпу!)  из  уважения  к своему коллеге профессору
Отаве,  а  может,  просто  потому,  что вспотел, пока взбирался на четвертый
этаж,  ибо  он  не  мог  спокойно подниматься по ступенькам, зная, что здесь
ждет  его  герр  профессор,  ждет  или не ждет, - быть может, он и не ожидал
поддержки,  совершенно  случайно, вероятно, упомянув его имя, но среди людей
науки  должны  существовать  определенные  нормы поведения, должна быть, как
говорится,  солидарность,  старые  профессора  еще  в  его юности учили, что
между  учеными она должна быть даже в ошибках, как между святыми и женщинами
-  в  грехах,  хотя  это можно было бы отнести и к государственным деятелям,
которые  то  с  непонятной  придирчивостью выискивают малейшие ошибки друг у
друга,  то  внезапно  закрывают глаза даже на совершенно откровенный разбой,
но,  благодарение  богу,  с  этим  будет  навсегда  покончено,  как только в
Европе,  а  потом  и  во  всем  мире  воцарится  новый порядок установленный
доблестными   немецкими   войсками  под  мудрым  водительством  фюрера,  ибо
немецкая  нация  издавна  считается  самой справедливой на земле, ее великие
мыслители,   поэты,   музыканты  заложили,  как  никто  другой,  основы  для
гармоническою  правопорядка  в мире, остается теперь сделать еще одно усилие
и...
    Он  говорил  безумолчно  все  то  время, пока спускались по ступенькам,
великодушно  уступил  Отаве  место у поручней, ибо все равно ведь тот не мог
броситься  вниз,  в  узкую  каменную  шахту,  предусмотрительно загороженную
крепкой   проволочной   сеткой;  кроме  того,  бросаться  вниз  головой  для
профессора  Отавы теперь, когда его так своевременно и благородно спасали (и
уже  вторично,  а  если  считать еще и случай с сыном, то в третий раз!), не
было  ни  причин,  ни  тем  более смысла, если вообще можно найти какой-либо
смысл  в  том,  чтобы  добровольно  разбивать  голову, которую еще никому не
удавалось  заново  склеить,  да,  ха-ха!.. - к сожалению, не удавалось, хотя
иногда  в  этом  и  ощущалась  потребность;  история  дает  нам бесчисленное
множество   примеров,  и  в  данном  случае  голова  профессора  Отавы  тоже
принадлежит  истории,  так,  как  принадлежат  истории  головы  всех великих
государственных   мужей;   они   как  раз  проходили  вестибюль,  украшенный
(профессор  Отава  утром  и  не заметил этого "украшения") большим портретом
Гитлера    с    украинской    надписью   внизу:   "Гитлер-освободитель",   -
коричневато-зеленые   оттенки,   военный  плащ  с  оттопыренным  воротником,
высокая  офицерская  фуражка,  звериное  лицо между зеленоватостью фуражки и
плаща,  размашистые  штрихи,  всеобщая  колючесть,  впечатление  такое,  что
портрет  вот-вот  зарычит  на  тебя по-тигриному; бедная история! - за какие
провинности суждено ей терпеть и такие вот отвратительные физиономии?
    Но  Гордей  Отава молчал. Он мог бы многое сказать разговорчивому герру
Шнурре,  но  роли  у  них  были  такие,  что  у  одного рот не закрывался от
восторга  перед  своими  успехами, своей непобедимостью, а другой должен был
только  молчать  или  же отвечать на вопросы, которые может задать ему любой
из  победителей,  -  вопросы  самые  неожиданные, самые бессмысленные, самые
оскорбительные,  самые возмутительные, все равно, его долг теперь заключался
только  в том, чтобы удовлетворять любознательность победителей, ублажать их
капризы,  подтверждать  их  предположения,  и  все  это без малейшей попытки
сопротивления,  потому  что  по  условиям  военного  времени  он  может быть
отнесен  к разряду людей, представляющих опасность для "нового порядка", как
это  уже  чуть  было  и  не  случилось из-за ненужной ретивости функционеров
гестапо,  и  если  бы  только  он  так  своевременно  не  вспомнил  о  своем
великодушном  и,  благодарение богу, влиятельном коллеге, то неизвестно, чем
бы все закончилось, и...
    Профессор  Отава  чувствовал  себя  в  роли  обреченного  удовлетворять
пожелания  победителей даже тогда, когда они вышли из серого здания гестапо,
и  когда  они  ужинали  в ресторане с надписью на входной двери: "Только для
немцев",  и  когда  после  ужина  Адальберт  Шнурре  предложил ему небольшой
шпацирганг,  то  есть  прогулку,  до площади Богдана и вокруг Софии, считая,
что  будет  хорошо  малость  развеять  неприятное настроение этого не совсем
счастливого,  точнее говоря, просто-таки фатально несчастного дня, отбросить
от  себя остатки невзгод, как отбрасывают ненужные воспоминания, а что может
лучше  служить  этому,  чем  ночная  прогулка  вокруг  тысячелетней  святыни
славянского мира.
    Жесточайший  враг  не  придумал  бы  более тяжкого наказания для Гордея
Отавы,  чем  предложенная  ему после всего прогулка вокруг Софии; в мертвом,
истерзанном,  оскверненном, поверженном городе, средь темной ночи должен был
он  ходить  туда  и  сюда  возле  собора,  изучению которого посвятил жизнь,
ходить   мимо  фашистских  часовых,  торчавших  тут  и  там  и  самодовольно
откликавшихся   на   пароли,   ходить   лишь  для  того,  чтобы  осознать  с
трагичнейшей  окончательностью  жестокую  истину войны: город не твои, собор
не  твой,  святыни  не твои, ничего здесь нет твоего, а следовательно, нет и
тебя,  ибо  существуешь  ты  только  до тех пор, пока владеешь своей землей,
своими  городами,  своими  святынями,  своей  отчизной, принадлежащей тебе с
деда-прадеда.
    - Я  не  пойду  туда,  -  твердо  сказал  Отава,  когда  они пошли мимо
колокольни и под ногами у них появились каменные плиты софийского подворья.
    - Но почему же? - удивился Шнурре. - Это так романтично! Это...
    Отава  молча  повернулся  и  пошел  назад.  Часовые  пропустили его без
паролей.   Шнурре   дал   Отаве  отойти  немного  от  собора,  только  тогда
приблизился к нему, подстроился к нервному шагу профессора и произнес:
    - Я  пытаюсь  понять  вас,  профессор Отава, и, кажется, мне становится
понятным.  Но...  Жизнь идет своим путем, несмотря на наши переживания, наши
настроения,  наши  симпатии и антипатии... Жизнь требует. Она всегда требует
от  человека.  Человек  я  рождается  на свет лишь для того, чтобы выполнить
какие-то  обязанности,  и  значение  человека в мире определяется весомостью
обязанностей,  возложенных  на  него  и выполняемых им. История возложила на
нас  особенно тяжелую миссию. Но... мы гордо несем ее. Великие небесные тела
в  своем непрестанном движении всегда затягивают тела более мелкие, все, что
попадает  в  сферу  их  влияния,  должно  или  же  двигаться  в том же самом
направлении,  или  же  сгорать,  исчезать  бесследно.  Поэтому  я...  Мне не
хочется...  Вы  уже  имели  случай  убедиться, что я делаю все возможное для
того,  чтобы...  Имя  профессора Отавы широко известно всей Европе... Оно не
должно... Вы понимаете, что я хочу сказать... Но для этого...
    Отава  мог  бы выручить Шнурре из затруднительного положения. И сделать
это  он  мог  вовсе не поспешным согласием выполнять все его прихоти, а хотя
бы  кратеньким  вопросом,  хотя  бы самой попыткой поинтересоваться, чего же
нужно  Адальберту  Шнурре,  какой  выкуп требует он за все свои благодеяния,
какой   ценой  придется  платить  за  все  спасательные  акции,  проделанные
штурмбанфюрером  Шнурре  в  отношении советского профессора Отавы. Но Гордей
Отава молчал.
    - Конечно,  такой разговор не для улицы, - вздохнул Шнурре, - но раз уж
так  сложилось...  Я  мог бы зайти к вам, мог бы пригласить вас к себе ("Да,
да,  -  думал  Отава,  - ты все можешь, тебе все дозволено, ты сам себе пан,
сам  себе  свинья,  а  вот  кто я теперь, и что, и зачем?"), но... Нам нужно
избрать  для  этого  нейтральную  территорию  ("Так,  будто  существует ныне
где-нибудь  нейтральная территория!" - думал Отава), чтобы ни одна из сторон
не   имела   моральной   опоры  и  поддержки  ("Ты  уверен,  что  я  сломлен
окончательно,  что  мне  уже  неоткуда  ждать  поддержки, что обстоятельства
прижали  меня,  уничтожили  меня",  -  подумал  Отава),  поэтому я предлагаю
завтра  утром встретиться прямо в соборе, в этой вашей Софии, которую вы так
хорошо  знаете,  которую  вы любите, в которой... Я хотел сказать, в которой
вам  и  стены будут помогать, но вовремя вспомнил, что отныне эти стены, как
и  стены  всего  Киева,  вам  не  принадлежат,  а  принадлежат все-таки нам,
следовательно,  в  Софии  мы  будем  с  вами  в  более  или менее одинаковых
условиях  и  сможем поговорить о деле, у меня есть для вас весьма интересное
предложение, и я просил бы не откладывать этот разговор... Согласны?
    - Не знаю, - сказал Отава.
    - Вы  можете  подумать. У вас много времени. А завтра в девять или даже
в  десять часов утра, хотя я не думаю, чтобы профессор любил долго спать, но
все равно... мы можем прийти сюда в десять...
    - Я не могу, - твердо произнес Отава.
    - Ну  да, я понимаю. Вам бы не хотелось... Все-таки в данном случае я -
оккупант...  Но  не  будем афишировать нашего знакомства, и... пускай каждый
из  нас  придет сам по себе... Договоримся так: я жду вас завтра с девяти до
десяти  или  даже  до  одиннадцати... Просто для небольшой экскурсии. Ведь в
письмах  вы столько раз обещали показать когда-нибудь мне софийские фрески и
мозаики.
    - Обстоятельства изменились, - напомнил Отава.
    - Но не изменились мы, надеюсь.
    - К сожалению.
    - И все-таки я очень просил бы вас...
    - Вам   не  нужно  меня  просить...  В  ваших  руках  могучее  средство
принуждения.
    - Не стану же я прибегать к этим средствам, чтобы моего коллегу...
    - Считайте, что мы не коллеги, а враги.
    - Я бы не хотел этого.
    - В  данном  случае от желания отдельных людей ничего не зависит. После
того  как  в  мой  родной  город  вступили  чужие  войска, каждый, кто к ним
принадлежит, мой враг.
    - Смело сказано. Но я понимаю: вы мне доверяете, и это меня радует.
    - Говорю то, что думаю.
    - Но ведь в лагере, например, вы не высказывались так откровенно.
    - Величайшая  трагедия лагерного бытия заключается, к сожалению, именно
в  том,  что там никто не спрашивает тебя, что ты думаешь, вообще тебя никто
ни  о  чем не спрашивает, человека там рассматривают просто как материал для
издевательства и для уничтожения, и это невыносимо.
    - Но я освободил вас из лагеря, и вы можете высказаться до конца.
    - Вот  я и высказываюсь. - Отава попытался засмеяться, но у него ничего
не  вышло.  Хорошо,  что  хоть темнота скрывала болезненную гримасу, которая
должна была означать улыбку.
    - Мне  все-таки хочется, чтобы мы встретились завтра в Софии. Для нас с
вами - это прекрасное место для бесед. Просто незаменимое место.
    - Не могу разделить вашего убеждения.
    - Но ведь я повторяю: у меня есть прекрасное предложение к вам.
    - Благодарен  вам  за  помощь, которую вы... Но предложений ваших... не
могу принять...
    - Однако,  профессор  Отава,  -  изменившимся  голосом сказал Шнурре, -
если  забыли  вы,  то,  разрешите,  напомню  вам я. Речь идет о работе вашей
жизни.  Я  немного  старше  вас  и  знаю, что это такое, когда ты уже увидел
горизонт  своей жизни и когда думаешь только о том, чтобы закончить начатое.
Чем-то  это  похоже  на  состояние  греческого  воина, прибежавшего в Афины,
чтобы  сообщить  весть  о  победе  под  Марафоном.  Исчерпанность и нехватка
времени.  Ужас! Вы меня понимаете? Я не знаю, над чем именно вы работали, но
уверен,  что  такая  работа у вас есть, потому что вы настоящий ученый, вы -
человек одной страсти, одной цели.
    - Война  помешала  не  только мне, - напомнил Отава, - но и всему моему
народу...
    - Мы   вам   дадим   возможность  продолжать  вашу  научную  работу!  -
воскликнул Шнурре.
    На  этот  раз  Отава  не смог выдавить даже горькую улыбку. Ибо кто же,
какой  ученый, насильно вырванный из привычного течения жизни, немедленно не
спросил  бы  после этого: "Позвольте, а как вы это сделаете?" Ведь живешь на
земле  не  одним лишь трудом, не одной только работой, которую взял на себя,
а  прежде  всего твердым убеждением в своей незаменимости. Если не сделаю я,
то  и  никто  не  сделает.  Если  я  умираю,  то  вместе  умирает и весь мой
отдельный мир, восстановить который никому не дано.
    Но  если умирает, гибнет весь тот мир, в котором ты жил? Имеет ли тогда
смысл  твое  отдельное  бытие  и  нужна  ли  кому-либо  твоя, пускай и самая
уникальнейшая  работа,  если  она не служит защите, спасению, обороне твоего
любимого, свободного мира?
    Отава  улыбнулся даже не в связи с наивной прямолинейностью восклицания
Шнурре.  Просто  вспомнил,  как  много  лет  назад  сформулировал тему своей
работы,  которая  должна была стать содержанием всей его жизни. Название вот
какое:  "К  вопросу  об авторстве художников, оформлявших Софию Киевскую". К
вопросу,  к  вопросу... Это звучало смешно сегодня, когда фашистам сдан Киев
с  миллионом населения и вся Украина, когда танки Гудериана рвутся к Москве,
когда  окружен  Ленинград, когда за колючей проволокой тысячи, а возможно, и
миллионы,  когда  в ярах и перелесках днем и ночью расстреливают ни в чем не
повинных людей, когда... К вопросу...
    Хорошо,  что были они уже на лестнице, Отава не успел наговорить Шнурре
такого,  после  чего  (теперь  уже  окончательно)  очутился бы в гестапо. Но
спасительная  лестница  в  полутьме  вела  Отаву  наверх,  он  молча  кивнул
головой,  словно  бы  по  давней профессорской привычке хотел поклониться, и
ушел,  а  Шнурре  смотрел ему в спину, задрав голову, и все же не удержался,
воскликнул:
    - Итак, завтра я жду вас до одиннадцати.
    Борис  открыл  отцу  еще до того, как тот постучал в дверь. Создавалось
такое   впечатление,   будто   парнишка   простоял   здесь  с  самого  утра,
прислушиваясь  к  шагам  на  лестнице.  Он  прямо  посинел  от  изнурения  и
усталости,  в  глазах  у него был испуг; вероятно, он еще не верил, что отец
возвратился  цел  и  невредим, - возможно, ждал, что за спиной отца вырастет
мрачная  фигура  часового,  но,  когда и убедился в безосновательности своих
опасений, все равно не мог согнать с лица обеспокоенность и боль.
    Воспитывавшийся   без   матери,   Борис   не   привык   к   проявлениям
сентиментальности,  поэтому и не бросился к отцу в объятия, хотя и хотел это
сделать;  он  даже  не поприветствовал отца радостным восклицанием, хотя это
восклицание  рвалось  у  него  из  груди;  он  даже не смог закрыть за отцом
дверь.
    Отава  сам  поколдовал  над замком, а когда оглянулся, то за Борисом, в
освещенном квадрате кухонной двери, увидел бабку Галю со свечкой в руках.
    - Все  в  порядке,  -  обоим  сразу сказал Отава. А потом обнял сына за
худенькие плечи и повел в кабинет.
    - Садись  вон  там,  -  указал  сыну на венецианское кресло, осознавая,
быть  может,  впервые  в  жизни,  бессмысленность всего, что его окружало: и
богатого  собрания  икон,  и  книжных раритетов, и истлевших манускриптов, и
этого    венецианского   кресла,   изготовленного   прославленным   мастером
Брусталоне,  что  ли,  он  сделал  за всю жизнь лишь несколько таких кресел,
одно  хранится  в  Эрмитаже,  еще  одно  где-то  в  Англии,  и вот у него, у
профессора  Отавы, тоже, но теперь это стало абсолютнейшей глупостью, теперь
это смешно в жалко.
    Борис  сел  на  краешке  кресла,  будто  чужой, смотрел на отца все еще
напуганными глазами, потом сказал, и в голосе у него был упрек:
    - Я думал, что ты не вернешься.
    - Могло случиться, - спокойно ответил Отава.
    - Не нужно было ходить в гестапо! - оживляясь, сказал Борис.
    - Поздно  слышу  толковый совет. - Отава тоже сел. Оба они возвращались
к  жизни,  между  ними  уже  проскочила искра иронии, столь характерной в их
отношениях;   Отава   заметил  у  Бориса  ироничность  еще  с  малых  лет  и
сознательно  культивировал  ее, считая это первым признаком острого ума, ибо
хотел  видеть  своего  сына  прежде  всего  умным  человеком. - Но куда же я
должен был идти? - спросил отец.
    - Бежать!  -  Борис соскочил с кресла, встал напротив отца. - Бежать на
фронт, вот!
    - Поздно,  -  уже  без  тени  иронии, даже утомленно, чего не следовало
себе  разрешать,  произнес  Отава.  - Дела мои, Борис, не улучшились и после
того,  как  я  выбрался  из-за  колючей проволоки. Все остается по-прежнему.
Считай, что я до сих пор за проволокой, а ты с другой стороны.
    - Зачем? - воскликнул сын. - Зачем это тебе нужно?
    - Считай,  потому  что  так оно и есть, - спокойно продолжал Отава, - и
прошу  тебя,  выслушай  все,  что  я  тебе  сейчас скажу, и запомни... Может
случиться,  что я... Одним словом, тебе придется заканчивать то, что я начал
много  лет  назад.  Ты  умный  парень,  многое  уже знаешь... К сожалению, я
ничего  не  могу  тебе  дать  из  того,  что сделал, но ты найдешь это после
войны...  В  институтских сейфах, вывезенных Бузиной... Ну, ты это знаешь...
Но я расскажу тебе...
    - Ну  что  ты,  отец?  -  Парнишка  подошел  к  отцу  совсем близко, он
мужественно  преодолевал  барьер  сдержанности, он наполнялся чуткостью, его
лицо  отмякло,  стало  красивым,  добрым  мальчишеским  лицом, он стал возле
Гордея   почти  вплотную,  стоило  лишь  протянуть  руку,  но  они  оба  еще
сдерживались,  они не привыкли к внешним проявлениям чуткости, в особенности
хорошо  знали  цену  жестам.  Однако на этот раз все должно было быть иначе,
чем  всегда,  и  все произошло действительно иначе, отец протянул сразу даже
не  одну,  а  обе  руки,  а  сын  почти  упал  к  нему в объятия и, пряча на
отцовской  груди  лицо,  захлебываясь  от  слез,  почти  закричал:  - Что ты
говоришь, зачем ты такое говоришь!
    - Нужно,  -  твердо сказал Отава, - ты сам видел все. Кто знает, может,
придется  увидеть  еще  большие  жестокости войны... Но ты должен знать, что
есть вещи, которые выдерживают... Историю народа нельзя уничтожить...
    До самого утра они не спали, и Отава рассказывал Борису про Сивоока.
                                 Год 1015
                           

ПРЕДЗИМЬЕ. НОВГОРОД


                                                        В лета 6523. Хотящю
                                                          Володимеру ити на
                                                       Ярослава, Ярослав же
                                                    послав за море, приведе
                                                 Варягы, бояся отца своего.
                                                           Летопись Нестора
    Еще  не  чувствовал  себя  князем,  был  просто  ребенком,  немощным  и
изболевшим,  самым  несчастным в княжьем тереме; еще не осознавая всех обид,
причиненных  ему с момента рождения (или же еще и до того!), возмущался, что
должен  начинать  свою  жизнь  в невыносимой боли, и кричал, кричал так, что
его крохотное личико становилось синим от напряжения.
    Зачатый в ненависти, рожденный с увечьем.
    Его   нарекли  Ярославом,  в  честь  всемогущего  бога  Ярилы,  который
покровительствовал   всему  растущему,  здоровому,  но  только  впоследствии
маленький  князь  поймет,  сколько  глумления  для него в том имени, и с той
поры  начнутся  долгие  годы  тяжкой  ненависти  к  отцу  -  великому  князю
Владимиру.
    Ненависть  пришла  прежде  всего  от  матери,  Рогнеды, пришла в ночном
приглушенном  шепоте,  пришла с пересказанной на все лады мрачной повестью о
нападении  Владимира  на  княжество  Полоцкое,  об  убийстве  отца  Рогнеды,
Рогволода,  и  ее  братьев,  о  надругательстве,  насилии,  разбое,  позоре!
Владимир  взял  Рогнеду  как наложницу, а потом бросил беременную, подался в
Киев  отвоевывать  владение  у  старшего  брата  своего  Ярополка,  которого
задался  целью  погубить  еще  тогда,  когда  гордая  Рогнеда  отвергла  его
жениховство, сказав: "Не хочу разувать робичича, но Ярополка хочу".
    Невероятная  вещь:  под  этот материнский шепот маленький Ярослав готов
был  забыть  собственного  отца  и  отдать  всю  свою  детскую привязанность
неведомому   Ярополку.   И   все  потому,  что  мать  так  восторженно,  так
сочувственно  рассказывала  о Ярополке. А родной отец выступал лишь забиякой
и  убийцей,  ибо лишил жизни не только старого Рогволода и его сыновей, но и
родного  брата  своего,  Ярополка,  и  велел  вершить  это в сенях княжеской
гридницы,  сидел,  наверное, в своем кресле в гриднице и слушал, как в сенях
шла борьба, как вскрикнул Ярополк, как упал на деревянный звонкий пол.
    - А  ему  было  больно?  - спрашивал мальчик у матери. - Всегда больно,
когда убивают?
    Он  знал,  что такое боль, потому что у него от рождения были вывихнуты
ноги;  ноги  ему  совсем не подчинялись, они жили своей отдельной жизнью, он
мог  лишь  ползать, подтягиваясь на руках, вся надежда его была на руки и на
плечи,  а  с  ногами  не  получалось  ничего  -  не  помогали ни молитвы, ни
молебны, ни священная вода, ни купели в травах, ни заморское питье.
    Зато,  прикованный  к  постели, он изучил столько всякой всячины, что в
дальнейшем  этого  хватило  ему на половину жизни. Прежде всего, ясное дело,
про  отца, которому Рогнеда никогда не могла простить зла, никогда, никогда!
Взял  насильно  после  убийства  родных, а потом бросил ее в Полоцке и уже в
Киеве,  убив  Ярополка,  взял  его  жену-гречанку  себе в наложницы (а может
быть,  и  в жены), но и этого показалось мало развратнику, ибо когда родился
от  гречанки  Святополк  (собственно,  сын  Ярополка), а Рогнеда разрешилась
Изяславом,  то  уже  князь  имел  у  себя новую жену, Любушу-чешку, но и эта
родила  ему  только  одного  сына,  Вышеслава,  и  попала  в немилость, была
отправлена  назад в Чехию, в какой-то монастырь, а Рогнеду привезли в Киев и
наконец  нарекли  настоящей  княгиней,  и  уже тогда родила она Мстислава, а
затем  Ярослава,  но  от этого не воспылала любовью к Владимиру и каждому из
сыновей  с  младенческих  лет нашептывала о своей ненависти, о своей боли, и
так   они   и  росли  среди  этой  удивительной,  глубоко  затаенной  вражды
материнской  к  отцу  и среди совершенного равнодушия отца к ним и к матери,
ибо  редко  видели  князя Владимира; у него всегда было множество хлопот, он
чаще  был  в  походах,  чем  в  Киеве,  собирал  земли,  покорял непокорных,
добивался  неведомо чего, а дети его росли без ласки и любви, все разные, от
разных  матерей,  объединенные  одним  лишь  отцом, а так - разноплеменные и
разноязычные:  от  гречанки  Ярополка  -  Святополк,  от  Рогнеды - Изяслав,
Мстислав,  Ярослав  и  Всеволод,  от  чешки  Любуши  -  Вышеслав,  от  чешки
Мальфреди  -  Святослав,  Судислав,  Позвезд,  от  болгарки из царского рода
Симеона  -  Борис  и  Глеб, от ромейской царевны Анны не было детей, зато от
немки,  на  которой  Владимир  женился  в лето 6519, родился сын Станислав и
дочь - Мария Добронега.
    Ярослав,  в сущности, не знал их почти никого, жил возле матери, у него
была  своя  боль,  он  страдал  от  своей  беспомощности;  как  только начал
понимать  окружающий  мир,  возненавидел его, хотя и стремился ко всему, что
было  для него недоступно, ему хотелось смеяться, бегать, кричать, играть со
сверстниками,  -  делать  все  то,  что  видел, когда подносили его к окошку
княжеского  терема  и  он  выглядывал  на киевскую улицу, где в пыли и грязи
возилась  детвора,  бегали  собаки,  проезжали телеги, ржали кони, слонялись
туда   и  сюда  всякие  бездельники  или  же  тяжело  сгибались  под  грузом
носильщики,  где проходили и проезжали верхом на конях чванливые дружинники,
брели  усталые,  равнодушные  ко  всему  окружающему,  приведенные с далеких
погостов   вои,   красовались  в  своих  заморских  нарядах  богатые  гости,
проплывали,  будто  пышные  павы,  киевские красавицы в паволоках, узорчатых
одеждах  или  просто в белых полотняных уборах, которые все равно не портили
их красоты, лишь сильнее ее подчеркивали.
    А  еще  в  открытое  окошко,  кроме  голосов и манящих звуков, вливался
киевский  дух,  от  которого  в груди у молодого князя что-то словно бы даже
надрывалось,   хотелось   ему   чего-то   непостижимого,  и  от  этой  дикой
непостижимости   его  охватывал  приступ  бешенства,  и  Ярослав  кричал  до
хрипоты,  до  посинения, бил кулаками своего пестуна Будия, бил в грудь так,
что  гул  раздавался;  Ярослав задыхался от бешенства, от ненависти ко всему
живому, здоровому, неискалеченному.
    - Не  туда бьешь, княже, - смеялся Будий, русоволосый молодой красавец,
который  тем  временем перемигивался через открытое окно княжеского терема с
какой-то  там  молодицей,  - вот сюда целься! Вот так! Будешь добрым князем,
ого!
    С  четырех  лет  Рогнеда  приставила  к  Ярославу  учителей  греческих,
болгарских,  варяжских  и  даже латинских, они забивали малышу голову чужими
словами  и  странной  грамотой,  неслыханной  ранее,  а Будий появился возле
князя  уже  позднее,  удивляясь  сообразительности  малого,  довольно быстро
обучил  его русским резам*, но прежде всего задался целью поставить Ярослава
на ноги.
    ______________
    *  Pезы  -  первобытное письмо, которое, наверное, существовало на Руси
еще в докняжескую эпоху. (Прим. автора).
    - Ты  только  слушай  меня,  тогда  будет у нас с тобой дело, - говорил
Будий.  -  Вот  я  поведаю  тебе про богатыря нашего, который сидел сиднем в
избе тридцать лет и три года, а потом...
    Он  не  давал передышки малому князю, заставлял его сгибать и разгибать
ноги  множество  раз,  разминал  ему  икры  своими  медвежьей  силы  лапами,
поднимал  на  ноги,  а  потом  быстро выпускал Ярослава из рук, и тот падал,
больно  ударялся,  кричал  на  Будия,  но Будий не обращал на это внимания и
упорно продолжал делать свое дело.
    - Скоро  встанешь  на ноги, - утешал он Ярослава, - и будешь стоять так
прочно, как, может, никто другой.
    Ярослав  лишь  вяло  улыбался на эту сладкую ложь, но, как только снова
приходилось  ему  падать,  весь  корчился от злости, выстукивал кулачками по
чему попало, кричал:
    - Врешь,  ты  все  врешь!  Когда  вырасту, велю срубить тебе голову! Ты
будешь знать!
    А  потом  была  та  жуткая  ночь,  когда отец, князь Владимир, привез с
собой  из  Корсуня новую жену, ромейскую царевну Анну, перезревшую гречанку,
которая  засиделась  в  невестах  возле  своих братьев-императоров Василия и
Константина.  Видимо,  нужна  ему  была как заложница для мира с ромеями, но
Рогнеда  усматривала  в этом один лишь блуд своего мужа, в бессильной злости
наблюдала,  как  Владимир год назад выходил до самых порогов, ожидая приезда
Анны,  но  напрасно прождал до самой зимы, возвратился в Киев разъяренный на
всех  близких  и далеких, а как только сошел лед с Днепра, снарядил поход на
Корсунь  и  долго  завоевывал  город,  а  потом еще ждал, пока императоры из
Царьграда  пришлют  ему  Анну, и, наконец, возвратился в Киев с новой женой,
царицей,  и  сам  уже  не  просто  себе  князь,  а словно бы царь всей земли
Русской,  которую  собрал  и  утвердил своими походами и заботами. И вот так
ночью,  прямо с похода, с духом далекой дороги и не выветрившимися из бороды
ароматами  от  заморской  царевны,  пришел  к  Рогнеде,  разбудил  Ярослава,
которому  снилось,  что его душит непрестанный сухой колючий кашель, сказал,
не  садясь, торча в полутьме, при слабом свете двух свечей, зажженных у ложа
Рогнеды:
    - Имею  жену,  царицу  Анну,  и не могу теперь иметь больше никого, так
велит  новый  мой  бог  Христос,  но тебя не хочу обидеть. Выбери себе мужа,
которого пожелаешь, среди моих вельмож.
    Тогда  Рогнеда  вскочила с ложа, встала напротив князя, в длинной белой
сорочке,  высокая,  стройная,  казалось, выше князя, закрыла его от Ярослава
своей фигурой, он видел только мать и слышал только ее голос:
    - Была  царицей  и  не  хочу  быть  рабыней  никому на земле, лишь богу
одному!
    - Ты  княгиня!  - закричал маленький князь так, как он кричал только на
Будия. - Воистину ты царица всем царицам, мама!
    И  он  с  отчаяния выбрался на руках из нагретой постели, - руки у него
были  удивительно  сильными для его восьми лет, силой он мог сравняться чуть
ли  не  со  взрослым  мужчиной,  толчок  рук  был таким неожиданным для него
самого,  что  он  сел  и  протянул ноги, как это делают все здоровые люди, а
потом  подвинулся  на  край  ложа  и  уже  не  мог удержаться, уже ноги сами
скользнули  по мягкому меху, уже отброшено легкое одеяло из беличьих шкурок,
и  впервые  в  своей жизни князь Ярослав без посторонней помощи сам встал на
ноги  и  стоял,  удивленно  стоял,  не  падая,  хотя  все в нем колотилось и
клокотало  от  страха и напряжения, все напряглось в нем, вот-вот разорвется
и  он  умрет, но ничего противоестественного не произошло, удивительная сила
удерживала   его   на  ногах,  князь  Владимир  смотрел  на  своего  сына  с
нескрываемым  страхом,  Рогнеда  тоже оглянулась, увидела Ярослава на ногах,
вскрикнула,  бросилась к сыну, обняла его за плечи, чтобы не дать упасть, но
он  продолжал  стоять,  даже  смог  попытаться  отстранить  от себя мать, но
сделал  это  для приличия, у него не было сил ни на что больше, кроме этого,
первого  в  жизни  стояния на собственных ногах, он не мог промолвить слово,
да где там слово - хотя бы звука выдавить из себя не смог бы.
    Князь   Владимир   еще   немного   постоял  остолбенело,  потом  грузно
повернулся и понуро двинулся из палаты.
    А   Ярослав   с  тех  пор  начал  понемногу  ходить,  поддерживаемый  и
напутствуемый  веселым  пестуном, но старался делать это тайком, чтобы никто
не  видел,  потому что походка у него была утиной, ноги расходились в разные
стороны,  все качалось перед глазами, и если бы не его невероятное упорство,
то  вряд  ли  смог  бы он научиться как следует ступать по земле, но Ярослав
обладал  неисчерпаемым  зарядом  настойчивости, которая передалась ему то ли
от  многочисленных  наставников,  то  ли  от отца, который в государственных
делах  не  знал  ни  удержу,  ни  отдыха,  то ли от матери с ее неистребимой
ненавистью к князю Владимиру.
    Так  с  тех пор и запомнил Ярослав: нужно быть упрямым во всяком деле -
и в ненависти, и в любви, и даже во всякой мелочи.
    ...Князь  Ярослав  сидел  над красивым озером - синеватая полоска среди
старых  белых  берез,  сидел  уже  давно,  не  замечая,  что  его  сапоги из
добротного  тима,  украшенные  по  швам  и  на каблуках самоцветами, глубоко
увязли  в  мягком  дерне  и в ямки набежала вода; мягкая кожа размокла, ноги
князя,  собственно,  купались  в  воде, но он этого не замечал, а может, так
было  еще и лучше, потому что холод в ногах отвлекал от тяжких дум, которыми
переполнена была голова князя.
    Равнодушно  всматривался он в тихую гладь маленького озера, видел в ней
свое  отражение - крепкая голова на широких плечах, тяжелых, будто каменных,
некрасивое  суровое лицо с большим мясистым носом, глубоко скрытые мохнатыми
бровями  глаза с острым взглядом. Видел себя и не видел, потому что не любил
таких  смотрин, знал о непривлекательности своей внешности, о своих холодных
глазах, о каменной суровости своего лица.
    У  воев  и  книжников  холодные  глаза. А он был книжник еще с тех лет,
когда  неподвижно  лежал  в  материнских  покоях,  он  прятался  от веселых,
беззаботных,   здоровых   людей  со  своим  несчастьем  за  книги,  читал  о
страданиях,  о  великомучениках,  о  подвигах,  о  великих  деяниях, великих
страстях и великих изменах - и этого было достаточно для него.
    Книжные  знания  возвышали  его  над  братьями  и сестрами, над отцом и
всеми  окружающими  людьми.  У него всегда было вдоволь времени для усвоения
книжных  премудростей,  а потом настал день, когда Ярослав почувствовал свое
превосходство  не  только  над  такими,  как  сам,  а даже над теми, которые
казались   некогда   более   высокими,   недостижимыми,   и   тогда  впервые
зашевелилась  в душе червячком соблазнительная мысль о том, что только он со
временем  должен  господствовать  на  этой  большой  земле. В подобной мысли
утверждал  его  и  новый  бог,  взятый  князем  Владимиром  у  ромеев, - бог
Христос, жестокий ко всем непослушным, ленивым, бездарным, бессильным.
    "Человек,  имеющий  уважение, а разума не имеющий, равен скоту, который
приготовлен на убой"*.
    ______________
    * Псалтырь, 48, 21.
    Такой  бог  вельми  понравился  Ярославу. Он не напоминал равнодушных в
своей  доброте  ко всем без исключения славянских перунов, стрибогов, ярил и
велесов.  Молча грелись себе на солнышке, терпеливо переносили пронзительные
осенние  дожди,  насупленно  встречали  холодные вьюги длинных зим, а вокруг
люд  пил  меды,  смеялся, плакал, рожал, умирал, сеял жито и просо, ходил на
охоту,  и  все  это  в каком-то заведенном с давней древности круговороте, с
бесплодной мыслью, без вознесения духа.
    А  тем  временем  миром  завладел новый всемогущий бог - Христос. В нем
молодой  князь  сразу  увидел все то, к чему должен был стремиться в гордыне
своего духа.
    "Нет между богами, как ты, господи, и нет дел, как твои".
    Издалека  послышались тревожные восклицания, между деревьями на бешеном
скаку  приближались  всадники  на  добротных  конях, звенели сбруя и оружие.
Увидев  князя, всадники остановили коней и задержались на расстоянии плотной
подвижной  толпой,  от нее отделился один, на белом высоком коне, в красивой
одежде,  он  смело  погнал  к  Ярославу,  осадил  коня  перед  самым князем,
крикнул, разгоряченный быстрой ездой:
    - Насилу нашли тебя, княже!
    Светлоусый   красавец   с  красными  сочными  губами  сверкнул  зубами,
похожими  на  заморский  жемчуг,  похлопал широкой холеной ладонью по крутой
шее  коня.  Коснятин,  сын  Добрыни,  отцовского  уя.  Он доводился Ярославу
дядькой,  если  в  точности  разобраться.  Был немного старше по возрасту, а
главное - превосходил хитростью.
    - Да  у  тебя  ноги  в  воде!  - обеспокоенно крикнул Коснятин, видимо,
стремясь хоть чем-нибудь покончить с молчаливой насупленностью князя.
    - Мои ноги, - сурово ответил Ярослав.
    - Застудишься,   вода   уже   холодная,  -  немного  сдержаннее  сказал
Коснятин, который понял, что Ярославу не по душе крик и толчея.
    - Ежели  князь  захочет, то может и во льду сидеть, - снова оборвал его
Ярослав. - Поезжайте с богом, а я еще посижу.
    - Спугнули такого оленя, - вздохнул Коснятин.
    - Спугните еще. Поезжай.
    - Хорошо, князь. Но как же ты? Мы вернемся за тобой.
    - Возвращайтесь.
    Коснятин  тихо  отъехал  от  князя  и только тогда пустил своего коня в
намет.  Ярослав  видел,  как он взмахнул рукой, как всадники торопились друг
перед   другом,  стараясь  угнаться  за  новгородским  посадником,  стараясь
оказаться  как можно ближе к нему; охотники создавали подвижную, живую цепь,
между  деревьями  красиво  очерчивались  проносящиеся фигуры коней, сверкало
оружие,  живописно  мелькала  дорогая одежда. Видение исчезло, князь остался
один.
    "Доколе  мне  слагать  советы  в душе моей, скорбь в сердце моем день и
ночь? Доколе врагу моему возноситься надо мною?"
    Коснятин  был  сыном  Добрыни,  того  самого  Добрыни,  который  бросил
Рогнеду  к ногам молодого тогда князя Владимира и подговорил его поглумиться
над  ней.  Так  еще  с  детских  лет  Добрыня  причислялся к врагам князя. А
поскольку  не  застал  его  в  живых  в  Новгороде,  вражду  свою должен был
перенести   на   сына   Добрыни   Коснятина.   А  тот  унаследовал  от  отца
пренебрежение   к   роду   Владимира,   хотя   и  скрывал  это  за  показной
внимательностью и заботливостью, более всего - за хитростью.
    Добрыни  были  обижены князем Владимиром и обмануты. Потому что сначала
Владимир  в знак благодарности к своему близкому, родному брату матери своей
Малуши,  провозгласил  того  князем  в  Новгороде,  но  со  временем,  когда
пришлось  ему рассовывать своих сыновей, напложенных от бесчисленных жен, он
забыл  о  своем  обещании  Добрыне  и  наименовал  князем в Новгороде своего
старшего  сына  Вышеслава.  Действовал тогда Владимир быстро и хитро. Самому
старшему  сыну  от  Рогнеды  Изяславу,  который имел бы право сесть на отцов
стол  в  Киеве,  подарил Полоцк, якобы для того, чтобы задобрить Рогнеду, на
самом  же  деле  -  отнял  у Изяслава все надежды на возвращение в Киев, ибо
Полоцк  был  провозглашен  княжеством самостоятельным, независимым от власти
Великого  князя.  Другим  сыновьям  своим Владимир без устали напоминал, что
они  -  всего лишь его послушные люди, и, чтобы показать свою неограниченную
власть  над ними, раздавал им уделы без видимой целесообразности, по простой
прихоти.  Второго после Изяслава - Мстислава загнал в Тмутаракань, тогда как
побочного  сына  от  Ярополковой  гречанки, Святополка, посадил в близком от
Киева   Турове;   хотя   Ярослав  был  сыном  от  Рогнеды,  а  Святослав  от
Мальфреди-чешки,   но   не   Ярослава  послал  отец  в  близкие  деревья,  а
Святослава;  Ярослава же, видимо, испугавшись его книжной мудрости, загнал в
Ростово-Суздальскую  землю,  за леса и за реки, туда, где чудь и меря, туда,
где   бродяги,   бежавшие   из   всех   княжеств,  скрывались  от  бояр,  от
преследования и злой доли.
    Но бог не оставил молодого князя и в той далекой земле.
    "Правда твоя, как горы божий, а судьбы твои - бездна великая".
    В  то  время на Суздальщине были хорошие урожаи, хлеб был дешевый, а от
этого  и  сила  княжеская  возрастала. Хлеб был дешевым один год и другой, и
молодого  князя  любили  и  прославляли, хотя и не его заслуга на урожай, но
хлеб  дешевый  -  и  уже  любовь отовсюду, и жить любо, и сил прибавляется и
уверенности.  Ярослав  с  дружиной  ходил  на  чудь и на мерю, оттеснял их с
лучших  земель,  раздавал  угодья своим приближенным людям; к нему стекались
вои,   мужи   знатные  и  просто  голытьба,  у  него  получали  убежище  все
недовольные,  он  возвышался над ними и становился опасным, быть может, даже
и  для  самого  Великого  князя.  Однако  тот  пристально  следил  за своими
сыновьями  и  своевременно  заметил  гордыню  Ярослава.  К  тому времени уже
умерла  Рогнеда,  а  в  Новгороде хитроумные Добрыни укоротили век немощному
Вышеславу.  И вот еще сани с мертвым Вышеславом только тронулись в печальное
путешествие  из  Новгорода  в  Киев, а Владимир уже позвал Ярослава к себе и
нарек  его  князем  Новгородским,  то  есть подручным у Добрынь, которые все
равно  не  уступили бы своей власти, даже если бы Владимир прислал им самого
господа бога!
    "Боже  мой!  Боже  мой!  Для  чего  ты оставил меня? Далеки от спасения
моего слова, вопля моего".
    В Новгороде никогда не знаешь - князь ты или не князь?
    Князю  принадлежит  право  суда,  однако  на княжеском суде должен быть
посланец  от  веча.  Судебная  пошлина  делится  наполовину  между  князем и
общиной.  Ко всем княжеским людям приставлены люди вечевые. Князю полагается
дань   для  прокорма  дружин  и  челяди,  для  выплаты  Киеву  и  содержания
княжеского  двора,  но  собирать все это он должен только через новгородцев.
Посадников  в  пригороды  посылает  Новгород,  и  князь не может их сменять.
Вообще  он  никого  не  мог  сместить  без  согласия на это веча, на котором
собирались   все   именитые  люди  Новгорода:  посадники,  бояре,  тысяцкие,
конецкие  старосты, купцы, боярские прислужники. Князь имеет под своей рукой
дружину  и  все  войско, но начинать войну без согласия веча не может. Князь
должен   придерживаться   всех   старых   и   новых  договоров,  заключенных
Новгородом,  и  не  мешать  торговле. Сам может торговать, но не через своих
людей,  а  через  новгородцев. Не имеет права приобретать земельные угодья и
какую  бы  то ни было недвижимость ни для себя, ни для жены, ни для дружины.
Чувствовал  себя  неуверенно,  был  просто временным гостем в этом богатом и
бурном  городе, сидел на своем княжьем дворе или в Ракоме, которую получил в
подарок  от  Коснятина, мог, правда, тронуться в объезд земель и пригородов,
чтобы  вершить  проездной суд, на который имел безраздельное право, но тем и
ограничивалась вся его самостоятельность.
    "Доколе  мне  слагать  советы  в душе моей, скорбь в сердце моем день и
ночь? Доколе врагу моему возноситься надо мною?"
    В  придачу  ко  всему  Ярослав  имел чахлую, старше себя жену - чешскую
княжну  Анну,  на  которой  вынужден  был  жениться  по  велению  Владимира,
обеспечивавшего  этим  актом  для  себя  покой от ближайших соседей. Анна не
могла  привыкнуть  ни  к  страшным  морозам, от которых трескались деревья в
пущах  и  звонко взрывался промерзший лед на озерах и реках, нагоняли на нее
хворь  затяжные  осенние  дожди,  нагоняли тоску развезенные дороги. Не было
радости  ни  у  Анны в этой земле, ни у Ярослава от такой жены. Единственный
сын  от  Анны  Илья  тоже  рос,  как я мать, слабосильным и никчемным. Среди
румяных  боярских  отпрысков  он  выглядел  каким-то  доходягой.  А  что  уж
говорить  про  Анну  в  сравнении  с белотелыми, пышными боярскими женами, с
женой  Коснятина,  который  следом  за  отцом  своим  Добрыней не гонялся за
высокой  породой,  а  выбирал  жену по телу да красоте, как наемники-варяги,
приходившие   на  службу  к  Ярославу  из-за  моря  со  своими  подругами  -
русокосыми,  крепко  сложенными  красавицами, о каждой из которых можно было
бы сказать словами из псалтыря: "Красота твоя разлилась по губам твоим".
    Князь был несчастен во всем, но взывал лишь к богу, к нему одному:
    "Призри  на  страдание  мое  и  на  изнеможение мое, и прости все грехи
мои".
    Но  и посадник Коснятин тоже чувствовал себя неважно. Был он вроде бы и
князь  и  в  то  же  время  не  был  им.  Ибо Добрыня, пока не был прислан в
Новгород  Вышеслав,  провозглашен  был  князем,  и  никто  не  отнимал этого
звания,  дающегося  навсегда, на весь род, на все его поколения. Раз так, то
и  Коснятин  князь.  Кроме  того,  считался  двоюродным  братом, браточадом,
Великому  князю  Владимиру,  -  стало  быть,  князь?  Но  на место Вышеслава
прислан  Ярослав,  который  считается князем Новгородским, хотя, в сущности,
является всего лишь племянником Коснятина. Вот и решай, кто здесь выше.
    Выход  был  единственный,  хотя и очень трудный: спровадить Ярослава из
Новгорода,  но  так  хорошо  спровадить,  чтобы тот сел сразу же на Киевском
столе  Великим  князем,  да  еще и сел при помощи новгородцев, за что должен
потом  отблагодарить надлежащим образом, самое же главное - выбраться отсюда
навсегда и навсегда освободить Новгород от присланных из Киева княжат.
    Коснятин  сказал  об  этом  Ярославу  со  своей  улыбкой  на рисованных
красных губах, но сказал не прямо, а обиняком:
    - Новгородская  земля  велика  и богата, но все отнимает у тебя, княже,
Великий князь, отец твой.
    - Не  все,  хорошо  знаешь,  -  ответил Ярослав, - из трех тысяч гривен
дани одну тысячу оставляем себе.
    - Еле  хватает  на  прокорм дружины, - подхватил Коснятин, - а подумай,
княже,  если бы ты имел еще и те две тысячи в придачу, которые должен каждый
год отсылать в Киев!
    - Грех идти против отца своего, - сурово глянул на него князь.
    - Можно  бы  утроить  дружину, - продолжал свое Коснятин, - никто нигде
не имел бы такой дружины...
    Ярослав ответил ему словами из псалтыря:
    - "Злоба  его  обратится  на его голову, и злодейство его упадет на его
темя".
    - Если  человек  к  тысяче  гривен  имеет  еще  две тысячи, - засмеялся
Коснятин,  -  то  он  не  боится ничего на свете! Прощай, княже! Преклоняюсь
перед твоей мудростью!
    Он  больше не напоминал об этом разговоре, но в конце лета, когда нужно
было  отправлять  Киеву  ежегодную  дань,  Ярослав  позвал Коснятина к себе,
долго  ходил  по  просторной  гриднице,  измеряя  ее  вдоль и поперек, потом
сказал:
    - Долго  думал  я,  долго  и  тяжко.  И повелеваю так: не давать гривен
Киеву.
    Коснятин  молчал,  испуганный  и  обрадованный. Тогда Ярослав подошел к
нему  вплотную,  взялся  за  драгоценное  корзно, словно бы хотел встряхнуть
посадника за грудки, но только подержался, мрачно промолвил:
    - Снаряжай послов к князю Владимиру с этой вестью.
    А  сам  отправил  надежных  людей  к варягам, призывая к себе на службу
славнейшего из них - Эймунда.
    "Грехов  юности моей и преступлений моих не вспоминай; по милости твоей
помни меня ты, ради благости твоей, господи!"
    ...Долго  еще  сидел  Ярослав  у  озера,  ноги  его  вовсе закоченели в
просиненной  первым осенним приморозком воде, но он упорно не замечал этого,
шевелил  губы  в  молитве,  загибал  пальцы  на руках, перечисляя все грехи,
неправды  и  кривды,  причиненные  ему, его матери, его сестрам и братьям их
отцом, Великим князем Владимиром.
    Издалека  между деревьями снова замаячили всадники. Медленно подъезжали
его  телохранители  -  варяги  Ульв  и  Торд. Они все время где-то кружились
неподалеку,  отогнанные  князем, привыкшие к его неожиданным прихотям, но не
удержались,  решили  навестить  своего  кормильца.  В  другое  время Ярослав
радовался  бы  верности  своих  паладинов,  ему  нравился  молчаливый  Ульв,
который,   наверное,  лишь  в  насмешку  получил  имя  славного  скальда,  о
певучести  которого рассказывались в северных краях легенды; развлекал князя
и  Торд,  намного  моложе  Ульва, главное же - безмерно разговорчивый, и все
разговоры  его  сводились  всегда к одному и тому же: к девчатам, из которых
он  почему-то особенно выделял непременно светловолосых и тонконогих и часто
даже   гонялся   за   ними   по   новгородским  улицам,  за  что  новгородцы
недвусмысленно обещали перебить Торду ноги.
    Однако  нынче  князю  не  хотелось  видеть варягов. Он махнул им рукой,
чтобы  ехали  прочь,  варяги  послушно  завернули  коней,  снова  скрылись в
перелеске.
    И  еще  и еще сидел Ярослав у озера, нашептывая слова из священных книг
и  ощущая  такое  холодное  одиночество,  что  хоть бросайся очертя голову в
воду.
    Конь  князя,  привязанный  к  ближайшей  березе,  тихо пощипывал траву,
иногда  вскидывал  голову,  прислушиваясь к лесу так, будто ждал возвращения
всей  цепочки всадников или хотя бы двух всадников-варягов, снова вылавливал
мягкими  губами  чуточку  прогоркшую  предосеннюю травку, а когда уже нечего
было  больше  выгрызать,  застоянно топнул копытом, громко заржал, напоминая
хозяину, что пора уже ехать либо следом за ловцами, либо просто домой.
    Тогда  Ярослав  встал,  тряхнул  одним  сапогом,  другим,  поежился  от
холода,   взнуздал   коня,  подтянул  подпругу,  молодо  вскочил  в  высокое
разукрашенное  седло,  дернул  за  повод,  не  разбирая  даже, за какой - за
правый  или  за  левый, ибо Ярославу было все равно, куда сейчас ехать, куда
скакать.
    Конь  обрадованно  сорвался  с  места,  понес  князя  между  деревьями,
выбирая  уже по своему усмотрению более свободный путь. Ярослав и дальше был
погружен в свои размышления, и дальше нашептывал молитвы.
    "Истощилась  в  печали  жизнь  моя и лета мои в стенаниях; изнемогла от
грехов  моих  сила  моя,  и кости мои ссохли. От всех врагов моих я сделался
поношением даже у соседей моих..."
    А  конь,  без  подгонки и понукания, сам прибавил ходу, понесся и вовсе
вскачь;  перед  глазами  у  князя проносились белые березы и замшелая ольха,
цепкие   кустарники  лишь  издалека  грозились  своими  колючими  ветвями  и
бессильно  расскакивались по сторонам; мягко стучали по зеленому мху конские
копыта,  туго  бил  в  лицо,  щекотал  бороду  ветер, так, что Ярославу даже
становилось  весело,  и  он  впервые  за  весь  сегодняшний день улыбнулся и
вспомнил,  что  еще  совсем молод - ему каких-нибудь тридцать пять лет; если
бы  не  княжеская  степенность, то крикнул бы сейчас на весь лес, и поднялся
бы в стременах, и...
    Сбоку,  на  опушке,  что-то  мелькнуло,  удивительно белое и тревожное,
князь  рванул  поводья,  на всем скаку остановил коня, повернул его назад, к
опушке,  но  там  уже  было  пусто.  Может,  показалось? Наваждение? Ярослав
бросился  в  одну  сторону,  в другую. Гнал коня прямо на кусты, трещало под
конским  брюхом, хлестало князя ветвями, наконец вырвался на более свободное
место,  распаленно  оглядывался,  сам  не зная, что он ищет, за чем гонится,
снова  бросил  коня  вперед,  проскочил  перелесок  и  только  и  увидел  на
противоположном  конце новой опушки, как метнулось в заросли что-то манящее,
от  чего  кровь  князя  глухо,  угрожающе заклокотала в жилах. Был ловцом на
зверя?  А  кем  должен был стать? Отчаянно погнал коня туда, но вынужден был
остановиться  перед непроходимой стеной зарослей, тогда соскочил на землю и,
ни  о  чем  не  заботясь и не думая ни о чем, будто ошалевший юноша, полез в
кусты, в чащу. Во что бы то ни стало он должен был догнать!
    "Будь  мне  каменной твердыней, домом прибежища, чтобы спасти меня". Но
это  было последнее упоминание о боге. Дальше не было ни богов, ни бесов, не
было  ни  забот,  ни хлопот, ни ненависти, ни причитаний, а было лишь то, за
чем гнался, что хотел настичь, иметь в своих руках.
    Ломал  кусты,  как дикий тур, проламывался вперед с отчаяннейшей силой,
весь  налился  темной  силой  -  в руках, в туловище, в ногах, некогда таких
немощных  и  искалеченных.  И наконец увидел снова впереди белое привидение,
крикнул охрипшим, сдавленным голосом:
    - Стой!
    Привидение бежало дальше, не останавливалось, не оглядывалось.
    - Стой!
    Бежало,  словно  и  не  слышало.  Бежало  легко, не прикасаясь к земле,
летело  между  кустами, уже выпорхнуло на поляну, белевшую в березняке, само
белое и нежное, как береза.
    - Стой, иначе убью!
    Только  после  этого  остановилось,  испуганное,  и он набежал на него,
запыхавшийся,  рассерженный,  очумевший  -  взыграла  в нем отцовская кровь,
загремела  в  ушах,  забурлила взвихрившимися кругами перед глазами - и тут,
еще  не  понимая  толком,  что  к  чему,  еще не ведая, что с ним, Ярослав в
кратчайший  миг  постиг  и  понял своего непутевого отца, впервые за всю его
жизнь  перед ним открылось то, что, наверное, не раз и не десять раз пережил
когда-то  Владимир,  и  Ярослав  простил  своему  отцу  все злое и недоброе,
оправдав  все  грехи  его.  И  все  это - лишь за одно прикосновение к телу,
которое в каждой своей малейшей малости было словно божий дар.
    Перед  ним  стояла  разгоряченная  долгим  бегом, запыхавшаяся девушка.
Казалось,  она  выбежала  из удивительной сказки. Или: если бы лес, со всеми
своими  пронзительными  запахами,  со своей неповторимой, вечной свежестью и
бодростью,  со своими буйными соками, мог перевоплотиться, сосредоточиться в
одном-единственном  существе,  то  именно  такая  девушка  могла бы быть его
порождением,  но  тогда  лес  должен  был бы исчезнуть, от него ничего бы не
осталось,  все было бы истрачено на это создание. Однако лес жил и дальше, в
нем  нашлось  для  князя  ошеломляющее чудо, перед которым, собственно, и не
было  ни  князя, ни пожилого человека с его хлопотами, трудами и непокоем, а
стоял  обескураженный,  очарованный,  очищенный  от  всех сложностей мира, и
если  бы  мог  вложить всего себя в одно восклицание, то воскликнул бы разве
что такое: "О великая мудрость сущего!"
    Но  Ярослав  не  способен был ни говорить, ни даже пошевельнуть губами.
Не  видел  одежды  на  девушке,  не  замечал  в  ней  ничего, не мог бы даже
сказать,  высока ли она или низка, хотя и смотрел на нее сверху вниз, не мог
бы   определить,   красива  ли  она  или  просто  привлекательна,  не  знал,
светловолосая  она  или  чернявая,  он просто ощущал всю ее в ее целости, он
дышал  ею, видел же только лицо, да даже и не лицо, а кожу, собственно, и не
кожу  на  лице,  а  какую-то необычайную свежесть, нетронутость, чистоту, от
которых у него стиснулось сердце и кругом пошла голова.
    Будто  слепой,  протянул  он  обе  руки,  медленно,  несмело, нищенски.
Единственное  прикосновение  должно  было  спасти  его от всех несчастий, от
величайшего  горя,  всего  лишь одно прикосновение, вот так начинается и так
кончается  свет,  а  больше нет ничего, и не должно быть, и ничего больше не
нужно,  в  этом  величайшая  мудрость;  и  как хорошо, что человеку все-таки
открывается,  хотя  и  поздно иногда, эта великая правда, которую так хорошо
знал  его  отец. О князь Владимир, прости своего неразумного сына! Не судите
и  несудимы  будете! А ныне только молчаливое прикосновение к этому чуду - и
мигом  исчезнут  все невзгоды, и в душе откликнется смех, буйная сила зальет
все тело, как льются отовсюду в лесу пронзительные дуновения живого духа!
    Его  руки медленно приближались к белой фигуре, он видел теперь не одну
лишь  непередаваемую  свежесть,  его  поразил  огонь  и  разум  в  ее серых,
сверкающих  черными  искрами глазах, но это случилось потом, позднее, тогда,
когда  она  оттолкнула его руки, когда все же прикоснулся хотя бы к ее руке,
почувствовал   кончиками   пальцев   всю   ее,  еще  больше  разгорелся,  но
одновременно  словно бы нашло на него прозрение, и он увидел тогда ее глаза,
ее  губы,  увидел  всю  ее  -  невысокую,  щедротелую,  в простой полотняной
одежде,  а  еще  увидел  ее  шею,  длинную и нежную, в широком вырезе грубой
сорочки,  и  ему захотелось приникнуть к этой шее, именно там, где она видна
была  из  грубой  ткани,  и  он неуклюже наклонился, так, будто и до сих пор
оставался  маленьким  калекой,  который  неуверенно  стоял на ногах. Высокая
дорогая  шапка  мешала  ему, и он швырнул ее на землю, его круглая ромейская
бородка  тоже  была  некстати,  поэтому  князь  съежился, отставляя бороду в
сторону,  но  все  эти  мгновенные  приготовления были ни к чему, потому что
девушка  снова мягко, но упорно отстранила его, на этот раз сказав тихо, без
гнева:
    - А ну не...
    Он  совсем  растерялся. Хотел бы и заплакать, но давно разучился, встал
бы  на  колени,  но привык становиться на колени лишь перед богом и не знал,
поможет  ли  здесь  коленопреклонение, потому что девушка была для него выше
бога  и  выше  всего, что было и чего не было. Он молча клонился на нее всем
своим  телом, почти падал, будто подкошенный желанием, и она снова выставила
против него свое сильное плечо, удержала его падение, снова промолвила:
    - И зачем бы я так?
    Говорила,  видимо, больше для себя, потому что уже успела заметить, что
он  ничего  не  слышит,  не  способен  ни говорить, ни слушать, знала, что и
убежать  теперь  смогла  бы  от  него  легко,  ибо  он  не  в  состоянии был
преследовать,  но  не  убегала  и  не  отступала от него, стояла по-прежнему
почти  рядом,  как  встали  они  с  самого  начала, и дышала на князя чарами
своего  тела,  мутила  его разум и душу, отравляла его темным соблазном, и в
невинном  изгибе  ее  уст  не  чувствовалось,  что  поступает так нарочно, -
просто  получалось  само  собой,  быть  может,  ей  тоже было любо, а может,
приятно было от необычности приключения.
    Он  снова  покачнулся  уже  на  другую  сторону,  и  тогда она, видимо,
опомнившись,  наконец,  возможно,  заметив его дорогую одежду и догадавшись,
что  имеет  дело  не  с  простым  человеком,  отшатнулась  от князя, сделала
несколько  шагов назад, так что Ярослав, не найдя опоры, покачнулся и должен
был  бы  упасть,  если  бы  девушка  своевременно  не  поддержала его, но он
все-таки  умудрился  налечь  на  нее  всей своей тяжестью и повис на плече у
незнакомки;  она  отталкивала его изо всех сил, старалась высвободиться, его
круглая,  подстриженная  по-ромейски  борода щекотала ей шею где-то за ухом,
девушке  было  и  страшновато,  и  чуточку смешно одновременно, она все-таки
изловчилась  оттолкнуть  странного  человека,  отскочила  от  него, крикнула
сквозь смех:
    - Ой надоел!
    - Ну, - пробормотал наконец Ярослав, - зачем же?
    - Откуда  такой  взялся!  -  поправляя  на  себе  сорочку  и старенькое
корзно, поморщилась девушка. - Гоняешься тут по лесу!
    Он  снова  молча  пошел  на нее, но она уже окончательно пришла в себя,
схватила с земли палку, замахнулась:
    - Не подходи, а то!..
    Глаза  ее  смеялись,  - видно, она сама понимала, сколь бессмысленна ее
защита   от  сильного,  вооруженного  мечом  и  охотничьим  ножом  человека,
медвежью  силу  рук  которого она уже успела ощутить. Однако знала и то, что
властна сейчас над этим человеком безмерно.
    - Только шагни - закричу!
    Кто  услышит  этот  крик,  кто  придет  на  помощь? Это ее не касалось.
Должна  была  выложить  все, что у нее было для собственной защиты, поскорее
высыпать  на  обезумевшего  человека,  прежде чем тот опомнится и перестанет
быть таким ничтожным увальнем, каким показал себя сейчас вот.
    - И убирайся отсюда! - добавила еще смелее.
    У  князя  прошло  первое  потрясение,  его словно бы била лихорадка, он
чувствовал,  что  любые  переговоры  бессмысленны,  но у него не было ничего
лучшего, поэтому он прибег к уговорам:
    - Ну зачем ты так?
    - А ты зачем?
    - Я... ты... как тебя зовут?
    - Состаришься!
    - Должна бы...
    - А ничего я не должна!
    - Да ты слушай...
    - Не хочу слушать!
    - Ну... - Он не знал, как к ней и подступиться. - Ты знаешь, кто я?
    - Не хочу знать!
    - Можешь хоть догадаться.
    - Нечего мне делать!
    - Но я же мог бы для тебя...
    - Сама все могу!
    От  нее  отскакивали  все  слова:  ни  угроз,  ни  обещаний  для нее не
существовало.
    - А  все-таки  как же тебя зовут? - спросил он, пытаясь улыбнуться. - Я
- Юрий. А ты?
    - А я - вот она!
    Девушка   выставила   полную  грудь  под  полотняной  сорочкой,  повела
бедрами,  ее  тело  свободно  ходило  под широкой сорочкой, а в глазах князя
прокатилась  темная  волна,  он  рванул  из  ножен меч, подскочил к девушке,
хрипло воскликнул:
    - Говори, иначе прикончу!
    Она  испугалась  не  на  шутку,  глаза  ее  расширились, черные искорки
запрыгали  чаще, потом они посерели, девушка выставила руки так, будто могла
ими защититься от меча, послушно прошептала:
    - Забава.
    - Что?  -  бросив  не до конца извлеченный меч обратно в ножны и хватая
ее крепко за плечи, спросил Ярослав. - Что?
    - Зовут меня так. Забава.
    - Почему так?
    - Отец  так  назвал.  Мы  в  лесу живем, одни. Никого нет вокруг. Когда
родилась, была для него забавкой.
    - А ныне что?
    - И ныне.
    - Почему так ко мне? Знаешь, кто есмь?
    - Не знаю.
    - Это к лучшему. Понравилась мне вельми.
    - Ну.  - Она вывернулась из-под его рук, отскочила в сторону. - Поезжай
себе дальше, пока я тебя не знаю.
    - Должна спознать.
    - А не хочу.
    - Я для тебя все сделаю.
    - А что ты для меня сделаешь?
    - Ну...  -  Князь  запнулся:  и  впрямь,  что он мог для нее сделать? -
Боярыней станешь.
    - А не нужно мне боярыней!
    - Что же тебе нужно?
    - А ничего!
    - Ну, не убегай от меня.
    - А ты не подходи.
    На  Ярослава  снова  наплывала  темная ярость. Зачем он ввязался в этот
глупый  разговор?  Нужно было сразу смять, сломить, нужно было, нужно... Ох!
Он сказал умоляюще:
    - Прошу тебя вельми. Постой лишь возле меня. Немножко.
    - А поезжай себе, - сказала она жестоко. - Вон тебя ищут.
    В   самом  деле,  издалека  доносились  крики,  заржали  в  лесу  кони,
откликнулся им конь князя.
    - Увидят тебя здесь, будет тебе, - мстительно улыбнулась Забава.
    - А  я  не  боюсь  никого,  - сказал он, как последний хвастун. - Я над
ними всеми, а не они надо мной. Ну, так подойдешь?
    - Не хочу.
    - Только подержать тебя за руку.
    - Чего захотел.
    - Ау-у!  Княже!  -  послышался  из  зарослей могучий голос Коснятина. -
Княже Ярослав!
    В глазах Забавы сверкнуло любопытство.
    - Так ты - князь?
    - Князь. Иди ко мне.
    - Если  князь, то еще раз можешь приехать! - Она засмеялась и бросилась
в чащу.
    И след ее простыл.
    А  с  другой  стороны,  испуганно  перекликаясь,  проламывались  сквозь
заросли посланные Коснятином ловцы и варяги.
    - Чего  претесь! - крикнул на них Ярослав, а Коснятину, когда тот вышел
к коням, сердито сказал: - Отвыкай следить за князем. Негоже чинишь.
    - Испугались за тебя, светлый княже, - виновато ответил Коснятин.
    - Не  маленький,  сам  как-нибудь  управлюсь.  Обдумал  все нынче. Вели
ковать  мечи  да копья и возить стрелу* по пригородам, чтобы готовили воев к
весне, пойду на Киев.
    ______________
    *  Возить  стрелу  -  новгородский обычай, означавший объявление войны.
(Прим. автора.)
    Он  махнул  всадникам, чтобы отстали, оставили их с Коснятином наедине,
продолжал:
    - А  зимой поедешь за море к свейскому царю. Слышал я, дочь у него есть
вельми  хорошая, сосватаешь за меня, ибо уже два лета, как моя Анна, царство
ей  небесное,  покинула  меня и перешла в божьи чертоги, а мне на этом свете
тяжело и неприютно.
    - Я с тобой, княже, - напомнил Коснятин.
    - Ты не в счет. Груб еси и плотояден.
    - Обижаешь меня, княже. А я же для тебя...
    - Знаю,  что  ты для меня. Все людское естество для меня открыто, ничто
не укроется от глаз моих. Раз я на отца своего поднялся, то уже...
    - Отец твой погряз в грехах, в бесовской похоти...
    - Отец  мой старый уже человек и великий человек. Никто ему не ровня. А
грешны  все мы суть. Каждый рождается с бесами и живет с ними, а к богу идет
всю жизнь. Но дойдет ли?
    Коснятин    обескураженно    взглянул   на   князя.   Ярослава   тешила
растерянность посадника.
    "А знал бы ты еще про Забаву!" - злорадно подумал он, а вслух спросил:
    - Кто-нибудь тут стережет твои ловища?
    - Есть  тут один ловецкий, за Гзенью его хижина. Но бездельник и гуляка
страшный.  Сегодня  и  вовсе  куда-то исчез. Из-за него и не поймали ничего.
Зря только проездили.
    - Неумелые ловцы. А твоему сторожу нужен бы помощник.
    - Обойдется.  Обленился  и  без  помощников,  а дай - и вовсе ничего не
будет делать! Простой люд надобно держать в руках!
    Князя  так и подмывало напомнить, что Коснятин тоже не далеко отошел от
простого  люда, собственно, он боярин только в первом колене, но решил лучше
смолчать,  ибо уже не хотелось ни о чем разговаривать с посадником. Он снова
весь  был  поглощен  сладким  волнением  от  воспоминаний о Забаве, он снова
бросил  бы  все  и  помчался  бы  в  чащу, чтобы разыскать ее, с искрящимися
серыми  глазами,  с  щедрым  телом,  которое буйной волной ходит под широкой
простой  одеждой.  Но  посадник  не  ведал,  что  творится  в душе князя, он
по-своему   истолковал  сидение  Ярослава  у  озера  и  последовавшее  затем
блужданье  в одиночестве по лесу: видимо, князь тяжело и долго думал о своем
неосмотрительном   отказе   выплачивать   дань  Киеву,  видимо,  его  мучили
угрызения  совести,  что  встал  против  родного отца, против Великого князя
Владимира,  против которого никто не мог выстоять, даже ромейские императоры
искали  у  него милости. Но раз уж надумал Ярослав еще идти на отца своего и
войной,  то  не следует пренебречь этим намерением, хотя и верить мгновенной
вспышке  Коснятин  тоже  не мог, ибо знал, как часто Ярослав отказывается от
своих намерений, остынув и взвесив все заново.
    - Вече нужно собирать ради войны, - сказал посадник осторожно.
    - А собирай, - равнодушно откликнулся князь.
    - Возле Софии или на княжьем дворе?
    - Собирайтесь  на  Софийской  стороне. Негоже мне поднимать вече против
отца своего. Да и нагудели уже мне полные уши своим криком новгородским.
    Ударил  коня,  поскакав от Коснятина. Отдалялся от места, которое стало
для  него  благословеннейшим,  а  хотел  бы  возвратиться назад, снова найти
Забаву  -  еще  и  до  сих пор слышал ее голос, в ушах его звенели последние
слова  дерзко  и  многообещающе: "Если ты князь, еще раз можешь приехать..."
Можешь приехать...
    Возвратившись  на  княжий  двор,  Ярослав  велел  отслужить  в дворовой
церкви  вечерню. Долго стоял на коленях в темной, еле освещаемой слабенькими
огоньками  свечей  церковке,  просил  прощения  у бога, мысленно обращался к
отцу  своему, к покойнице матери и к покойнице жене, которая лежала где-то в
корсте,  в  дубовом  же  соборе  Софии  на той стороне Волхова, и если выйти
сейчас  из церквушки и стать на берегу тиховодной тусклой речки, то угадаешь
в  темноте  Софийский  холм за Волховом, а на холме - тринадцатиглавое диво,
возведенное  по  велению  князя  Владимира  в  год,  когда  крестил он своих
сыновей  в Киеве и киевлян, - угадаешь, но не увидишь, ибо новгородские ночи
осенью  темные  и  беспросветные,  это  лишь  в  Киеве  были  когда-то  ночи
светящиеся,  и  с  киевских  гор  видно  было  и  далекие миры, и маленькому
Ярославу  открывались  в те ночи самые отдаленные земли с кедрами и оливами,
расстилалась   пустыня   с   подвижниками   и   великомучениками,   вставали
бессмертные  герои,  шли  к  нему  сквозь  те  просветленные ночи мудрецы из
древнейшей  древности,  белели  мраморные  города,  храмы, саркофаги славных
царей  и  воителей.  Видел  он  это  все и отсюда, с берега темного Волхова,
из-за  болот и лесов, летел через бездорожье и непроходимые чащи силой своей
фантазии,  своего  духа.  О могущество духа людского, просветленного книжной
мудростью, вознесенного высокими истинами!
    А  когда  вышел  из церквушки, где ждал его верный воевода Будий (князь
всегда  молился  в  одиночестве)  с  двумя варягами, тьма нахлынула на него,
словно  черная  вода, и не факелы, что несли челядинцы по сторонам, освещали
князю  дорогу,  не  светлые  истины, о которых думалось в молитвах, - нет! -
сладким  призраком наплывало на Ярослава Забавино лицо во всем торжестве его
свежести  и  молодости,  и князь несмело проводил рукой впереди себя, словно
бы  стремился отогнать это видение, а Будий истолковал это по-своему, решив,
что  князь  никого не хочет пускать на глаза, и поэтому, когда в переходах к
княжеским  покоям  попадался  кто-нибудь  из  челяди,  проскакивала  толстая
ключница   или   шлепала   босыми   ногами   молодая  прислужница,  воевода,
прокладывавший  путь  к  княжьей  опочивальне, топал своим огромным сапогом,
гневно шипел:
    - А ну-ка, прочь с глаз!
    До  поздней  ночи  в опочивальне Ярослава горел трисвечник. Князь читал
священную  книгу.  Но  и там находил один лишь соблазн, и его глаза невольно
наталкивались на строчки:
    "...Слыши,  дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и
дом отца своего.
    И  возжелает  царь  красоты  твоей; ибо он Господь твой, и ты поклонись
ему".
    Он  возвращался  назад,  вычитывал слова для подкрепления своих великих
замыслов, стремился отогнать от себя суетное:
    "Перепояшь  себя по бедру мечом твоим, сильный, славою твоею и красотою
твоею.
    И  в  сем  украшении  твоем поспеши, воссядь на колесницу ради истины и
кротости и правды, и десница твоя покажет тебе дивные дела..."
    Глаза  же  сами  перескакивали  ниже и вычитывали то, в желании чего он
сам себе боялся признаться:
    "В испещренной одежде ведется она к царю..."
    Уснул  князь  перед  самым  рассветом и спал ли или не спал, а еще и не
серело,  растормошил  всех  челядинцев  и  снова встал на колени в тревожной
темной церквушке, слушал заутреню, повторял мысленно слова:
    "Поспеши, воссядь на колесницу ради истины и кротости и правды".
    Утром  началась  настоящая  осень.  Между  темным небом и темной землей
провисли  тяжелые  водяные  столбы,  как-то  словно  бы  в  один день Волхов
угрожающе  начал выходить из берегов, набухли ручьи, потемнели лесные озера,
зашумело  в  пущах  и  болотах,  поналивались  все  самые  малейшие выемки и
углубления,  но  не  радостная  прозрачность и ласковость жила в этих водах,
как   это   бывает  весной,  а  мрачная  встревоженность,  то  ли  вызванная
предчувствием  длинной  холодной  зимы, то ли, быть может, наступлением поры
почти  полной  оторванности  Новгорода  от всего мира. В самом деле, начисто
развезло  и  те  ненадежные  дороги  среди лесов и болот, по которым с горем
пополам  добирались летом в Новгород купцы, непроходимыми становились волоки
между  реками  и  озерами, уже не видно было на широком Волхове разноцветных
парусов,  не  красовались  там  своими изогнутыми носами лодьи, не вертелись
между  ними  учаны,  мокли  под дождем на некогда шумных пристанях - вымолах
оставленные   товары;   еще   кое-где   выгружался  какой-нибудь  запоздалый
отчаянный  купец, который привез десятка полтора бочек редкостного фряжского
вина,  бегал  по  скользким  деревянным  мосткам  пристани,  ловил  за  полы
равнодушных грузчиков, умолял, обещал, угрожал.
    Ярославу  не  сиделось  на  княжьем дворе. С раннего утра велел седлать
коней,  в  сопровождении  свиты  начинал  объезд  города. Дождь немилосердно
хлестал  и  князя,  и его сопровождающих. Деревянные кругляки, которыми были
вымощены  улицы,  стали скользкими настолько, что иногда падали даже кованые
кони,  кое-где  кругляки  раздвинулись,  в  образовавшихся  щелях собиралась
грязная  вода,  оттуда брызгала жижа, когда попадали туда конские копыта; по
лицам  ездоков  стекали  потоки  грязи,  грязь  капала  на  дорогую  одежду,
залепляла  дорогую  сбрую,  но  Ярослав  ничего  этого  не  замечал. Он ехал
впереди,  на него не брызгал никто, наоборот, его конь обливал задних целыми
потоками  холодной  воды,  а  князю все не терпелось, он подгонял и подгонял
коня,  хотел  побывать  всюду,  все  увидеть,  проверить,  пощупать  руками,
убедиться воочию.
    Ибо  если  его  послы  успели  пробраться  сквозь непогоду и довести до
князя  Владимира  весть  о  сыновней  непокорности и дерзости, то не оставит
Киевский  Великий  князь  безнаказанным  такой  своевольный поступок, начнет
собирать  войско,  готовить  припасы, снаряжать войско к походу на Новгород,
из  которого  сам  когда-то отправился на борьбу за Киевский стол, - поэтому
знает  цену  этому  великому  городу,  знает,  как  любят выталкивать отсюда
киевских  пришлых  князей,  не  останавливаясь ни перед чем; тогда Владимира
подговорили  выступить  против  родного  брата  Ярополка,  теперь  пошли еще
дальше,  уже поставив сына против родного отца, - и все это ради того, чтобы
только  высвободиться из-под чужой опеки, жить самим, владеть своим городом,
своими богатствами, угодьями, людом.
    Посадник  Коснятин  в  этих повседневных осмотрах не отлучался от князя
ни  на  шаг,  всегда  был  при  нем; с того момента, как Ярослав творил свою
утреннюю  молитву,  Коснятин уже ждал князя у выхода из церкви, прискакав на
этот  берег  Волхова  с далекого Неревского конца, где у него был свой двор,
бодро  мокнул  под  дождем,  шутил, сам раскатисто смеялся своим шуткам, был
всегда  словно  выкупанный  в  молоке  -  холено белый, красногубый, пышущий
здоровьем.
    Князь  выходил  из  церкви  серый и мрачный, лишь большой набрякший нос
тускло   краснел   на   осунувшемся   лице,   мутные  от  недосыпания  глаза
перескакивали  с  лукавой морды Будия на откормленное лицо посадника, иногда
князь  не  выдерживал и от созерцания этих двух веселых людей сам улыбался и
приглашал  их  на  утреннюю  трапезу, но чаще всего нахмуренно проходил мимо
них,  велел  подавать  коней  и  метался по городу до самого обеда, так и не
имея  крошки  во  рту,  присматриваясь  ко  всему, недоверчиво вглядываясь в
посадника,  который только смахивал с лица грязную воду, потому что считался
всегда чистюлей, и изо всех сил бодрился перед своим властелином.
    - Все идет как следует, мой княже! С божьей помощью, княже!
    Ездили  на  Плотницкий  конец, где под длинными навесами умелые мастера
изготовляли  лодьи  для  похода.  На  Загородском  конце, где по извилистым,
развезенным  улочкам кони утопали в грязи по самое брюхо, князь смотрел, как
в  низеньких  домницах  варится  сталь,  а  в  кузнице  чернолицые от копоти
кузнецы  куют  мечи,  копья,  рогатины.  Всюду,  где появлялся князь, к нему
присоединялись  конецкие  старосты  с  тысяцкими  и  сотниками; если Ярослав
хотел  о  чем-нибудь  спросить у рабочих людей, к нему мгновенно подскакивал
староста  или  тысяцкий и опережал князя в его намерении; Коснятин незаметно
улыбался  в пышные русые усы, а Ярослав еще больше мрачнел, насупливался, но
не говорил ничего, поворачивал коня и ехал дальше.
    Коснятин  показал  князю  изготовление  подарков  для свейского короля,
чтобы  склонить  его  сердце и сердце его дочери Ингигерды к Хольмгардскому*
конунгу  Ярислейфу**. В длинных огромных тоболах сложены были драгоценнейшие
двинские  меха:  черные  куницы,  соболя, бобры, веретища из нежного козьего
пуха,  разноцветный  тим  собственного  изготовления  и  привезенный  аж  от
сарацинов.  В  коптильнях  осетринники  готовили  красную  рыбу,  в солярных
складывали  в  новые  бочонки  и  ведерки просоленных лососей, привезенных с
Заволочья,  могучую  рыбу,  которая  ловится  только  в  ледяной  воде, рвет
крепчайшие   сети,   дается  в  руки  лишь  отчаяннейшим  рыболовам,  каких,
наверное, нет ни в одной земле, кроме земли Новгородской.
    ______________
    * Хольмгардом варяги называли Новгород.
    ** Ярислейфом прозвали в скандинавских сагах Ярослава,
    Были  еще  там  фландрские  сукна,  ромейские  паволоки,  были  мечи  с
дорогими   рукоятями,  с  ножнами,  усыпанными  драгоценными  камнями,  были
византийские   ларцы   из  слоновой  кости  и  сирийские  стеклянные  кубки,
причудливо   украшенные   крылатыми   конями,   была  глазурованная  посуда,
привезенная  из  Киева, а может, из самой Болгарии, однако же не было ничего
новгородского!
    - Не  вижу  нашего ничего, - обратился князь к Коснятину. - Готовишь ли
что-нибудь, посадник?
    Хитрый  Коснятин сделал вид, будто вопрос Ярослава застал его врасплох,
развел руками:
    - Но  мы  же...  Но  видишь  ли... Разве что в ковнице какие-нибудь там
мелочишки...
    Посадник  хорошо  знал,  как  любит  князь посещать свою ковницу, и уже
заранее  наслаждался от того впечатления, которое сейчас произведут на князя
некоторые изделия.
    Ковница   составляла   как  бы  отдельное  царство  среди  новгородских
укреплений.  Размещена она была, правда, на княжьем дворе, у самого Волхова,
но  и  сама по себе тоже была двором, окруженным высокими стенами из прочных
дубовых  бревен,  с  двумя  огромными  надвратными  башнями  и тремя чуточку
меньшими  угловыми.  Вход  в  этот  заветный  двор охраняла верная стража из
варягов,  которым  Ярослав  доверял  более всего, там они и жили в большой и
теплой  хижине,  пристроенной  почти  к  самым  воротам.  Дальше на не очень
просторном  подворье  расположились  низкие, врытые в землю чуть не до самой
крыши  амбары,  а  за  ними возвышалось длинное деревянное строение, верхняя
часть  которого  служила  жильем  для  княжьих  умельцев,  а  подклеть  была
собственно ковницей.
    Разделенная   деревянными   перегородками   на   неодинаковой  величины
помещения,  подклеть  вмещала в себя все необходимое для превращения простых
слитков  золота  или  серебра в ценные гривны, чудесные украшения, посуду, а
то  и просто причудливые мелочи. Прорытый от Волхова каналец, пущенный прямо
в  подклеть,  доставлял  необходимую  тут  воду,  для  освещения  не  жалели
восковых  свечей,  но тем и ограничивались все роскошества для людей княжьей
ковницы.  Тут  господствовали  суровые  правила;  у  входа в подклеть днем и
ночью  торчали  варяжские воины с обнаженными мечами, ни войти, ни выйти без
разрешения  тиуна,  прозванного  Золоторуким,  никто  не  мог, люди сидели в
тесной,  душной,  мокрой  подклети  с рассвета до поздней ночи, там получали
пищу,  там  же  имели  и  краткий  дневной отдых, если выпадала когда-нибудь
свободная  минута;  работы  всегда  было  невпроворот, растапливали золото и
серебро  в тиглях, выливали из него то сосуды, то гривны, то княжьи прихоти:
сегодня  -  лютого  зверя  на  поставце,  завтра  - нарядную деву невиданной
красоты,  послезавтра  -  какого-нибудь святого или воина. Златоковцы ковали
хитроумные  вериги  -  чепы,  которые  украсят  груди  князьям или воеводам,
чеканили  на  тонких  стенках  ковшей  и чаш изображения птиц, рыб и зверей,
одни   выковывали   из  чистого  золота  красивые  ковчежцы,  которые  потом
украшались  разноцветной  эмалью, другие выводили тонкие узоры на серебряных
реликвариях,    третьи    ломали    голову    над    женскими   украшениями:
сережками-колтами,  браслетами, гребнями, - и каждый старался создать что-то
такое,  чего  еще  никто  не  творил и не видел, каждому хотелось хотя бы на
короткое  время  очутиться  в  вольном  мире  красоты, вызванном собственным
воображением,  почувствовать  себя  безраздельным  властелином,  господином,
свободным  во  всем,  ибо  подлинную  свободу  дает только выполняемая тобою
работа, которую способен выполнить один ты в целом свете.
    Ярослав  со  свитой  заехал во двор ковницы, но в подклеть взял с собой
лишь  Коснятина.  А  своим варягам-телохранителям и даже Будию махнул рукою:
оставайтесь на дворе. Воевода засмеялся:
    - Боишься,  княже, чтобы не набрал я за пазуху золотых гривен? И верно:
пазуха у меня широкая! Го-го!
    Золоторукий  низко  поклонился  князю,  стоя  между  двумя  варягами  с
обнаженными  мечами,  так,  будто,  приговоренный  к  казни,  вымаливал себе
прощение.  Но впечатление это исчезало, как только кто-нибудь всматривался в
лицо  Золоторукого.  Худое,  костлявое,  скулы подпирают глаза двумя резкими
дугами,   зубы  из-под  сизо-черных  усов  почти  всегда  в  хищном  оскале,
сизо-черные,   сальные   на  вид  волосы  курчавились  на  голове,  которая,
наверное,  никогда  не  знала  шапки,  а  из-под тех волос острыми огоньками
сверкают  глаза,  пронзительные  и  неистовые,  - любой разбойник с радостью
согласился бы иметь такие глаза.
    Самое  же  удивительное  начиналось  тогда,  когда  Золоторукий начинал
говорить.  Мгновенно  исчезало  злодейское  выражение лица, которое особенно
остро    просвечивалось    во    взгляде,    неистовость    уступала   место
нерешительности,   голос   у   него  был  мягкий,  добрый,  вечные  сомнения
относительно  законченности  и  совершенства  доверенной  ему работы терзали
Золоторукого;  даже  в  том  случае, когда он показывал князю вещь, какой не
сыскать  во  всем  мире,  и  тогда  Золоторукий  заикался, испуганно ежился,
переступая с ноги на ногу, так, будто ждал взбучки, и поскорее бормотал:
    - Если ж бы да что бы не то... Да если бы еще...
    А  сам  же  был талантлив как черт, умел, быть может, больше всех своих
людей.  Еще молодым взял его Ярослав из Киева, возил с собой в Ростов, потом
привез  и сюда, в Новгород, потому что любил окружать себя красивыми вещами,
а  Золоторукий  знал  в них толк. В его жилах текла кровь не только русская;
отец  его,  беглый от боярина из-под Чернигова, в своих скитаниях повстречал
где-то  печенежскую красавицу, с которой учинил грех, а потом бежал с нею на
Дунай  к  болгарам, откуда перебрался к уграм, где-то ввязался в вооруженную
схватку,  попал  к  одному  властелину в плен, к другому, пока не оказался в
Киеве,  в  уже  преклонном  возрасте,  без  жены,  не  выдержавшей  неволи и
умершей,  зато  с  сыном,  в  котором  смешанная кровь вспыхнула необычайным
умением к золотому и серебряному делу.
    Так  вот,  Золоторукий давно знал князя, знал его привычки, умел всегда
принять Ярослава в ковнице именно так, как тому хотелось.
    Стояла  там  княжья  скамья, покрытая мохнатым ведмедном, а перед нею -
низенький  столик,  очень  удобный для рассматривания на нем всяких изделий.
Иногда  князь  после  молитвы  приходил  в  ковницу  прямо  из церкви, тогда
Золоторукий  знал,  что на стол нужно положить одну-единственную вещь, чтобы
утешила  она  княжьи  глаза, успокоила его душу. И тогда выкладывалось самое
драгоценное  и  тонкое  изделие: предивной эмали золотой крест, осыпанный по
краям  сапфирами  цвета  синевы  степного  неба  или же крупными изумрудами,
каждый  из  которых стоил целую волость; Христос, вырезанный из ярко-красной
яшмы,  вправленной  в  златокованый  венок; еще не законченный золотой оклад
для  книги  с  двумя  рядами  жемчугов,  белых  и розовых, вокруг заголовка;
золотое  блюдо  -  дискос  с  двумя  ангелами  по  сторонам  креста  чеканки
благородной и совершенной.
    Когда  же  князь  забредал в ковницу в веселом настроении, Золоторукий,
вздыхая  и  выпрашивая  прощения за нерадивость и леность свою собственную и
его  людей,  наваливал  на  столик  перед  Ярославом  целые вороха золотых и
серебряных   украшений,   посуды,   иконок,   крестов,   ковчежцев,  ларцов,
коробочек,  и князь наугад протягивал руку к этому вороху, вытаскивал оттуда
то  одну  вещь,  то  другую, отводя ее дальше от глаз или приближая к самому
лицу,   перебирал,  звенел  серебром  и  золотом,  словно  бы  грел  руки  в
полыхающем  сверкании  драгоценностей,  сидел  так  подолгу, а когда уходил,
милостиво похлопывал Золоторукого по плечу, говоря:
    - Лепо, лепо, Золоторуче.
    А  тому,  кажется,  ничего больше и не нужно было. Посверкивал глазами,
зубами,  провожая князя, останавливался между варягами с обнаженными мечами,
выпрямившийся,  гордый,  неприступный.  Мастер  своего  дела. Единственный в
своем умении.
    На  этот  раз  Золоторукий, видимо, ждал князя, а еще, наверное, была у
него  договоренность  с  Коснятином,  договоренность  о  том,  как принимать
Ярослава,   потому  что  Коснятин  незаметно  бросал  хитрые  взгляды  из-за
княжеского  плеча Золоторукому, а тот, не улавливая этих взглядов, поскольку
и  сам знал, что должен делать, быстро провел ладонью по теплому ведмедну на
княжьей  скамье,  поправил зачем-то маленький столик, подождал, пока Ярослав
сядет,  сбросив до этого мокрый плащ и мокрую шапку и вытерев влагу с бороды
и  усов,  потом, что уже было и вовсе необычным, тиун закрутился-завертелся,
как  побитый  пес,  Ярослав  гневно  взглянул  на него, удивляясь, почему не
показывает  ничего;  небольшая  горница  наполнилась  тяжким запахом мокрого
меха,  конского  пота,  принесенного  всадниками  с  собой,  толстые свечи в
трирогом подсвечнике замигали, словно должны были вот-вот погаснуть.
    - Ну? - сказал Ярослав. - Что у тебя есть?
    - Да, - вздохнул Золоторукий, - если бы оно да не то, а что бы это...
    - Знаю тебя, - прервал его князь. - Показывай!
    Неторопливым  шагом,  с тяжкими вздохами Золоторукий направился в угол,
открыл  тяжелый,  кованный  железными пластинками сундук, долго рылся в нем,
что-то  взял  там  наконец,  осторожно  понес  к  князю, прикрывая плечами и
руками,  так, будто держал на груди птицу, которая вот-вот могла вспорхнуть,
или  же  ядовитую змею, которая в любой миг могла бы прыгнуть либо на князя,
либо на посадника.
    Низко  наклонился над столиком, колдовал там дальше, что-то зазвенело у
него  в  руках,  потом  Золоторукий  выпрямился,  быстро  отошел от столика.
Ярослав взглянул.
    Перед  ним  на  потемневшей  дубовой  столешнице  лежала  золотая  цепь
(каждое  звено  толщиной  чуть  ли  не  в палец), но неожиданность была не в
величине  и  весе этой цепи, а в том, как она была сделана. Потому что между
каждыми  двумя  золотыми  звеньями  крепился золотой же медальон, украшенный
перегородчатыми  эмалями  таких  свежих и неожиданных расцветок, каких князю
никогда  ранее  не  приходилось  видеть. И изображены были эмалями не святые
или  великомученики,  как водится, а предстали перед глазами Ярослава образы
Русской  земли:  стройные  девчата,  могучие  воины,  пестрые  птицы и лютые
звери,  синие  воды,  зеленые  травы,  непроходимые пущи, безбрежное в своей
голубизне  небо  и  ясные цветы под ним. А внизу висел на цепи самый большой
медальон  с  изображением  святого  Юрия,  одолевающего  змея,  -  то есть с
изображением   именно   того  святого,  чье  имя  присвоено  Ярославу  после
крещения, имя княжьего покровителя.
    - Что  это?  -  спросил  обескураженный  князь,  который  на своем веку
перевидал немало див, но только не такое.
    - Подарок  от  твоей  княжьей  милости  для свейского короля, - несмело
промолвил  Золоторукий, боясь взглянуть на Коснятина, чтобы получить от него
хотя бы незначительную поддержку.
    - Для  Олафа  Скетконунга, - прокашливаясь, сказал из-за спины Ярослава
Коснятин.  -  Говорят,  что  уже  пообещал  он выдать свою дочь Ингигерду за
норвежского  короля Олафа Толстого. Но пускай нарушит свое слово, раз к нему
засылает послов русский князь.
    Ярослав  потрогал пальцем цепь, - видимо, ему хотелось взять ее в руки,
возможно,  даже  и  нацепить  на  себя,  возможно,  даже  пожалел  он  столь
невиданную  драгоценность  для шведского Олафа, которого никогда не видел, а
дочери  его  тоже не видел и лишь поверил россказням своих варягов, но князь
удержался,  отступать  от  своего  слова было уже поздно, он любил принимать
решения  без  принуждений,  а  свататься к Ингигерде надумал он сам, поэтому
все должно было идти так, как шло, как началось.
    Ярослав   без  особых  усилий  разгадал  хитрость  Коснятина:  посадник
готовил  необычную  цепь-подвеску в подарок своему князю, недаром же увенчал
ее  медальоном  со  святым  Юрием-змееборцем.  Коснятин  готов  был на любые
жертвы,  лишь  бы только вытолкать князя из Новгорода. Когда же речь зашла о
посольстве  к  свейскому  конунгу,  Коснятин  сразу  сообразил,  что лучшего
выкупа  за  дочь,  как  эта  цепь,  ни  один  властелин  -  ни языческий, ни
христианский  -  свейскому  королю  не  предложит  никогда,  поэтому и велел
Золоторукому  выложить  спрятанную  до  поры  до времени драгоценность перед
ясные  очи  князя.  Ну  да  ладно.  Пускай Олаф Скетконунг знает, как богата
Русская  земля, какие тут умельцы и какие, следовательно, князья в ней, а уж
потом пускай выбирает себе зятя.
    Поэтому  Ярослав,  который  сначала  хотел было поведать Коснятину все,
что думал, смолчал, а Золоторукого спросил для приличия:
    - Кто делал?
    - Люди  мои,  Носок  и  Бурмило,  -  вскинулся тот, готовый поставить и
Носка и Бурмилу перед князем.
    Ярослав махнул рукой:
    - Лепо, лепо...
    И  ушел  из подклети, не оглянувшись, так, будто не лежала на низеньком
дубовом столике цепь бесценной красоты.
    Когда  вскочили  на коней и Коснятин приблизился к князю, чтобы узнать,
куда направляться теперь, Ярослав неожиданно сказал:
    - Поезжай себе. Хочу малость прогуляться на ловы.
    - Дождь ведь! Мокро! - попытался удержать его посадник.
    - Моя забота. Боишься дождя - сиди в сухом.
    - Да нет, это только так, слабость людская. Куда князь - туда и я.
    - Сиди дома. Поеду с варягами.
    - Какие  же  из  варягов  ловчие,  княже!  -  не удержался от удивления
Коснятин.  -  Не  желаешь  меня,  возьми  хотя  бы ловчих. Потому как гуляки
варяги даже зайца из-под куста не выгонят! Так и проездишь зря в Зверинце.
    - Мое дело, - буркнул Ярослав и круто отвернул коня от посадника.
    Ярослав  взял с собой только Ульва и Торда. И уж что это за ловы, когда
князь  едет  с мечом у пояса да с коротким охотничьим ножом, а варяги - один
с  копьем,  а  другой  с  луком?  Где  это  видано,  чтобы  в такую непогоду
отправляться на княжеские ловы, да с таким скупым вооружением!
    Но так было велено и так было сделано.
    Трое  всадников  на потемневших от непрестанного дождя конях проскакали
по  деревянному  мосту  через  Волхов,  проехали  Неревским  концом по улице
Великой,    напуганная   стража   у   городских   ворот   выскочила,   чтобы
приветствовать  князя,  но тот лишь небрежно кивнул им и повел своих варягов
дальше,  по  Кожевнической  улице,  а потом и в Зверинец, гнал коня изо всех
сил.  Ульв молча утирался от брызг, летевших из-под копыт княжеского коня, а
Торд  плевался  и  каждый  раз  хотел что-то крикнуть, чтобы развеселить эту
мрачную  кавалькаду,  но  его никто не слушал, да он и сам понимал тщетность
своих  усилий,  -  чем  дальше  они  отъезжали  от города, тем более слабыми
становились  его  попытки  что-то там воскликнуть или произнести, а вскоре и
он погрузился в такое же безнадежное молчание, как и его товарищ Ульв.
    Ярослав  довольно  легко  отыскал  озерцо,  у  которого  сидел недавно,
раздумывая  над  своими  не  совсем осмотрительными поступками, точно так же
махнул  рукой  варягам,  чтобы держались в сторонке, и сам-один направился в
ту  сторону,  где  встретил тогда Забаву, несколько раз (что уж и вовсе было
непривычно)  оглянулся,  дабы убедиться, что Торд и Ульв отстали и не следят
за  ним;  казалось  ему,  что  едет  он  по  тем  же перелескам, где впервые
промелькнула   перед  ним  девичья  фигура.  За  эти  несколько  недель  лес
обнажился  до  неузнаваемости,  все  вокруг  стало  удивительно  одинаковым,
казалось  Ярославу,  что  он  был  здесь,  а  могло быть, что и не здесь. Он
упрямо  посылал  коня  в  самые  густые  переплетения  ветвей и кустарников,
мокрые  ветви  хлестали  князя  по  лицу,  он  измучил коня, измучился сам и
только  тогда,  когда  внезапно  заметил, что уже длительное время кружит на
одном  и  том  же  месте,  понял  наконец всю бессмысленность своей затеи. В
самом  деле, не станет же Забава сидеть вот здесь, в мокрой чаще, в ожидании
его  приезда!  Да  если  бы  и  ждала,  то  не  могло бы это длиться столько
времени, да еще и в такую непогоду.
    Он  оглянулся,  чтобы  позвать своих верных варягов, но те либо слишком
точно  придерживались  его  повеления  исчезнуть с глаз, либо просто отстали
где-то  в  мокрых  кустах,  -  так  Ярослав остался один в дождливом лесу, а
поскольку  делать ему было нечего, он отпустил поводья, в надежде на то, что
умный  конь  выведет  его  в  Зверинец, несмотря на то что князю не хотелось
возвращаться  на  свой холодный и неприветливый двор, не утолив жажды, дикой
и неистовой: хотя бы на минутку увидеть таинственную Забаву.
    Ярослав  вспомнил  про  сына  Илью,  оставленного ему покойницей Анной.
Хилый,  как  и  мать,  мальчик  напоминал  чем-то  Ярославу  его собственное
детство;  быть  может,  именно  поэтому  он  не часто ходил к нему, чтобы не
бередить  душу,  и в этом похож был на своего отца, князя Владимира, который
тоже  не  любил  болезненных  детей и жен. Почему-то в этом проклятом лесу с
недавних  пор  он  во всем становился похожим на своего отца: и в думах, и в
пренебрежении к болезням даже самых близких людей, и в бесовской похоти.
    А   варяги   Ярослава   тем   временем   ездили  трусцой  по  Зверинцу,
обрадованные  тем,  что хотя бы на короткое время освободились от капризного
князя,  но не очень-то и довольные бесцельным кружением под холодным дождем.
Хотя  опять-таки, если быть справедливым, то не так уж и плохо прогуливаться
по   пустынному   лесу,   согреваться   теплом,  идущим  от  коня,  дремать,
покачиваясь  в  седле,  ни  о чем не думая (это касалось, ясное дело, Ульва)
или  же  в  сотый  раз мысленно представляя себе, как перебегала вчера перед
самым  твоим конем дорогу тонконогая девушка, и что ты ей крикнул, и что она
тебе  ответила,  и как ты пообещал наведаться к ней, а она тебе что сказала,
а  ты  ей,  -  никогда  бы  не закончил этих сладких воспоминаний Торд. Ульв
спокойно   опирался   правой  рукой  на  длинное  копье,  с  которым  всегда
сопровождал  князя,  отдавая  преимущество копью перед любым другим оружием;
что  же  касается  Торда,  то у него, кроме непременного обоюдоострого меча,
всегда  за  спиной висел лук, ибо в глубине своей довольно-таки безалаберной
души  он  каким-то  образом  сумел  убедить  себя  в  том,  что  нужно  быть
постоянным  хотя  бы  в  выборе  оружия  и что намного лучше встретить врага
стрелой  издалека,  чем  подпускать его к себе на длину меча, где уже трудно
определить, у кого окажется более твердой рука, более острым оружие.
    Вот  так они и слонялись по Зверинцу, как вдруг внезапно впереди, среди
невысоких   зарослей,  проплыли  перед  ними  гордые  оленьи  рога,  пышные,
разветвленные  множеством  отростков рога, которые почти сливались с ветвями
так,  что  неопытный  глаз  их  и  не  заметил  бы; олень бежал, прямо держа
голову,  он  весь  был  невидим,  лишь  величественно  плыли над обнаженными
кустами  его  могучие рога, и этого оказалось достаточно, чтобы зоркие глаза
варягов  мгновенно  заметили  добычу;  оба  всадника,  еще  и не подумав как
следует,  дернули  за  поводья,  молча  понукая коней, с обоих сразу слетело
равнодушие   и   сонливость,   фигуры  их  напряглись,  лица  обрели  хищное
выражение,  а когда оба вдруг заметили, что и олень прибавил ходу и пытается
скрыться  от  них  в  более  высоких и густых зарослях, немногословный Ульв,
изменяя своей привычке, сдавленно воскликнул:
    - Стреляй!
    Торд   сорвал  лук,  приладил  стрелу,  натянул  тетиву  так,  что  она
соединила  нос и подбородок, быстро прицелился и, чуточку отведя руку влево,
пустил  короткую  крепкую  стрелу  туда,  где  еще красовались между ветвями
деревьев высокие оленьи рога.
    Было  видно,  как хищно летит туда стрела, как низвергается она вниз, в
заросли,  было  видно,  как  олень,  наверное пораженный стрелой, подскочил,
отчего  болезненно  всколыхнулись  над зарослями его величественные рога, но
рана,  нанесенная  Тордом,  не была, вероятно, смертельной, потому что рога,
всколыхнувшись,  вновь встали на свое место и полетели между ветвями быстрее
и быстрее, будто на полозьях.
    - Бей!  -  в отчаянии крикнул Ульв, видимо, окончательно решив нарушить
свою вечную молчаливость.
    Торд  пустил вдогонку оленю еще одну стрелу, но олень продолжал лететь,
неудержимый и неприкосновенный, гордо и пренебрежительно.
    Тогда  варяги  ударили коней в бока и помчались следом, хотя и понимали
всю  бессмысленность  такой  погони,  потому  что  на  всем скаку из лука не
попадешь  в  зверя,  а  догнать  не  сможешь тоже, ибо, судя по всему, рана,
причиненная  Тордом,  была  пустяковой.  Они  гнались  за  оленем без всякой
надежды,  просто  по привычке доводить до конца всякое дело, даже обреченное
на  неуспех,  однако на этот раз небо послало им вознаграждение за их веру и
терпеливость,  ибо не проскакали они и поприща, как олень на всем бегу упал,
так,   будто   провалился   сквозь   землю.  Варяги  кинулись  туда,  считая
пораженного  зверя  своей добычей, но с другой стороны заулюлюкало несколько
всадников,  мчавшихся  из  ольшаника  наперерез  варягам,  и варяги невольно
придержали коней, потому что среди верховых узнали посадника Коснятина.
    Коснятин,  сопровождаемый  своими  ловчими,  выехал  навстречу  Ульву и
Торду.  Поперек  седла  у него лежал олень, истекающий кровью. Коснятин тоже
был  в  крови,  шапка у него сбилась набок, в светло-русой бороде заплутался
желтый  листик  березы, куда и девалась аккуратность и нарядность посадника.
Зато  выражение у Коснятина было радостное и торжествующее: вывозя навстречу
княжьим  охранникам  свою  добычу,  он  хотел  похвастать перед князем своим
умением  и  удачливостью,  но  вдруг  дернул  за поводья, не заметив рядом с
варягами Ярослава, и удивленно спросил:
    - Где князь?
    Варяги пожали плечами: кто его знает?
    - Вы же с ним ехали!
    Торд  хоть  неопределенно взмахнул рукой, а Ульв смотрел на посадника с
таким  равнодушием,  будто  ни  сном  ни  духом  не  ведал  о  существовании
какого-то там князя.
    - Где он? - не унимался Коснятин.
    - Велел нам ехать, - наконец выдавил Торд.
    - Куда?
    - Я  забыл, - искренне признался варяг. - Сказал нам: к... куда-то к...
а куда?
    - Может, ко всем чертям? - засмеялся наконец и посадник.
    - А может, и верно.
    - Где же его теперь искать?
    Варяги сочли за благо снова умолкнуть.
    А  Ярослав  тем  временем,  вдоволь  наблуждавшись  и  утратив малейшую
надежду  выбраться  из опостылевшего Зверинца, увидел вдруг впереди себя, за
негустым  леском,  на  невысоком  песчаном  косогоре  старую  хижину.  Чтобы
добраться  к пригорку, ему пришлось пересечь ручеек, который в сухую погоду,
наверное,  был  еле  заметен,  а  теперь  вот  разлился мутными водами. Конь
осторожно   переставлял   ноги,  выбирая  путь  поудобнее,  он  был  слишком
осторожным,  чего  не  скажешь о всаднике, охваченном тревожным нетерпением:
вновь  закипела  в  нем  кровь,  и он, не обращая внимания на дождь и грязь,
снова  жил  пронзительными  запахами  того ясного осеннего леса, где впервые
повстречал  удивительную девушку, которая вырвала его из многолетней спячки,
швырнула в мир греховный, дикий и одновременно такой упоительный.
    Конь,  выбравшись наконец на песчаный склон, радостно заржал, и, словно
бы  рожденная  этим конским зовом, из хижины выползла на свет божий странная
фигура.  Это был невысокий, в лохмотьях человек. Вместо корзна висела на нем
какая-то  лубяная  рвань, долженствовавшая защитить его, наверное, от дождя,
а  может,  служила  ему одеждой и в зимнее время. Ярослав подъехал ближе. Он
не  хотел  здесь  видеть  ни одного живого существа, кроме той, ради которой
поехал  в  лес,  поэтому  в  душе  у  него  не  было ни капельки милости или
сожаления  к  этому  ничтожному  оборванцу.  Не разжалобили князя ни добрые,
почти   детские   глаза   незнакомца,   светлые,   как   весенний  день,  ни
взлохмаченные   рыжеватые  волосы,  прикрывавшие  его  изнуренное  лицо,  ни
подобие  оружия,  находившегося  в  правой  руке  этого  жалкого человека, -
обожженная  с  одной  стороны  острая  палка, которая, вероятно, должна была
служить копьем.
    - Кто такой? - грозно спросил князь, едва не сминая человека конем.
    - Ловище...  присматриваю...  -  неожиданно  звонким,  молодым  голосом
ответил тот.
    - А почему такой... растерзанный?
    - Потому  как  только  у волка золотая головка, - смело взглянул тот на
князя своими невыносимо ясными глазами.
    - Холоп!  -  гневно крикнул Ярослав, вздыбливая коня над стариком. - Да
ведаешь ли ты?..
    Он  не  успел закончить, потому что открылась тяжелая, из грубых досок,
дверь хижины и на пороге появилось белое видение.
    Она   стояла,  несмотря  на  холод,  в  одной  полотняной  сорочке.  Из
просторного  выреза  нежно  выглядывала  тонкая  прекрасная  шея,  ничем  не
покрытая  русая головка небрежно выдвигалась под дождь; будто обрадовавшись,
дождь  пустился  еще сильнее, щедро лился девушке на голову, стекал по лицу,
по  шее,  свободно  проникая  в  широкий  вырез,  так,  что князю захотелось
броситься  и  прикрыть  девушку  от  холодных  струек  дождя,  ему  хотелось
схватить ее в объятия, внести в теплую хижину, понести на край света.
    Ярослав  забыл  о  старике,  не  попытался даже догадаться, что это мог
быть  отец Забавы, - он просто проехал мимо него, как мимо столба или куста,
спрыгнул  с  коня и, как-то неловко сцеживая горстью воду с бороды, подбежал
к Забаве.
    - Снова приехал? - без удивления отметила девушка.
    - Здравствуй, - сказал князь.
    - Чего забрел в такую непогоду? - Она открыто насмехалась над ним.
    Ярослав растерянно молчал.
    - Так что поведаешь? - уже суровее спросила девушка.
    - Может...  -  Князь  не  знал,  что  и  говорить.  -  Может, хоть воды
напиться дашь?..
    - Вон  ее  сколько,  воды,  -  повела она рукой и сама уже лоснилась от
воды.
    - Намокнешь, - напомнил ей Ярослав.
    - Не глиняная.
    - Простуда возьмет...
    - Пускай она врагов моих возьмет.
    - А разве есть у тебя враги?
    - А у кого их нет? Это и не человек, если у него нет врагов.
    Он  удивился  ее  прозорливости:  о  том  же  самом  и он думал вот уже
несколько дней.
    - Не стой на дожде, - сказал Ярослав почти умоляюще.
    - А ежели хочу стоять!
    - Холодно ведь.
    - А раз холодно - сделай мне тепло, ежели ты такой!
    Чувствуя,   что  делает  величайшую  глупость,  на  которую  он  только
способен,  Ярослав  подошел  к  Забаве, резким движением снял с себя кожаный
плотный  плащ,  которым  защищался  от дождя, набросил его на девушку, а сам
остался  в  своей  дорогой  княжеской одежде, вероятно имея смешной и жалкий
вид:  стоит  под дождем бородатый человек в шитом золотом корзне, в цветных,
усыпанных   жемчугом   сапогах,   с  драгоценным  мечом,  с  драгоценным  же
охотничьим  ножом  на  широком  поясе,  разукрашенном  тяжелыми  серебряными
вещицами.
    Однако  сначала  было  у  него  ощущение  одной лишь приятности доброго
дела,  сначала  он в полнейшем забытьи смотрел на девушку, весь отдавшись во
власть  темного  течения страсти, а мысль о себе, чувство неловкости и стыда
появились  позже,  когда позади зафыркали кони, зашлепала в ручейке вода под
копытами, раздался отталкивающе знакомый голос Коснятина:
    - Пресветлый княже, насилу нашли тебя!
    Ярослав  повернул  к  посаднику  потемневшее от ненависти лицо. На него
смотрели  мертвые  глаза  оленя,  переброшенного через луку седла Коснятина.
Забава  с любопытством переводила взгляд с князя на посадника, ждала, что же
будет дальше.
    Но  в  разговор  вмешался  третий,  о  котором  все  забыли.  Мохнатый,
ничтожный  человечек  протиснулся между князем и посадником, который силился
слезть с коня, но никак не мог высвободиться из-под тяжелой оленьей туши.
    - Так  ты князь? - спросил старичок Ярослава. - Почему же не поведал, я
бы на колени перед тобой упал. А теперь поздно. Расхотелось.
    - Убирайся с глаз, Пенек, - посоветовал ему Коснятин.
    - А почему бы я должен уходить, ежели это моя хижина?
    - Может,  и  девка  твоя? - Коснятин наконец слез с коня, прилаживая на
плечо тушу оленя.
    - Моя!  А только тебе - дудки! - Пенек выставил мохнатую дулю, издалека
показывая ее посаднику.
    - Не  болтайся  под  ногами:  раздавлю!  - прикрикнул на него посадник,
неся убитого оленя к князю. - Кланяюсь тебе, княже, этим оленем...
    Ярослав  понял,  что  строгость  здесь неуместна, нужно было свести все
приключение к шутке, поэтому он уступил дорогу, кивнул на Забаву:
    - Подари своего оленя девушке.
    Посадник,  обрадованный  тем,  что  князь  не  стал  отчитывать  его за
назойливость,  за  преследование  (ибо  как  иначе  можно было объяснить его
появление  в  лесу после того, как Ярослав пожелал ехать на охоту без какого
бы  то  ни  было  сопровождения),  положил  оленя к ногам Забавы, поклонился
девушке:
    - По княжьему велению. Дарим тебе.
    - А зачем он мне?
    - Княжий подарок, - степенно напомнил Коснятин.
    - Бери, глупая девка! - прикрикнул Пенек.
    - Князь наш щедрый, - сказал посадник.
    - А пускай бы князь и освежевал, - засмеялась Забава.
    - Сделают это за нас, - сказал солидно Коснятин.
    - А я хочу, чтобы князь, - упорно повторила девушка.
    - Ежели  так,  я  и  сам  могу.  -  Посадник знал крутой нрав Ярослава,
боялся вспышки, которая могла вот-вот разразиться.
    - Нет,  пускай уж сам князь. Или, может, не умеешь, княже? Отец, помоги
нашему...
    - Не нужна помощь, - сказал просто Ярослав.
    - Княже, - укоризненно промолвил посадник, - как же так?
    - Моя забота!
    Варяги  соскочили  с коней, чтобы внести оленя в хижину, однако Ярослав
остановил  их  движением  руки, сам взвалил себе оленя на плечи, легко понес
его к двери.
    - Открывай! - крикнул он Забаве.
    Ярослав  чувствовал  себя  молодым  и сильным, как олень в непроходимых
пущах.  Звонкая  сила  струилась  у него в каждой жилочке. Не было никого на
свете. Только он и эта девушка - словно божий дар и бессмертный грех!
    - Несите  еловые  ветки!  - крикнул он варягам и посадниковым ловчим, а
Забаве велел: - Разводи большой огонь! Костер! Побольше огня!
    Он  смело  разрезал  шкуру  убитого  зверя, умелыми движениями принялся
свежевать  тушу.  Пахло  хвоей  от  подстилки,  сделанной  варягами,  а  ему
казалось,   что   это  запахи  Забавы.  Варяги  принялись  разводить  костер
посредине  хижины,  шипела  вода на мокрых дровах, гусю стлался едкий дым, а
перед  взором  Ярослава  из  этого  дыма  вставал  образ девушки, до поры до
времени  находящейся  где-то  в  противоположном  углу.  Дрова  разгорелись,
Коснятин  велел  принести  бочоночек,  полный  крепкого  меду,  достал из-за
голенища  окованный серебром рог, первому поднес князю, но тот плечом указал
на  Забаву,  девушка  отказываться  не  стала,  осушила  рог,  обтерла губы,
сказала:
    - Вкусно.
    Дрова  трещали,  пламя  взвивалось  до  самого  потолка, в хижине стало
светло,  выпили,  чтобы  согреться, и князь, и Коснятин, и варяги, и ловчие,
перепало  и Пеньку. Ярослав быстро разделывался с оленем, Забава, отойдя еще
дальше,   расчесывала   простым  деревянным  гребешком  волосы,  они  пахли,
наверное,  дождем,  лесом,  чистотой  и еще чем-то, чем только могут пахнуть
волосы   такой   небывалой   девушки.   Князь   добрался   уже   до  оленьих
внутренностей,  его  руки натыкались на комки загустевшей крови, прикасались
пальцами  к  теплому,  скользкому, страшному в прикосновении, потом небрежно
выкладывал  внутренности  на  подставленную  Пеньком большую глиняную миску,
вырезал  из  туши  самые  сочные  куски  и  передал  их Забаве, причесанной,
умытой,  свежей,  в  сухой полотняной сорочке, умело подоткнутой так, что не
мешала   она   двигаться  и  одновременно  открывала  всю  привлекательность
девичьей  фигуры.  Коснятин  наливал  меду еще и еще, Забава с помощью Торда
принялась  жарить  оленину  на  огне.  Ярослав  заканчивал  свою  тяжелую  и
хлопотную  работу,  теперь  у  него  была  возможность  чаще посматривать на
девушку,  видел  ее крепкую, словно точенную из тяжелого драгоценного дерева
фигуру,  ее  обнаженную до локтя руку, упруго-мягкую и одновременно сильную,
сердце  у  него  сжималось  при  виде  пламенных отблесков на лице Забавы; с
каждой  минутой  он становился моложе и моложе, вконец одуревшим, ошалевшим,
а  тут  еще  Коснятин  -  то  ли  захмелев, то ли прикидываясь захмелевшим -
развалился  на  зеленых  еловых  лапах возле огня, подставлял к пламени свои
дорогие сапожищи, так что из них заклубился пар, и затянул сочным басом:
               Ой, лада, покажись,
               В красно платье не рядись...
    Пенек,  ощерив  желтые  зубы,  задиристо  подхватил неожиданным для его
малого тела звонким голосом:
               Чтобы нам была сполна
               Прелесть девичья видна!
    А  потом они уже вдвоем, посадник и простой княжий холоп, с выкриками и
похлопыванием дотянули свою припевку до конца:
               Ох, не та нам милей,
               У какой подол длинней,
               А та дорога,
               Что обличьем не строга!*
    ______________
    * Переводы стихов С.Семченко.
    Пели  про  князя - знал это и он, и все, кто был в хижине. Да и Ярослав
не  делал  тайны  из  своего  увлечения.  Пока  его  спутники горланили свою
припевку,  он  с  окровавленными руками, усталый и вспотевший от непривычной
работы, подошел к Забаве, наклонился к ее уху, спросил:
    - Поедешь со мной сегодня?
    - Куда?   -   Она   не   повернулась   к   нему,  продолжая  пристально
всматриваться  в  огонь,  шевелила  рожны, на которых жарилась оленина, в ее
голосе не было ни удивления, ни испуга, ни даже любопытства.
    - Со  мной,  -  повторил  он,  еще и сам толком не ведая, куда и как он
повезет девушку.
    - А  эти?  -  Глазами  она  указала на куски мяса, шипевшие на огне, но
князь понял, что речь идет о посаднике и всех находящихся в хижине.
    - Не обращай внимания, - сказал он небрежно.
    - А я обращаю, - ответила она. - Отойди. Мясо подгорит.
    - Так как? - Он не отходил.
    - Сказала же. В другой раз.
    - Я  не  могу.  - Коснятин и Пенек умолкли, и князь мысленно умолял их,
чтобы  они  затянули  еще  какую-нибудь глупость, лишь бы только заполнилась
звуками  страшная  тишина, воцарившаяся в хижине после прекращения их пения.
Тут не то что слово, - каждый вздох был слышен.
    И Коснятин, словно угадав желание князя, затянул новую песню:
               Чтоб задержать тебя, мой ладо,
               Сплету я из рубахи путо,
               Из злата пояса - ограду...
    - А  не  можешь,  так что же ты за князь, - выставила она в его сторону
плечо так, будто стремилась отгородиться от Ярослава.
    - Один не могу. Тяжело мне одному. Князю всегда тяжело. Во всем.
    - Вот уж хлопоты - князем быть! - Она засмеялась.
    Ярослав  совсем  близко  увидел  ее  нагретую огнем щеку, непреоборимое
желание  нежности  залило  его  душу, из мрачнейших закоулков сердца исчезло
все  злое  и недоброе, он наклонился к этой щеке и несмело, будто мальчишка,
прошептал:
    - Только прикоснуться к твоей щеке.
    На  них  смотрели  все,  кто  был  в хижине. Коснятин перестал петь, но
князь  этого  не заметил. Он ничего теперь не слышал, кроме рева собственной
крови  в  ушах.  Пенек  равнодушно  щурился  на  дочь и князя, варяг Торд аж
приподнялся  и  приоткрыл  рот  от  неутолимого любопытства, даже молчаливый
Ульв  зашевелился  на своем ложе и, быть может, впервые в жизни пожалел, что
боги  лишили  его  великих предков песенного дара, потому что лучшего повода
для слагания величальной песни красоте и силе невозможно себе и придумать!
    Но  все  равно  князь  еще  сдерживал себя, он не кинулся на Забаву, не
смял  ее  в  каменно-крепких своих объятиях, он даже не отважился поцеловать
девушку,  а  лишь  провел усами по нежной щеке, весь встрепенувшись от этого
прикосновения,  и  отступил  в потемки, вытирая окровавленные руки о золотое
шитье своей одежды.
    Забава  выхватила из огня запеченное докрасна мясо, начала раскладывать
его  на  деревянных  мисках  перед  посадником  и варягами, которые сверкали
глазами  то  ли  на  еду,  то ли на девушку. А Ярослав не выходил из темного
угла,  стоял  там, охваченный удивительным равнодушием, ему не хотелось ни к
огню,  ни  к  еде  и  питью,  ни  даже  к  девушке, - щемящая опустошенность
охватила   его   сердце,   отвратительное  чувство  ненужности,  ничтожности
навалилось  на  него,  знакомое еще с тех давних лет детства, когда лежал он
одиноким калекой в душных княжьих покоях.
    Было  тогда так. Просыпался он иногда утром, а просыпаться не хотелось,
и  не  потому,  что  не  выспался, а просто - не хотелось жить дальше. Зачем
такая  жизнь?  От рождения был князем, но был ли им? И вообще, можно ли быть
князем от рождения и зачем? Кроме того, что же ты за князь, ежели без ног?
    Приходил   Будий,   сразу   улавливал   подавленность  своего  молодого
воспитанника, тормошил Ярослава, подбадривал его, покрикивал:
    - Эй,  княже, шевелись веселее, потому что скоро уже будем плясать! Уже
наши ноги вон какие крепкие! Еще немножко терпения - и готово!
    А  малыш лежал и думал: ну и что? Даже если и встанет он на ноги? Будет
ездить  верхом  на  коне?  Станет  ли  он  от  этого  счастливее? Докажет ли
кому-нибудь,  что  он  от  рождения  в самом деле князь и в самом деле имеет
право  карать  и  миловать,  властвовать,  держать  в руках людские судьбы и
людские  души?  Разве может родиться человек с такими правами? Кто может ему
дать  такое  право?  И почему? И зачем? Ведь люди все одинаковы, только есть
веселые,  счастливые,  здоровые,  а  есть  несчастные, немощные, как вот он.
Какой же из него князь и какой властелин?
    - Пошел  прочь!  - кричал он на Будия, отворачиваясь к стене, зарываясь
в мягкие беличьи одеяла. - Убирайся, а то велю срубить твою глупую голову!
    Такие  приступы  повторялись  и  в дальнейшем, были тяжелев и легче, но
всегда одинаково болезненные, непостижимые. Так было и на этот раз.
    - Княже,  иди  к  нам, отведай оленины, - расслабленным от тепла и меда
голосом  позвал  Коснятин.  -  Эта  девка  умеет  жарить  оленину, как никто
другой.  Потому  что  отец у нее - Пенек, а этот человек разбирается в дичи.
Просим, княже.
    Ярослав  хотел  сказать посаднику что-то резкое и грубое, но удержался,
прикусил  губу,  молча  пошел к двери, и казалось ему, что ступает нетвердо,
что  в  ноги  возвратилась  давняя  болезнь,  он  покачнулся  и вынужден был
опереться о косяк, чтобы не упасть. С огромным трудом вышел из хижины.
    Никто  не  осмелился  задерживать его. Только Забава, когда Ярослав уже
прикрыл  за  собой  дверь,  схватила кожаный плащ князя, сушившийся с другой
стороны  костра,  и  как  была  -  босиком,  в  одной сорочке - метнулась из
хижины.
    - Княже, плащ забыл! - крикнула она в густой дождь.
    Ярослав  вышел  из-за  водяной стены, так, будто ждал Забаву, и потянул
руку за своим убором, не проронив ни слова, не сдвинувшись с места.
    - Глуп еси, княже! - засмеялась Забава и исчезла в теплой хижине.
                                 Год 1014
                         

ЛЕТО. БОЛГАРСКОЕ ЦАРСТВО


                                                         Толи не будет межю
                                                      нами мира, оли камень
                                                   начнеть плавати, а хмель
                                                            почнеть тонути.
                                                           Летопись Нестора
    Даже  царства  имеют  свои судьбы - счастливые или несчастные, а люди и
тем  более.  Если  бы  тому  мальчику,  который  плакал  когда-то на темной,
развезенной  дождями  дороге,  сказали,  как  далеко  очутится он с течением
времени  от  родной земли, он ни за что не поверил бы сам, да и вообще никто
не  поверил  бы  в  это.  А  теперь  вот  назывался  он  Божидаром и сидел в
монастыре  "Святые  архангелы"  над  украшением  дорогих  пергаментных книг,
овладев  этим  умением  всего  лишь за два года, что само по себе было вещью
неслыханной.  Вот почему и прозвали его Божидаром, потому что только от бога
могло найти на человека такое небывалое умение.
    Он  попал  в  монастырь,  будто  в  стоячую  воду,  перед  тем  изрядно
натерпевшись  в  блужданиях  по  чужим  землям  с купеческими обозами. Князь
Владимир  все-таки отдал тогда в Радогосте хлопца жадному пьянчуге Какоре, и
Сивоок  оказался  среди самых униженных робов купца. Он должен был тащить на
себе  возы  в  гиблых  местах, где застревали кони; в чужие города, где дань
бралась  с  воза,  хитрый  Какора  велел вносить товары на плечах; в тяжелых
странствиях  годы  сплывали  медленно  и  однообразно,  несколько раз Сивоок
пытался  бежать, но Какора ловил его довольно легко, потому что всюду знали,
что  купец  даст  за своего роба хорошее вознаграждение, и не успевал Сивоок
проспать  хотя  бы  одну  ночь  на свободе, как снова, связанный и избитый в
кровь,  оказывался  в  ненавистном  обозе.  Между  Какорой  и  Сивооком  шло
безмолвное   состязание:   кто  кого?  Быть  может,  благодаря  именно  этой
многолетней  схватке  произошли  большие  изменения  и  в характере Сивоока.
Нелюдимость  сменилась  разговорчивостью, сдержанность - буйством, мрачность
-  веселостью.  Так, будто Сивоок перенимал все лучшее, что было в характере
его  заклятейшего  врага - Какоры, и уже мог теперь не только передразнивать
купца,  не  только,  зля  своего  хозяина,  перепить  его  иногда, не только
поскоморошествовать  в  побасенках, но и в самом деле развеселить мрачнейшую
душу, подбодрить шуткой, как говорится, завить горе веревочкой.
    Какора  мечтал  о  том,  чтобы обмануть всех купцов, какие только есть.
Мало  ему было выездов в чехи и в угры, мало было плавания по Днепру, Дунаю,
вдоль  берега  греческого  моря мимо Варны, Мессемврии, до самого Царьграда.
Он  еще  решил  сушей  добраться до далекого Солуня - первейшего соперника в
торговле  с  Константинополем  -  и  вот так, не заходя в столицу ромейского
царства,  прямо  от Мессемврии, перегрузив свой товар с лодей на возы, повел
обоз по большой приморской дороге, ведшей от Царьграда к Солуню.
    Сивоок  уже  и  до  этого  множество  раз  видел горы, но были они либо
слишком  далеко,  либо  щедро  заселены  людьми, а где люди, там действовало
Какорино  золото-серебро,  поэтому  для  побега должен был искать что-нибудь
другое,  а  что  именно  -  не ведал толком, перепробовав и степь, и пущу, и
камень.  Но таких диких гор, таких сожженных солнцем земель, такого безлюдья
еще  не  видел  никогда  и потому твердо решил, что убежит наконец от Какоры
хотя  бы  здесь,  и  убежит  навсегда. Даже умереть от голода и жажды в этих
поднебесных,  белых  от зноя горах считал большим благом, чем глотать пыль в
осточертевшем   обозе,   смотреть  на  ненавистную  могучую  фигуру  Какоры,
монотонно  покачивающуюся  на коне, слышать его безумолчное глуповатое пение
про теплых жен и крепкие меды.
    ...Они  переправились  через  речку  Хебар*,  пошли вдоль моря, которое
болгары  прозвали  Белым**,  то  есть  красивым,  ласковым,  ибо  так  у них
называлось  все  самое  теплое  и нежное; они постепенно углублялись в горы,
белая  (не  ласковая,  нет!)  пыль  стояла  над дорогой днем и ночью, солнце
немилосердно   жгло   все   живое  и  мертвое,  был  месяц  зарев***,  месяц
безжалостного  зноя,  на  горных  дорогах  встречались лишь отряды ромейских
воинов,  которым  срочно  нужно  было  перебраться из одного места в другое,
одинокие  странники,  местные  жители  на  терпеливых ослах, что же касается
купеческих  обозов,  то  Какора  здесь  почти  не  имел  соперников, ибо все
отдавали   преимущество   морю,   плыли   в  Солунь  на  лодьях,  разве  что
какой-нибудь  слишком  хитрый  купец  пробирался  в Адрианополь, дабы первым
попасть  на  великий  собор,  который  ежегодно  происходил  в городе в день
успения  богородицы,  или  же  встречали  они  небольшие обозы с товарами из
Мосинополя.  В  самом  Мосинополе были торги, песни, музыка, грех бы взял на
душу  каждый,  кто  бы там не задержался, но на Какору иногда находило бычье
упорство;  ему  нравилось  поступать вопреки здравому смыслу, и вот его обоз
снова  тянется  в  горы,  снова  вокруг  - раскаленный камень и безжалостное
полынно-седое  небо,  и  перемолотая  тысячами колес, перетоптанная тысячами
ног,  перевеянная всеми ветрами едкая белая пыль, от которой нет спасения ни
днем  ни  ночью,  а  дорога еще пустыннее, потому что сейчас как раз вершина
месяца  зарева,  когда все живое прячется в тень, и лишь ящерицы переползают
через  широкую  кремнистую  дорогу,  да  высоко  в  небе плавают равнодушные
горные птицы.
    ______________
    * Хебар - византийское название реки Марица.
    ** Белым морем болгары называют Эгейское море.
    *** Зарев - август (древнеболг.).
    От  жары  обалдевали  люди,  едва  передвигались кони, ослы шли понурив
головы,  натужно  скрипели  возы,  будто  в  предсмертном  издыхании,  будто
допытываясь   у   толстого  всадника,  покачивающегося  на  высоком  жеребце
впереди: чего он хочет, какой прибыли, какой еще славы?
    А  поскольку  Сивоока  волновала  только  собственная свобода, то он не
стал  ожидать,  чем закончится безумный поход за купеческим счастьем, выбрал
самое  пустынное место и еще с вечера, чтобы за ночь успеть как можно дальше
отбежать от Царьградской дороги, подался направо, в горы.
    Хотя  взбирался без передышки целую ночь выше и выше, наутро оказалось,
что  висит  чуть  ли  не  над самой дорогой, отчетливо видел, как извивается
средь  белой пыли Какорин обоз видел двух повстречавшихся им крестьян-ромеев
на  ослах,  еще  дальше, догоняя Какору, спешил, пока не раскалилось солнце,
со  стороны  Мосинололя  небольшой  конный  отряд  ромейской легкой конницы,
вокруг  себя  Сивоок  видел  только голый камень, безнадежно серый, сразу же
после  восхода  солнца  раскаленный  до предела, некуда было скрыться, не за
что  было уцепиться не то что рукой - глазом даже! Ему стало страшно, был он
словно  распят  на  серой  каменной  стене,  выставленный и солнцу, и людям,
объединившимся  против  него  во  вражеский союз, чтобы обессилить, поймать,
уничтожить.  Притаился  за выступом скалы, боясь, что с дороги его заметят и
Какора  пошлет  погоню  или  же  и сам начнет взбираться за беглецом, но все
прошло  благополучно,  обоз,  извиваясь  змеей,  двигался  дальше  и дальше,
скрываясь  за поворотами дороги; звонкая тишина окружала Сивоока все плотнее
и  плотнее,  он  выбрался  на  более ровный выступ, окинул взглядом каменное
царство,  которое ему принадлежало теперь (а может, это он принадлежал ему),
и упрямо покарабкался выше.
    Вокруг   была   свобода.  Быть  может,  впервые  с  момента  совместных
странствий с маленьким Лучуком.
    Его  странствия  длились  долго.  Пробирался в горы, тяжело и медленно,
издалека  замечал  редкие  людские поселения, старался держаться в сторонке,
питаясь  случайно  пойманной  птицей  или  рыбой,  которую  щедро дарили ему
горные  речки,  только,  к сожалению, речек попадалось слишком мало, и более
всего  страдал Сивоок от жажды, потому что иногда по одному и даже нескольку
дней  не  имел  во  рту  ни  глотка  воды. Однажды напали на него грабители,
навалились  на  него, когда он спал у ручья, начали душить, было их трое или
четверо,   они  мешали  друг  другу,  -  видимо,  не  имели  предварительной
договоренности,   как   действовать,  и  это  спасло  Сивоока.  Он  разметал
насильников  и,  пока  они  опомнились  и  достали  оружие, успел скрыться в
темноте, а уж бегать он умел и от бога и от дьявола!
    Шел  наугад,  обеспокоенный  одним  лишь:  чтобы  попасть  к  болгарам,
болгары  ведь добрые люди, свои братья, не выдадут его никому, ибо никого не
боятся.  Одежда его изорвалась в лохмотья, а сам он обессилел до предела. Он
не  мог  знать,  добрался  или  не  добрался  в Болгарию, потому что в конце
концов  попал в такую непроходимую чащу, что уже не то что человека, но даже
и зверя не замечал.
    Леса  становились  гуще  и гуще, - видно, где-то неподалеку должна была
быть  большая  река,  однако  Сивоок  шел  уже  много дней, а речки не было,
иногда  сквозь камень пробивался ручеек, который сразу же и исчезал в камне,
адская  духота  стояла  в  лесах;  дошедший  до отчаяния Сивоок молил богов,
чтобы  послали  ему  даже  врага,  хотя  бы  маленькое  людское  жилище, ему
казалось,  что  он  пересек  все  Болгарское  царство с юга до самого Дуная,
никого не встретив, никого не увидев.
    К  берегу  реки он вышел совершенно неожиданно, да еще и оказался сразу
под  крутой  стеной,  сложенной  из огромных каменных глыб. И хотя стремился
перед  этим  к  людскому  очагу,  невольно попятился назад в заросли, сделал
огромный  крюк, прежде чем отважился снова выйти к реке, чтобы испить воды и
издалека посмотреть на неожиданное в этом диком краю укрепление.
    И  когда,  упершись руками в круглые голыши, склонился над водой, - еще
не обмочив даже губ, услышал совсем близко позади негромкое:
    - Чедо!*
    ______________
    * Чедо - хлопче (болг.).
    Он  оглянулся,  но  никого  не  увидел. Подумал, что негоже ему бояться
первого встречного, снова наклонился над водой, начал пить.
    - Чедо!  -  снова  послышалось  позади  него.  -  Хей, Божидар! На тебе
думам!*
    ______________
    * Хлопче! Эй, Божидар! Тебе говорю! (болг.)
    Сивоок   вскочил   на  ноги,  повернулся  к  дереву,  откуда  отчетливо
доносился  человечий  голос,  приготовил  заостренную  палку,  служившую ему
оружием.   Из-за   дерева  вышли  два  до  смешного  бородатых  человека,  в
грубошерстных  темных  плащах,  подпоясанные  широкими  кожаными ремнями, за
которыми у обоих посверкивали топоры с длинными топорищами.
    - Защо  се  плашиш?*  -  улыбаясь  в глубочайшей глубине своей дремучей
бороды, ласково спросил один из них.
    ______________
    * Чего боишься? (болг.)
    Так  Сивоок  оказался  среди  братии  монастыря "Святые архангелы". Два
инока  -  Демьян  и Константин, а проще Тале и Груйо - вышли в то утро в лес
нарубить  дров  и встретили там бродягу-руса. Назвали его Божидаром, считая,
что  послал юношу к ним сам бог, а потом игумен монастыря Гаврила еще больше
удивился   меткости  этого  имени  для  Сивоока,  когда  увидел,  как  легко
усваивает  русич  болгарскую  и  ромейскую  грамоту,  а  еще легче - великое
умение  украшать  книги  и  писать  иконы,  умение, которое дается людям так
редко и дается уже впрямь самим богом.
    Сивоок  не знал: в самом ли деле это врожденный дар или вспыхнули в нем
необычные способности, вызванные отчаянием.
    Ибо бежал из одной неволи, а попал в неволю тройную.
    Первая  неволя - монастырь, мрачнейшее сердце замерло бы от одного лишь
взгляда  на эту суровую обитель. Горы, леса, непроходимые дебри. Вид здесь -
словно   бы   от  сотворения  мира:  вздыбленные  громады  камней,  извечная
взъерошенность  деревьев, черные громы вод в пещерах и пропастях. А над всем
этим,  в каменном поднебесье, скрытый за непробиваемыми, невесть кем и когда
сложенными  из  серых  гранитных глыб высоченными стенами, - жалкий лоскуток
земли,   шершавые   окаменевшие   кладбищенские   кипарисы,   длинные   ряды
выдолбленных  в  материковой  стене гнезд-келий. Кельи громоздились одна над
другой  не"  сколькими этажами, так что становилось страшно от одной мысли о
человеческом  существовании  в  самых высоких норах, но потом ты убеждался в
ошибочности  своего  первого  впечатления, ибо монастырь был расположен так,
что  здесь  в самую страшную жару веяло горной прохладой, а когда кто-нибудь
умудрялся  еще  хотя  бы  капельку  подняться  над уровнем этого пристанища,
выдолбив  для  себя  келью  над остальной братией, то имел возможность самым
первым   встречать  прохладные  потоки  благословенного  болгарского  белого
ветра, которого так не хватало человеку внизу.
    Сивоок  долбил для себя келью сам, ибо здесь напрасно было бы надеяться
на  готовое,  место  выбрал  самое  холодное,  как  и следовало пришельцу из
далекой  северной  страны.  Бил  камень  и забывал про несчастья, испытанные
доселе,  готов  был  днем  и  ночью не бросать тяжкую работу, лишь бы только
найти  забвение  и отдохнуть душой, но с первого же дня ему дали понять, что
в  "Святых  архангелах" существуют твердые правила, нарушать которые не дано
никому. Прежде всего эти правила касались молитв.
    Посреди   монастырского   дворика  стояла  старая  каменная  церковь  -
протатон.  Стук  в  огромную деревянную колоду созывал несколько раз в сутки
всю  обитель  на  молитву,  в  том  числе  и  в  полночь, когда слабый голос
человека  слышнее  всего  богу.  Непременной молитвой отмечался также восход
солнца,  которым  здесь  начинался  отсчет часов новых суток, хотя все равно
трудно  было  отрешиться  от  гнетущего  убеждения  в  том,  что время здесь
остановилось  навеки,  годы  не  исчисляются, часы не отмеряются, только дни
текут  за  днями  в  монотонности  молитв,  в непрестанности тяжелого труда,
который  часто  кажется  напрасным,  ибо  не  знаешь никогда, кому попадет и
попадет  ли  вообще  в  руки  пергамент,  над  которым склоняешься в течение
многих месяцев, а то и лет.
    Несколько   десятков   мужчин,  одичавших  и  душевно  очерствевших  от
одиночества.  Никогда  не  стриженные  головы,  волосы  собраны под скуфьей,
огромные  черные  и  рыжие бороды, лишь глаза поблескивают да выдаются носы.
Встречаясь,  иноки  взаимно  целуют  друг  другу  руки. Видимо, никто из них
никогда  не  изведал женского поцелуя, а теперь и вовсе не испытает его, ибо
в  "Святых  архангелах"  запрещено  появление  не  только  женщин, но вообще
какого  бы  то  ни было существа женского пола. Не может быть тут ни курицы,
ни  ослицы, братия не пьет молока, не ест яиц, горячая пища запрещена также,
чтобы   не  разжигать  тела.  В  монастырской  трапезной  на  стене  картина
Страшного  суда,  где  карают  грешников,  которые  объедались и опивались в
мирской  жизни.  Посреди  трапезной  -  амвон,  с которого один из иноков во
время  обеда  должен  читать  Священное  писание,  в  то  бремя  как  братия
торопливо  глотает  фасоль с оливками или овечий сыр с сухим хлебом; игумен,
сидящий  в  конце стола, может в любой миг зазвонить в колокольчик - и тогда
конец  обеду,  нужно  молиться,  и  никому нет дела до того, успел ли ты там
что-нибудь  перехватить,  выпил  ли  свой  стакан  вина,  единственную здесь
радость  для  многих, в особенности для тех, которые выполняют только черную
работу  и  никогда  не  будут  посвящены  в  высокое  искусство  создания  и
оформления книг.
    Сивооку,  который  даже в скитаниях на тяжелой работе при Какоре все же
привык  к  широкому  вольному  миру,  обитель "Святых архангелов" показалась
хуже  тюрьмы. Когда он малость пришел в себя с дороги, познакомился со всеми
монастырскими   регулами,  ему  стало  так  страшно,  будто  он  завтра  или
послезавтра  должен  был умереть и его похоронят вон там, за кипарисами, под
стеной,  на  крошечном монастырском кладбище, где виднеется один лишь крест,
а  потом,  через  несколько  лет,  откопают его кости, отделят от них череп,
ссыплют  в  длинный  дубовый  ящик  -  "костницу",  а  на черепе напишут над
глазными  впадинами  имя владельца и выставят рядом с другими в каплице. Что
напишут  -  Сивоок,  Божидар или Михаил? Потому что имел он теперь сразу три
имени, получил третье после принятия креста.
    Вот здесь следует сказать о второй неволе, в которую попал Сивоок.
    У  Какоры каждый мог иметь своего бога. "За богов ваших и грехи ваши не
отвечаю!"  - выкрикивал пьяный купец. Были у него христиане, были сторонники
бога  Иеговы,  были  мусульмане,  более  же  всего было таких, как Сивоок, -
язычников;  каждый  хранил  своих богов, придерживался своей веры, никому не
чинил препятствий, никто никого не принуждал принимать иную веру.
    Однако  в  "Святых  архангелах"  Сивоок  должен  был  принять  крест на
следующий  же день и без всяких колебаний и сопротивления, иначе он оказался
бы  за  воротами  монастыря,  снова  одинокий  и  бессильный среди одичавшей
пустыни, гор и лесов.
    Игумен  позвал  Сивоока в свою келью, посадил на самодельный деревянный
стул,  не  стал  удивляться, что русич до сих пор не сподобился крещения, не
спрашивал  о  его  желании,  а  только  изложил ему очень сжато неизбежность
всемогущей  новой  веры.  Христос  сказал:  "Идите  и  обучайте все народы".
Святой  Мефодий,  который  разнес  великое  учение по многим землям, однажды
направил  своего посланца к одному северному властелину и велел ему сказать:
"Хорошо  было  бы,  сын  мой,  если  бы дал окреститься добровольно на своей
земле,  в  противном  случае  будешь взят в неволю и вынужден будешь принять
крест на земле чужой, попомнишь мое слово".
    Еще  говорил  игумен,  но  это  уже  были  только повторения сказанного
ранее,  а  у Сивоока перед глазами стоял тот далекий тяжелый крест на первой
могиле  его жизни, на могиле деда Родима, и еще один крест - на монастырском
кладбище,  над  каким-то  горемыкой  иноком.  Вот  так  жил, метался по белу
свету,  где-то  сражался,  где-то  ел  и  пил,  случайно  поцеловал одну или
нескольких   женщин,  а  закончилось  все  тем,  что  оказался  между  двумя
крестами,  и  дальше  идти  некуда,  заперта твоя жизнь между этими мрачными
знаками,  ненавистными  и тяжкими, будто окружающие горы, которые придавили,
кажется, весь мир.
    И  вот  так,  страдая  в  безнадежности  ж безвыходности, принял Сивоок
крещение,  принял еще одно имя - Михаила, носил теперь под толстой шерстяной
рясой  на замусоленной ниточке кипарисовый крестик, была теперь у него новая
вера,  на  которую  мог опираться, как старик на посох, и надеяться, как тот
старик на крутую горку.
    Но  радостей  новая вера не принесла, дала она лишь подавленность духа,
воспринималась  как  тяжелейшая,  наверное,  неволя,  и,  быть  может, чтобы
забыть  эту  неволю,  отбросить  ее,  так отважно и легко углубился Сивоок в
новое  для  него  дело - украшение книг и писание икон на деревянных досках,
открыл  в  себе  способность, рожденную ненавистью, тогда как игумен Гаврила
обусловливал это просветлением заблудившегося тавра.
    Что  же касается неволи третьей, то угнетала она не одного лишь Сивоока
и  обитателей  "Святых  архангелов", а все Болгарское царство, о чем следует
рассказать особо и более подробно.
    Издавна  уж  так  повелось,  что  в  мире  существуют два самых больших
государства,  и  главное  чувство,  господствующее  между  ними,  - глубокое
недоверие  и  тяжкая  вражда,  будто  между  библейскими  братьями  Каином и
Авелем.  Любые  сравнения  рискованны,  но  можно  все же решиться применить
сравнения.  Болгария  и  Византия  длительное время были именно такими двумя
враждующими   великанами.   Ромеи   еще   в  седьмом  веке,  при  императоре
Константине  Погонате, были позорно изгнаны с берегов Дуная, унаследованного
Византией  от  римлян,  и даже вынуждены были платить дань болгарскому царю.
Когда   двое  дерутся,  почти  всегда  появляется  третий,  который  сначала
присматривается  к  схватке,  чтобы  потом  выступить  в роли торжествующего
пожинателя   плодов   победы.   Так   и   во   время   почти  трехсотлетнего
противоборства  между  Византией и Болгарией за морем возникла новая могучая
держава   -   Русская,   но  она  была  далеко  по  сравнению  с  болгарами,
располагавшимися  на  берегу  Черного  моря  и чуть ли не под самыми стенами
Царьграда,  поэтому  византийские  императоры  попытались  склонить  русских
князей  к совместным действиям против болгар, и им это даже удалось сделать,
и  князь  Святослав,  непобедимый  в  те  времена  воин, захватил болгарскую
столицу  Преслав,  изгнав  оттуда  тщедушного  царского сына Бориса, который
заботился  не  столько  о величии своего царства, сколько о сохранении своей
власти  и  налаживании  отношений  с  боярами  -  боилами  и  кавханами.  Но
получилось  так,  что  Святослав,  сам  того не ведая, оказал вдруг Болгарии
величайшую  услугу, благодаря которой болгары снова возвратили свое величие.
К  тому времени в Преславе, в глубокой темнице под башней-тюрьмой, сидел уже
много  месяцев  храбрый  комитопул  Самуил,  брошенный туда Борисом без суда
якобы  за  сговор против богом данного царя Болгарии. Самуил, а также Давид,
Моисей  и  Аарон  были  комитопулами,  то  есть  сыновьями комита (правителя
по-ромейски)  Охридской  области*.  Николая  Мокрого. Уже Николай Мокрый был
вельми  храбрым  воеводой,  а его сыновья выросли еще более храбрыми и после
смерти  отца,  унаследовав  каждый  свой  город,  стали  открыто возмущаться
нерешительностью  царских  сыновей Бориса и Романа. Распространились слухи о
том,  что  Борис  -  незаконный  царь,  что нужно было бы избрать достойного
царя,  имелся  в  виду,  возможно,  хоть Роман, которого прозвали Скопцом за
слишком  уж  голый  подбородок,  но  у  Романа  не было в достатке того, что
называется   разумом  или  государственной  мудростью,  -  черт,  которые  у
царствующего  брата его Бориса отсутствовали вовсе, зато Борис в избытке был
наделен холодной жестокостью и душевной черствостью.
    ______________
    *  Автор  хотел  бы напомнить читателю, что речь в данном случае идет о
древнем  Болгарском  царстве,  которое  не следует отождествлять с Болгарией
современной,  точно  так  же, как, например, никто не ставит знака равенства
между  Киевской  Русью  и  Россией  современной.  Как  Русь  Киевская  стала
исторической  колыбелью  трех  братских  народов  -  русского,  украинского,
белорусского,   так   и  Болгарское  царство  времен  Симеона  и  Самуила  -
болгарского  и  македонского.  Современнику  непривычно читать, что столицей
Болгарского  царства  когда-то  были,  скажем, Охрид или же Обитель, которые
сегодня  принадлежат  одной  из  югославских  республик - Македонии (Обитель
теперь  называется  Битоль),  но  следует  помнить,  что  речь  здесь идет о
временах,  отстоящих  от  нас на целое тысячелетие. Это историческое прошлое
двух народов - болгарского и македонского. (Прим. автора.)
    Самуил  с  несколькими  своими верными людьми тайком приехал в столицу,
но  там был узнан и брошен в подземелье с жестоким повелением "не показывать
узнику  дневного света". Так бы и сгнил там отважный молодой комитопул, если
бы  в  одну  из  зимних  ночей  не  подошли к стенам Преслава могучие воины,
которых  болгары  называли  тавроскифами, и со страшными криками не пошли на
штурм.  Вооружены  они  были тяжеленными, в полтора раза более длинными, чем
виденные  до сих пор, мечами, длинными копьями, которые не ломались от самой
большой  тяжести,  а  в  левых  руках  несли щиты величиной с двери царского
дворца.
    Они  взяли  столицу  одним  натиском,  еще  в  ту же самую ночь развели
костры  на  улицах  Преслава  и  спокойно ужинали, ужинали так неторопливо и
вкусно,  что  трапеза их затянулась, собственно, до завтрака, а тем временем
из  города  бежал  кто  мог,  иные  прятали  свои богатства или пользовались
случаем  и  набивали  себе  сумки или же просто животы, - добродушные русичи
никому  не  мешали, они просто отдыхали после изрядной работы, сам князь был
среди  них  и велел никуда не спешить, ибо вокруг уже зима, поэтому, видимо,
лучше   остаться  здесь,  в  этом  великом  и  богатом  городе,  и  спокойно
перезимовать.
    Самуил  бежал  из  башни  в ту же ночь. У него не было сил выбраться из
подземелья  -  его  вывели под руки, ему нашли коня и, чуть ли не привязав к
седлу,  поскорее  выпроводили  из  Преслава,  чтобы  ехал  к  своим братьям,
набирался сил.
    Потом  было  несколько  тяжелых лет для Болгарии. Хотя Святослав отошел
за  Дунай,  но  ромеи  заняли  отвоеванные  им  земли,  распространились  по
Болгарской  земле,  словно эпидемия, разорвали страну на две части, захватив
все  восточные  области,  все  морское  побережье  и придунайские земли. Вот
тогда   и   поднялись   против   Византии   западные   болгары  во  главе  с
братъями-комитопулами  Давидом,  Моисеем, Аароном и Самуилом Мокрыми. Такого
еще   не   видывала   Болгарская   земля:   шли   мужчины,   женщины,   даже
несовершеннолетние  дети, вооружались кто чем мог, шли без всякого призыва и
понукания,  нагоняя  страх  не  только  на ромеев, но и на собственных бояр,
продавшихся  врагу  ради  личной  выгоды. Перепугались и сыновья болгарского
царя  Петра  -  Борис  и  Роман,  бегством хотели спасти свою жизнь и ничего
лучшего  не  придумали, как бежать в Византию, но на горном перевале Бориса,
переодетого  в  ромейскую  одежду,  убил  болгарский  лучник,  приняв его за
врага, а Романа вернули на родную землю и провозгласили царем.
    Царей  и  императоров часто называют: Великий, Храбрый, Справедливый, -
но  такие  имена  даются  подхалимами,  лизоблюдами,  поэтому история если и
сохраняет  их  в  дальнейшем, относится к ним с известной долей скептицизма.
Зато  если  уж  дает  имя своему властелину народ, суждено ему быть вечным и
будет   оно   характеризовать  его  более  исчерпывающе,  чем  все  описания
придворных  летописцев  и  славословия  наемных историков. Правда, прозвища,
даваемые  народом,  в большинстве своем имеют характер негативный, но тут уж
ничего  не поделаешь: правда всегда жестока. Звучат эти имена приблизительно
так;  Кровавый, Скупой, Паскудный. Могут наименовать короля Красивым, но так
и  знай,  что король этот был безобразным. Если уж нарекут Святым, то читай:
Дьявол.  Царь Роман был прозван Скопцом, и касалось это, вероятно, не только
его  внешности, но и характера, которым не отличался, точнее, и вовсе его не
имел.  И  хотя он именовался царем всех болгар, власть была в руках отважных
братьев-комитопулов,  которые не жалели жизни ради освобождения родной земли
от ромеев.
    В  ожесточенных  боях  погибли два брата - Давид и Моисей, а между теми
двумя,  которые  остались,  непременно  должен  был  разыграться  спектакль,
отрежиссированный  еще  тем  неизвестным,  но гениальным режиссером, который
создавал когда-то библейскую главу про Каина и Авеля.
    Старший  из  этих  двух  комитопулов - Аарон, имевший под своей властью
Средец*  с  окраиной,  решил,  что  именно  он,  а не самый младший, Самуил,
должен  выступить  первым  претендентом  на  царский престол. А поскольку он
ничем  не  мог  засвидетельствовать  своих  преимуществ  перед  Самуилом: ни
личной  отвагой,  ни  любовью  к  родной  земле,  ни необычайными качествами
человеческими,  -  потому  и  решил искать поддержки не где-либо, а у самого
византийского  императора.  Запутанное  и  злое  было это дело. Византийский
император  Василий  II  Македонянин,  который  со  дня  своего вступления на
престол  имел множество хлопот с подавлением бунта полководца Варда Склира и
с  придворными  интригами  первого министра евнуха Василия, не мог выступать
против  Болгарии  открытой  войною и прибег к войне тайной. Имея всюду своих
доносчиков,  он  вскоре  узнал, что Самуил, в сущности, покинул свою столицу
Охрид,  дабы  не  видеть  опостылевшей  жены  Агаты,  и большую часть своего
времени  проводит  на  Преспанских озерах рядом со своей любовницей Беляной,
для  которой  на  одном  из  островов  Малого  Преспанского озера велел даже
соорудить  городок  и  церковь.  Император подослал к Самуилу из Италии двух
опытных  зодчих,  увлек  его  строительными  делами настолько, что Самуил на
много  лет  оставил  военные  походы и возвел на Малом озере целый город под
названием  Преспа и перенес туда свою столицу. Конечно, человек не может всю
жизнь  посвятить лишь одной какой-нибудь страсти, в особенности же если им с
детства  овладела  ненависть  к врагам родной земли, поэтому Самуил все-таки
опомнился  своевременно  и  снова  пошел  на ромеев, взял Фракию, Македонию,
околицы   Фессалоник,   Фессалию,   Элладу,  Пелопоннес,  большую  ромейскую
крепость  Ларисса,  затем  освободил  всю Дунайскую Болгарию, за исключением
отдельных городков во главе с византийскими топархами.
    ______________
    * Средец - теперь София.
    И  так  проходил  год  за  годом,  лето  шло  за летом. И нужно же было
Сивооку   в   своем  непреоборимом  стремлении  к  свободе  попасть  на  эту
измученную  землю,  которая  в  скором  времени  должна  была превратиться в
сплошную огромную неволю, быть может, самую большую в тогдашнем мире.
    Тот, кто хочет слушать историю, должен вооружиться терпением.
    Весной  тысяча  четырнадцатого  года  верные  люди донесли Самуилу, что
этим  летом  следует  ждать  василевса.  Ромеи  могли войти в Болгарию двумя
путями:  из  Адрианополя  на  Пловдив,  через  Траяновы  ворота,  или  же из
Мосинополя  и  Солуня у реки Струмешница и дальше, через Рупельский перевал,
между  Беласицей  и  горой  Сегнел.  Траяновы  ворота  для  Василия навсегда
оставались  местом  позора,  он  каждый  раз  избегал их, видимо, должен был
обойти  их  и  на этот раз. Поэтому Самуил решил ждать ромеев в Струмице, за
Рупельским  перевалом.  Вновь, как и во все предыдущие годы, у василевса был
значительный  численный  перевес.  Василий  собрал  семьдесят  тысяч воинов,
тогда  как  у Самуила насчитывалось едва ли около сорока тысяч. Вновь каждый
из  них  избрал  присущий  для  него  способ действия: Василий лез напролом,
уверенный  в непобедимости своей силы, а Самуил брал умом и хитростью. Он не
стал  запираться  в  заоблачной  твердыне  Струмице,  не  отважился  выйти в
Серское  поле, чтобы дать окончательный бой византийцам, поскольку знал, что
речь  идет  не  о  его собственной чести как полководца и не о царской славе
или  хвале,  а  стоит  за ним целое царство, стоит Болгария, за которую пали
его  братья  Моисей  и  Давид, он сам казнил родного брата Аарона, Болгария,
которой  он  отдал  семьдесят  лет своей жизни, которую довел до величайшего
могущества,  а  теперь  должен  был  либо  все  потерять,  либо  же с честью
отстоять.
    Самуил   выбрал  наиболее  удобную  теснину  между  горами  Беласица  и
огражден  по  течению  реки Струмешница и велел строить между двумя хребтами
высокую   непробиваемую   стену   из  огромных  каменных  глыб.  Это  ущелье
называлось  Ключ,  или по-ромейски - клисура Клидион. Кто хотел проникнуть в
Болгарию,  непременно  должен  был  пройти через Клидион, а пройти теперь не
мог  тут  никто,  потому  что клисуру пересекала чудовищная стена, которую с
другой  стороны  охраняли  по  меньшей  мере  двадцать  или  тридцать  тысяч
болгарских  воинов,  на  стене  горели  неугасающие  костры, в медных котлах
клокотала   смола   и  масло,  на  площадках  возвышались  горы  камней  для
катапульт,  в  хорошо  оборудованных  укрытиях  затаились умелые стрельцы со
скорострельными кутригурскими луками*.
    ______________
    *   Луки,   принадлежавшие   одному   из   древнеболгарских   племен  -
кутригурцам,  имели  необычайно  тугую  тетиву,  поэтому  нужно  было быстро
стрелять  из  них, а это могли делать только опытные, меткие стрелки. (Прим.
автора.)
    Василий  знал  о  преграде  в  клисуре  Клидион,  но не повернул назад,
упорно  продвигался  к месту, где ждал его Самуил. А тем временем болгарский
царь  послал  трехтысячный  полк во главе с воеводой Несторицей в тыл ромеям
под   Солунь,  чтобы,  применяя  свой  давнишний  способ,  отвлечь  внимание
василевса,  напугать  его  возможностью  окружения,  разделить  византийские
силы.
    Битва  под  Солунем  и  в теснине Ключ началась одновременно. Император
сначала  послал  под  стену трубачей с глашатаями, чтобы предложить болгарам
открыть  ворота  и  впустить ромеев, но на стене не стали слушать глашатаев,
оттуда полетели камни, раздался свист и выкрики.
    - Виждате,  виждате  ли  това  нещо?  -  показывая  огромный меч, ревел
какой-то  богатырь,  обращаясь  к  ромеям.  -  Ще  изтърбуша  с  него  вашия
васелевск като шопар!*
    ______________
    * Видите ли это? Располосую императора, как вепря (болг.).
    Император,  чтобы  разжечь  свое войско, сам подъехал поближе к стене в
сопровождении  молодых  протокелиотов  и седых спафариев, был, как и всегда,
закован  в  темное  железо,  только  посверкивали белым золотом бесчисленные
царские  инсигнии  на нем, да еще у белого императорского коня хвост и грива
окрашены  были  персидской  хной  под  багрец,  чтобы напоминать царственные
краски, присвоенные василевсу.
    - Ти  си  копиле  й  майка  ти  беше дрипла!* - закричали императору со
стены.  Злые стрелы полетели на василевса, перепуганные протокелиоты умоляли
императора,  чтобы он хоть немного отъехал подальше от опасности, но Василий
упорно  стоял  у  стены, вперив темный тяжелый взгляд куда-то вниз, кажется,
на свои руки, сжимавшие луку седла.
    ______________
    * Сам ты байстрюк и мать твоя задрипанка! (болг.)
    - Хей,  - кричали ему со стены болгары, - ти слез долу и по чекай да те
смъкнем с кука!*
    ______________
    * Эй ты, слазь на землю и не жди, пока стащим тебя крюком! (болг.)
    Тогда  Василий  махнул рукой, давая знак идти на штурм, и отъехал назад
к своему шатру, чтобы следить за ходом битвы.
    Ромеи  запели  боевой  тропарь  и  двинулись по зеленой лужайке, тащили
огромные  деревянные  плоты, чтобы перекрыть ров вдоль стены, везли на волах
пристенные  башни,  несли  высокие лестницы, катили длинные бревна, чтобы по
ним   взбираться   на  стену,  придвигали  катапульты  для  метания  камней,
прилаживали  к  воротам  гигантский  таран  с  железной  бараньей головой на
конце. Так началась эта последняя битва.
    Тридцать  шесть  дней упорно, неотступно, яростно бил император стену в
Клидионской  клисуре,  посылал  новые  и  новые тысячи на штурм, хотел взять
болгар  голой  силой,  никого не слушал, не подпускал к себе, как всегда, не
желал  ничьих  советов  и уговоров, всю свою жизнь он одолевал врагов силой,
других  способов  не  знал и не верил в них, сила была его святыней, поэтому
снова  и  снова  велел он бить ворота бараньими головами таранов, долбить их
камнеметами, бросал на смерть новые и новые тагмы послушных своих воинов.
    По  ночам  ромеев  заедали  тучи  комаров,  вылетавших из Струмешницких
болот,  в  войсках  началась  лихорадка,  заболел  и сам император, печально
светились  немногочисленные  костры в византийском лагере, продовольственные
отряды  не  успевали  подвозить  еду  для  такого огромного множества людей,
сбитых в кучу в узкой долине.
    А  у  болгар  на стене весело полыхали костры, клокотала смола в медных
котлах,  которые  мгновенно  опрокидывались на головы нападающих, как только
начинался  очередной  штурм,  там  звучали не протяжные песни-молитвы, как у
византийцев,  а  яростные  выкрики,  сам  царь  похаживал среди защитников с
сыном  Гаврилой-Радомиром  и  племянником  Иваном-Владиславом, по всему было
видно,  что  на  этот  раз  Василий разобьет свою упрямую ромейскую голову о
болгарскую  стену,  несмотря  на  все  его  упорство,  несмотря на численное
преимущество,  даже  несмотря  на утрату Самуилом отборного полка Несторицы,
потому  что  тщеславный  воевода,  нарушая  царское  веление,  задумал взять
Солунь  штурмом, а не просто напугать ромеев, выпустив при этом из виду, что
к  осажденным  может  прийти  подмога  по  морю,  и она пришла незаметно для
болгар,  в Солуне собралась изрядная сила византийского войска, болгары были
разбиты  наголову,  один  лишь  Несторица  с  несколькими уцелевшими воинами
прибежал  к  царю,  склоняя  повинную  голову, которую, как известно, меч не
сечет, но и толку от нее, глупой, мало...
    В  дальнейшем  стряслась  еще  одна  беда.  Ромеям удалось прислонить к
стене  одну  башню,  и с верхней площадки сыпанули закованные в железо воины
на  стену  к  болгарам.  Царь лично бросился туда, чтобы столкнуть врагов, у
него  еще  была  сила  в  руках,  несмотря  на  преклонный, семидесятилетний
возраст,   он   не   хотел   уклоняться   от  самого  страшного,  давно  уже
приготовился,  ожидая  василевса,  и  на  подвиг,  и  на  смерть,  поэтому и
бросился  в  самую  гущу  схватки,  хотя  ближайшие  люди,  в  том  числе  и
Гаврила-Радомир,  удерживали  его от этого. В бою Самуила прикрывали со всех
сторон,  и  все  же кто-то из ромеев изловчился и ударил царя из-за спины по
шлему.  Потеряв  сознание,  Самуил  с окровавленным ухом упал, его подхватил
сын,  вынес  из боя и, взяв для прикрытия пять тысяч воинов, быстро поскакал
в Струмицу.
    Но  и  это не сказалось на болгарской обороне. Башня была отодвинута от
стены,  ромеи отбиты. Клидионский перевал по-прежнему оставался непроходимым
для   василевса,   никакая   сила   не   могла  пробиться  сквозь  преграду,
поставленную  Самуилом,  но  никакая сила не могла теперь и оттащить от этой
стены   Василия.   Император  не  выходил  из  шатра,  ни  с  кем  не  хотел
разговаривать,  мрачно  молчал,  грозно  посматривая большими глазами из-под
черных  с  проседью  бровей  на  протокелиотов,  мало ел, еще меньше спал, и
казалось,  что  он  поклялся  положить тут все свое войско, чтобы потом либо
возвратиться  в  Константинополь  одиноким,  либо  и  самому  лечь костьми в
Клидионе.
    Где-то  в подоблачной Струмице в тяжком забытьи лежал старый болгарский
царь,  утверждалась  вельми  несвоевременно  песня  о  том,  то "царят болен
лежит",  -  так рано или поздно к каждому приходит тот неизбежный миг, когда
все  дела мира решаются без твоего участия, даже главнейшее дело твоей жизни
развивается  или  губится  кем-то  другим,  и  уже  ты  не способен что-либо
сделать,  чем-либо  помочь, потому что сам ты оказался на шаткой грани между
бытием  и  небытием и проваливаешься, низвергаешься в бездну, из которой еще
никто не возвращался...
    А  тут,  в  Клидионской  клисуре,  в  пышном  царском шатре, украшенном
императорским  стягом,  лежал  почерневший  от  лихорадки  и упорной злости,
накапливавшейся   в  течение  тридцати  лет  против  болгар,  другой  старый
человек,  и  его  сознание  затмевала  только  злость  и  черная ненависть к
великому  народу,  не  желавшему  покоряться  ему, императору всех ромеев. А
почему  тот  или  иной  народ  должен  подчиняться  какому  бы  то  ни  было
императору?  Над этим императоры не задумываются. И уж если отправляются они
в  походы  во имя грабежей и порабощения, то не любят возвращаться с пустыми
руками.  А  он  тридцать лет непрестанно выступал против Болгарии и тридцать
лет  возвращался  назад  почти  ни  с  чем.  И  еще:  его  походы каждый раз
начинались  с  тех  самых  мест,  где  когда-то  родился  основатель великой
Македонской  императорской  династии  Василий  Первый,  через столетие кровь
Василия  Первого  возродилась  в  жилах Василия Второго, буйная, дикая, злая
кровь  багрянородных  детей,  внуков  и правнуков того молодого македонского
крестьянина,  который  пришел  когда-то в Царьград босой, с пустым мешком за
плечами  и  уснул  у  стен  столицы  возле  монастыря. Он подался в Царьград
потому,  что  мать  его  увидела вещий сон: как у нее из чрева вышло золотое
дерево,  разрослось  и покрыло тенью весь их дом. Он еще не знал, где найдет
это   золотое   дерево,   но   был   силен,   как  дикий  зверь,  располагал
неисчерпаемыми   запасами  здоровья,  беззаботности  и  упорства,  потому-то
потащился   из-под   Адрианополя  в  столицу,  прихватив  на  всякий  случай
обыкновенный  пустой  мешок,  чтобы, по крестьянскому обычаю, не оказаться с
пустыми  руками  там,  где  можно  будет что-то урвать. И пока он спал перед
воротами   монастыря  святого  Диомида,  куда  его  не  пустили  даже  ногой
ступнуть,  игумену, который после трапезы тоже прилег отдохнуть, приснилось,
что  с неба слышится неземной голос и этот голос велит ему: "Пойди и введи в
монастырь  владыку  земного".  Игумен проснулся и велел взглянуть, кто стоит
за  монастырскими  воротами.  Ему  доложили,  что  там  никого нет. Он снова
задремал,  но  теперь  уже явился ему ангел господний и повторил те же самые
слова:  "Пойди  и  введи..."  Игумен  сам  вышел за монастырские ворота, но,
кроме  босого  молодого здоровилы, который храпел на солнышке, смачно пуская
слюну,  никого  не увидел и, творя молитву, снова вернулся в свою келью, сел
за  священную книгу, но снова неожиданно уснул и увидел самого господа бога,
который  сурово посмотрел на него и сказал: "Пойди и введи в монастырь того,
кто  спит  за  воротами,  ибо  это  -  император". Тогда перепуганный игумен
побежал  за  ворота,  разбудил  молодого  бродягу,  поцеловал  ему  руку  и,
кланяясь,  пригласил  в  обитель.  Там  его одели в шелковую одежду, кормили
наилучшими  яствами, поили драгоценнейшими винами, тот пил и ел, материнский
сон  сбывался, его мешок, судя по всему, тоже пригодился; в те времена никто
ничему  не  удивлялся,  жизнь  была  простой  до  смешного:  либо тебе могли
срубить   голову   без  всякой  причины,  либо  ты  становился  императором;
наверное,  такой же странной была судьба тех, кто имел счастье или несчастье
родиться  в  великой  державе,  ибо  считалось, что чем большая держава, тем
больший беспорядок царит в ней, и это, мол, от бога.
    Простодушный  игумен приветствовал молодого бродягу, как императора. Он
отдавал  ему надлежащий почет в течение целого месяца, а тот принимал и еду,
и  питье,  и почет, потому что не ведал о такой вещи, как угрызение совести,
-  раз  предвещено  ему  стать императором, так что же он должен был делать?
Только  одно  -  стать  рано  или  поздно императором Византии. Ибо разве не
надевали  задолго  до  него  багряные мантии и не обували пурпурные сандалии
люди  такие,  как  он сам, или еще более ничтожные и жалкие? Юстин был таким
же  самым  крестьянином из Македонии и точно так же пришел в Царьград босым,
с  мешком  за плечами. Лев Первый был мясником. Лев Исавр был ремесленником,
Лев Пятый и Михаил Второй - конюхами у великих вельмож.
    Василий   тоже  начинал  с  конюшни,  своим  умением  обуздывать  диких
жеребцов  он пришелся по душе императору Михаилу Третьему, потом он показал,
что  обладает  не только железными кулаками, но и железной волей, беспощадно
расчистил  себе  место при дворе, стал соправителем, а потом собственноручно
убил  Михаила  и стал императором, оправдав материнский сон о золотом дереве
и  своем  путешествии  в  Царьград с пустым мешком, в который теперь втиснул
целую империю.
    Все  это,  наверное,  заговорило  и  в  Василии  Втором, - подхватил он
пустой  мешок  своего  великого  предка и не мог теперь возвращаться назад в
столицу,  не  заполнив  этот  династический мешок, ибо уже и так потратил на
это  тридцать  лет  своей жизни. Но, унаследовав от своего предка упорство и
ярость,  он  не обладал ни капелькой хитрости, которой в избытке обладал его
предок,  если  и  не  в  военном  деле,  то  хотя бы в борьбе за собственные
выгоды.  Василий Второй полагался только на силу, брал всегда силой, хотел и
тут  решить все тупыми ударами в стену, и никто не мог отговорить императора
от ложного намерения.
    Но   снова,   как  и  тридцать  лет  назад  под  Средцом,  пробрался  в
императорский  шатер  поседевший,  изрубленный  в битвах, опытный и коварный
Никифор  Ксифия,  некогда  протоспафарий,  а  теперь  пловдивский стратиг, и
смело сказал императору:
    - Тут не пробьемся. Нужно, чтобы кто-нибудь нашел обходную дорогу.
    И  как там, под Средцом, ненавистно взглянул на него Василий, ибо никто
не смел вмешиваться в замыслы василевса, долго молчал, потом сказал:
    - Возьмешь  мерию  стратионов  и  через  четыре  дня ударишь болгарам в
спину. Иначе - будешь ослеплен.
    Ксифия  поклонился  и вышел из шатра. Никто не толкал его молоть языком
перед  императором,  но  отступать теперь было поздно, и он повел пять тысяч
стратионов  в  дикие горы, а через пять дней ударил защитникам стены Самуила
в  спину,  и  болгары,  с  которыми  не  было  ни  царя,  ни  царского сына,
растерялись,  а  тут еще с другой стороны одновременно со всем войском пошел
на  штурм  император,  и клекот страшной битвы поднялся из тесной клисуры до
суровых  молчаливых  вершин,  битва  была  бесконечно  долгой,  но еще более
длинным  был  летний день 1014 года июня двенадцатого индикта, до вечера все
закончилось,  кто  пал убитый, кто выскользнул из мертвой ромейской западни,
а  многотысячное войско Самуила, которое уцелело, было зажато между каменной
стеной  и  Струмешницкими  болотами, разоружено, войска уже не существовало,
на  мизерном  лоскутке  политой кровью земли столпилось много тысяч раненых,
искалеченных,   измученных,   страдающих   людей,   сдавшихся   на   милость
победителя.
    Торжество  победителя?  Удовлетворение выигранной битвой? Превосходство
над   потерпевшими  поражение?  Можно  бы  перечислять  множество  ощущений,
переживаемых  великими  и  малыми  воинами  в  великих  или  малых  битвах и
сражениях.  Но  тут  речь  шла  не об обыкновенной войне, и победил в ней не
просто  полководец  или  властелин  -  восторжествовал  заклятый враг целого
народа,  и ничего не имел он в своей злобной душе, кроме необъяснимой, как и
его многолетняя вражда к болгарам, жажды мести.
    Василий  позвал  к  себе  в шатер катепана Куцукуса, прославившегося не
столько  доблестью,  сколько  жестокостью  к побежденным, и о чем-то долго с
ним  говорил без свидетелей, которых всегда старался избегать, памятуя слова
полководца  Варда  Склира,  того  самого  Склира,  который много раз пытался
взобраться  на  императорский  трон,  а  потом,  в  последний  раз  разбитый
Василием,  пришел  в шатер к императору, седой, почти ослепший от старости и
тяжелых  походов, и сказал своему врагу и победителю: "Никому не доверяйся и
лишь немногим открывай свои замыслы".
    И  в  ту  ночь  Василий  открыл  свой самый ужасный из всех известных в
действиях  Византии  замыслов  одному  лишь Куцукусу, но вскоре о нем должен
был узнать весь мир.
    Катепан  Куцукус  появился  на  следующий день в красной накидке поверх
своей  обычной  одежды,  и  это указывало на то, что он назначен главой всех
палачей  ромейского  войска.  Потом  он  собрал под свое управление палачей,
присяжных  в  просто  охочих,  взял в помощь несколько тагм войска, в долине
Ключа  были  разведены  огромные  костры  из  дубовых и буковых дров, палачи
стали  у  костров,  засунули  в  огонь  длинные мечи, двурогие вилы, а воины
отделили  от  пленных первую сотню несчастных и погнали туда, где их ожидала
неизвестность.
    Никто  ничего  не  видел,  не понимал, от первого нечеловеческого крика
вздрогнули  сердца  даже  у  самых  жестоких ромейских воинов, а среди тысяч
пленных  прокатилось  нечто подобное крику или стону, а там от костров, один
за другим, раздавались болезненные, душераздирающие крики:
    - Майчице!*
    ______________
    * Мамочка! (болг.)
    - Очите ми!*
    ______________
    * Мои глаза! (болг.)
    - Изгоряха!*
    ______________
    * Сгорели! (болг.)
    И  жуткий  запах пополз от костров, запах горелой человеческой кожи, он
наполнял  долину,  его  уже  слышали  пленные  возле  болота,  достигал он и
пригорка,  где возвышался пышный императорский шатер и где в окружении свиты
неподвижно стоял ромейский василевс.
    Там,  возле  костров,  несчастные  рвались  из  рук  воинов,  умоляли о
пощаде,  проклинали  своих  мучителей,  угрожали,  а  неторопливые палачи со
спокойной  деловитостью  извлекали  из огня раскаленные мечи и вилы и ширяли
ими  болгарам  в  лицо,  выжигали глаза старым воинам и молодым новобранцам,
лишали  зрения  и  тех, кто уже насмотрелся на происходящее на этом свете, и
тем,  кто не успел налюбоваться ни небом, ни горами, ни реками, ни красивыми
девичьими  лицами. Да и может ли человек на свете насмотреться, налюбоваться
когда-нибудь?
    Когда   первая   сотня   пленных   была   ослеплена,  катепан  Куцукус,
распоряжавшийся  расправой, подал знак одному из палачей, и тот подведенному
к  нему  последнему  пленнику  выжег  лишь один глаз. Одноглазого толкнули в
толпу  скрюченных  от  боли  и отчаяния - он должен был быть поводырем своим
искалеченным братьям.
    - Заведи ги на вашья царь, кучето Самуил!*
    ______________
    * Поведи их к вашему царю, собаке Самуилу! (болг.)
    Много  дней  длилась  нечеловеческая  расправа  в  долине  Струмешницы,
Василий  отдал  палачам  четырнадцать  тысяч  болгар, сто сорок сотен воинов
Самуила  были ослеплены, и на каждую сотню выделен один одноглазый поводырь,
и  слепые,  воя  от  невыносимой боли, ибо нет более тяжкой и дикой боли для
человека,  чем  боль  от  ослепления,  разбегались  по  горам и долам, часть
одноглазых  бежала  от  своих  слепых  побратимов в первую же ночь (днем они
боялись  убегать,  еще  не  могли освоиться с тем странным состоянием, когда
сто  человек  смотрят  на  тебя  средь  бела  дня и ничего не видят, поэтому
выбрали  для  бегства  темную  ночь).  А  слепые,  лишившись помощи, гибли в
водоворотах,  забредали  в  непроходимые  дебри,  умирали от голода и жажды,
будучи  неспособны  найти  воду,  умирали  от ран, от зноя, от диких зверей,
потому  что  были  беспомощнее  малых  детей  и  не умели защититься даже от
бродячего  пса;  слепые  расходились  дальше  и  дальше, нагоняя ужас на всю
Болгарию,  они  проходили мимо родных домов, неопознанные и несчастные, одни
и  вовсе  не  ведали,  куда  и  зачем направляются, другие решили отыскать в
своей  вечной  тьме  царя  Самуила, надеясь, что, быть может, он защитит их,
спасет, даст убежище.
    А  Самуил  пришел  в  себя  после раны и замкнулся на острове в Преспе,
знал  о  победе василевса в Клидионе, но ничего об ослепленных. Не знал он и
о  том,  как  долго  и тяжко идут они к нему, блуждая по дорогам Болгарии, и
когда  тысяча  или  две,  а может, и десять тысяч слепых остановились на том
берегу   пролива,   отделявшего   столицу  Самуила  от  берега,  ободранных,
беспомощных,  жалких,  и племянник Иван-Владислав прибежал к царю и крикнул,
чтобы гнали их прочь, Самуил велел:
    - Пустите их сюда.
    Он  вышел  на  берег,  чтобы встретить нервую лодью со слепыми, стоял у
самой  воды,  старый,  поседевший,  с  угасшим  взглядом,  моросил  холодный
дождик,  но  царь  стоял  без  шапки и полными горя глазами смотрел на своих
бывших воинов.
    Они  вываливались  из  лодей  грязными,  смердящими  купами  лохмотьев,
неприкрытых  костей,  незажившие  глазные  впадины  источали  кровь, вызывая
невыносимую  боль  в старом сердце царя; они окружили своего царя, хватались
за  его  одежду, старались дотянуться руками до его лица, плакали невидящими
глазами:
    - О царь, татко ти наш, помогни ни, при тебе сме дошли...*
    ______________
    * О царю, отец ты наш, помоги нам, к тебе пришли... (болг.)
    Самуил  протягивал к ним руки, гладил их бедные головы; плакал вместе с
ними:
    - Деца  мои,  сынове мои, войницы мои добре, войницы мои храбре, народе
мой...*
    ______________
    *  Дети  мои,  сыны  мои,  воины  мои  добрые, воины мои храбрые, народ
мой... (болг.)
    И встал на колени перед слепыми, а потом повалился на песок и умер.
    Так  рассказывают  еще  и  сегодня  болгары,  и так оно и было на самом
деле.
    А  Василия  Второго  прозвали  Вулгарохтонос, то есть Болгаробойца, и с
этим  зловещим  прозвищем  он  вошел  в историю и остался там рядом со всеми
другими, которых человечество старательно сохраняет в своей памяти.
    На  этом  можно  было  бы  считать  законченной повесть об исторических
прозвищах,  если  бы не Сивоок, имевший неосторожность родиться именно в эти
смутные  времена  и  неосмотрительно  шедший  в самый водоворот событий того
обезумевшего столетия.
    Отзвуки  битвы на Клидионском перевале донеслись и до монастыря "Святых
архангелов",  игумен  Гаврила правил молитвы за победу над ромеями, молились
денно  и  нощно  иноки...  Святый  боже, святый крепкий, святый бессмертный,
помилуй   нас,   аминь.   Оставлены   все  повседневные  дела,  покончено  с
раздвоенностью,  которая  удивляла  Сивоока в иноках: молятся и одновременно
твердо  стоят  на  земле,  занимаются  делами земными, носят дрова, выпекают
хлеб,  переписывают  книги,  сплетничают  друг  о  друге,  беззаботно спят и
сладко упиваются вином, выкраденным из монастырских подвалов.
    Но  никак не мог он понять, как могут эти несчастные иноки вымаливать у
своего  бога  спасения  для  родной  земли,  поскольку  у  них бог - общий с
ромеями  и  где-то  в  ромейских  монастырях  точно  так  же  тысячи немытых
черноризцев  вздымают  взлохмаченные бороды к небу и молят о том же самом, о
чем  молят  и  встревоженные  болгарские  братья. Что же это за бог, который
умеет  служить  сразу  двум  враждующим  народам, и в самом ли деле он такой
всемогущий,  и хитрый, и ловкий, чтобы успевал давать и нашим и вашим? И как
он  это  делает? Вертится туда и сюда, как гулящая девка, что ли? От пророка
Исайи:  "Племя  злодеев,  сыны  погибельные!.."  О  ком  это?  Болгары - про
византийцев,  а  те  - про болгар? Что же это за святые слова, если их можно
повернуть,  как  копье, куда хочешь, в зависимости от того, в чьих руках оно
окажется?  Или:  "Перестаньте  вы  надеяться на человека, которого дыхание в
ноздрях  его:  ибо  что  он  значит?"  А  Сивоок привык полагаться именно на
человека,  на  собственную силу, на мощь своих рук, и ему смешно было теперь
смотреть  на  здоровенных  бородачей,  которые  стояли  на  коленях в темной
монастырской  церквушке  и  беспомощно вздымали руки к небу, в то время: как
где-то  их  братья  бились  насмерть  с  врагом.  А почему бы не взять в эти
медвежьи  лапы какое-нибудь оружие или просто дубину да не поспешить и самим
туда,  где  кипит  битва?  Жизнь  уже  научила  Сивоока не стоять в ожидании
событий,  он  твердо  знал, что всегда нужно вмешиваться самому, бросаться в
самый  водоворот,  врываться  в  самый  ад  боя и состязания, ибо только там
настоящая  свобода,  настоящий  размах  для силы, только там чувствуешь себя
живущим и неподвластным смерти.
    Он  начал  тайком подговаривать кое-кого из иноков бежать из монастыря,
сам  не верил в свои уговоры, но получилось, что иноки только и ждали толчка
извне,  им  как  раз  не  хватало такого отчаянного человека, как приблудный
рус,  они  охотно согласились с мыслью о том, что не надо надеяться на бога,
а  самим  послужить земле, родившей их и давшей им силу. Конечно, Сивоок мог
бы  уйти  за  далекие  горы  и один: он легко уговорил своих первых знакомых
Тале  и  Груйо,  но  хотелось  вырвать  из  тихой  обители  как можно больше
здоровых  иноков,  ибо  хотя  и  сам  просидел  тут  два года, так и не смог
привыкнуть  к  тому, чтобы растрачивать молодую силу таким странным образом.
Он  говорил  одному:  "С  этой  силой, добрый человек, можно разогнать целую
сотню  ромеев".  Говорил другому: "Ах, если бы я имел такой острый глаз, как
у  тебя!"  Говорил  третьему:  "Разве кто-нибудь знает лучше тебя эти горы!"
Уговаривал  четвертого: "А выпьем, братья, да и махнем с богом!" Еще другому
предлагал:  "А  ну-ка,  давай  поборемся,  кто  сверху,  того  и слушать!" А
некоторых  просто  пугал:  "Доберутся  ромеи и сюда, сожгут вас и растопчут.
Чего же ждать!"
    Быть  может,  кто-нибудь  и донес игумену об этих уговорах Божидара, но
отец  Гаврила  не вмешался своевременно, сделал вид, что ничего не замечает,
и   ключник   монастырский   вынужден  был  тоже  не  обращать  внимания  на
исчезновение  запасов  из  кладовых,  потому  что  какое значение имел кусок
солонины, когда под угрозой находилась вся Болгария?
    Вот  так  и  собрал  Сивоок-Божидар  инока к иноку и тихим теплым утром
вывел  свою братию за монастырские ворота и впервые за два года снова был на
свободе,  мог еще раз пройти по тем самым тропам, по которым добирался сюда,
но  теперь  уже  не  вслепую,  а влекомый определенной целью, и не один, а с
целым товариществом отчаянных иноков, готовых ко всему доброму и злому.
    Одетые  в  шкуры,  в толстые шерстяные или полотняные дрехи, с кожаными
высокими  клобуками на никогда не мытых головах, с длинными бородами, обутые
в  мохнатые  постолы, а то и вовсе босые, вооруженные кое-как - самодельными
копьями,  тяжелыми  палицами, двумя или тремя на всех мечами, - они побежали
по  горам  так  быстро,  будто  именно  им надлежало решить исход величайшей
схватки  между  войсками ромеев и болгар. Они почти не спали, ели на ходу, в
невероятной  спешке  приникали  к  воде,  когда  попадался  в  пути  ручеек,
торопились дальше, подгоняя друг друга выкриком:
    - Вървете, вървете, люди божи!*
    ______________
    * Скорей, скорей, божьи люди! (болг.)
    Но,  как  ни  спешили  они,  все  равно опоздали хоть чем-нибудь помочь
защитникам  Клидиона,  а из монастыря выбрались преждевременно, а то и вовсе
напрасно, ибо, не ведая, шли навстречу собственной гибели.
    Потому  что  уже  вершил  в долине Струмешницы свою дикую месть Василий
Второй,  и  уже  первые сотни слепых отправились в отчаянии в родные горы, и
потом  десятка  полтора  уцелевших чудом доберутся до глухой обители "Святые
архангелы",  и  отец  Гаврила  примет  их  на  место  блудных своих сыновей,
бежавших  в  неизвестность, и через множество лет пронесется слух о странном
монастыре  в  непроходимых  горах,  монастыре  слепых  иноков, но не об этом
речь.
    Василевс  послал  в  Царьград гонцов с вестью о победе над болгарами, а
за  ними  снарядил  еще  новых  гонцов  с  новеллой  к брату Константину и к
жителям   Константинополя,   которая  начиналась  так:  "Наша  царственность
Василий  Второй,  император  ромеев,  брат императора Константина, всем, кто
прочтет или выслушает эту новеллу, шлет наше поздравление..."
    Далее  василевс  сообщал,  что  в ознаменование своей великой победы он
посылает  жителям царственного града тысячу пленных варваров, которые должны
быть  ослеплены на второй день после того, как приведены будут в столицу, на
Амастрианском   форуме,  в  соответствии  с  обычаями,  а  также  с  "Книгой
церемоний"  императора Константина Багрянородного, и да будет это величайшим
триумфом  для  жителей  царственного  града  и  благодарностью  для доблести
войска, которое добыло для Византии желанную победу, освященную богом.
    Так  пятнадцатая  тысяча  пленных  болгар,  оставив  четырнадцать тысяч
своих  товарищей  на  ослепление  в  долине Струмешницы, тронулась в далекий
поход,  в  конце  которого  их  ожидало нечеловеческое наказание, но об этом
никто  из  них  не  знал,  а  кто  догадывался, тот отгонял от себя страшные
мысли,  ибо  человеку  всегда  хочется  надеяться на лучшее, и не верит он в
смерть даже тогда, когда стоит в яме или под петлей виселицы.
    Начальником  ромейской  тагмы,  которая  вела  пленных  в Царьград, был
назначен  Комискорт*,  человек  мелкий  телом  и  душой, злой по характеру и
завистливый  ко  всему  на  свете.  В  походах  он  вершил  роль надзирателя
стратигова  шатра,  в  битвах  никогда  прямого участия не принимал, поэтому
никогда  не  брал  и  добычи,  а  только считал да делил уже добытое, глотая
слюну  на  чужое и задыхаясь от злости и зависти. Маленькое сухое его личико
обросло  до самых глаз и до невысокого лба цепкими колючими волосами. Из-под
этих  волос раздавался точно такой же колючий голос, и если бы можно было из
Комискорта  вылущить  душу, то душа его непременно должна была быть колючей,
будто  еж или тот железный трибол, который бросают под копыта коннице, чтобы
ранить коней.
    ______________
    *  Комискорт  -  имя происходит от титула. Дословно - "комит шатра", то
есть   начальник   шатра.   Комискорт   был  чем-то  наподобие  современного
интенданта  при  стратиге  или  императоре.  Ведал также сторожевой службой.
(Прим. автора.)
    Комискорт  очень гордился своим поручением, шедшим от самого василевса,
он  вдолбил  себе только одно: в столицу нужно привести ровно тысячу болгар,
ни  больше  ни  меньше, поэтому главное его занятие на протяжении всего пути
заключалось  в  непрерывном подсчете пленных, их пересчитывали утром и днем,
вечером  и ночью, перед тем, как допустить к ручейку, чтобы напились воды, и
после  того;  охранять болгар, собственно, было совсем не трудно, потому что
на  каждого  пленного был один вооруженный воин, каждый ромей, ложась спать,
привязывал    болгарина    к    себе   ремнями,   которые   все   византийцы
предусмотрительно  брали с собой, отправляясь на войну, ибо всегда надеялись
захватить  себе  невольников,  точно  так же как набить полную кожаную сумку
драгоценными  вещами; ремни у ромеев были очень крепкие, умело расставленные
охранники  никогда  не  спали;  Комискорту,  казалось,  не  следовало  бы  и
беспокоиться  о  целости  своих  пленников, а больше думать о том, чтобы как
можно  скорее  кратчайшими путями выбраться в Пловдив или Адрианополь, а там
уже  и  в  Царьград,  где все подготавливалось для многолюдных торжеств, для
невиданного триумфа византийского оружия.
    Но  потому  ли, что среди пленных было много тяжелораненых, или потому,
что  слишком  жестоко обращалась охрана с невольниками, но вскоре Комискорту
доложили, что до тысячи не хватает полтора десятка человек.
    - Куда девались? - проскрипел он.
    Ему  доложили, где и как, от каких ран кто умер, кого добили, поскольку
тот  не  способен  был  передвигаться.  Ну,  так.  Но  через  несколько дней
обнаружилась  недостача  трех  пленных,  которые исчезли невесть куда и как.
"Бежали!"  -  брызгая  слюной,  кричал  Комискорт,  хотя  сам  не верил, что
кто-либо  мог ускользнуть от такой пристальной стражи. Ведь подумать только:
один  на  одного!  Все  пленные  связаны.  Голодные и изнуренные до предела.
Кроме  того, им некуда бежать, ибо всюду - ромейская сила, Болгарии уже нет.
И  все-таки  бежали.  Сначала  двое, потом трое, потом еще один. Получилось,
что  человек  может  бежать  отовсюду.  Вся  тысяча  не может, но три-четыре
всегда найдут способ освободиться.
    Комискорт  собрал  своих  пентекортархов,  лохагов и декархов и коротко
велел:
    - Тысяча  не  может  нарушаться.  Добирать  до  тысячи  первых  болгар,
которые попадутся под руку. Важно число. Больше ничего.
    Он ощерился, зубы у него тоже были острые, как у рыси.
    И  случилось  так,  что  дружина  Сивоока  в  тот же день столкнулась с
печальным  походом.  Иноки  двигались  не  по дороге, а немного в стороне и,
наверное,  разминулись  бы  с пленными, но один из иноков повел лицом против
ветра и, принюхиваясь, сказал:
    - Миризмата на човека отдалено се усеща...*
    ______________
    * Запах людской издалека слышен... (болг.)
    А  через  некоторое время они и в самом деле увидели внизу, на одном из
поворотов   великого   царьградского  пути,  тяжелое  облако  пыли,  которое
медленно продвигалось им навстречу!
    - Пойду посмотрю! - рванулся Сивоок.
    - Ще те убият*, - попытался удержать его Тале.
    ______________
    * Убьют тебя (болг.).
    - Не  так это просто, убить меня! - засмеялся Сивоок, помахивая пудовой
суковатой палкой, которой мог бы свалить коня.
    Но  ему не пришлось идти разглядывать, потому что передняя византийская
стража,  получившая  уже  приказ  подавать  знак, как только заметит хотя бы
одного  заблудившегося болгарина, заметила монаха, и на гору отовсюду начали
взбираться не менее сотни яростных ловцов людей.
    Неопытные  и  простодушные  иноки  не  очень прислушивались к тревожным
выкрикам  Сивоока,  сбившейся  беспорядочной  купон  они  бросились  в  одну
сторону,  заспешили  вниз,  надеясь, что тот, кто бежит вниз, всегда наберет
больший  разгон,  чтобы  проскочить  мимо  того,  кто  взбирается  вверх, но
получилось  так, что византийцы очутились и над ними, и с одной стороны, и с
другой,  и  внизу уже подтянулась на дорогу вся тысяча Комискорта, с которой
бессмысленно  было  вступать  в  борьбу; местность напоминала огромную серую
миску,  негде  было  ни спрятаться, ни укрыться, всюду ты был виден, человек
среди  голой  местности,  мертвых камней, будто муха на миске, но муха может
хоть  взлететь,  а  что  может  сделать  человек? Растерявшись, бедные иноки
заметались,  пытаясь  найти хоть какой-нибудь выход, они забыли о своем хотя
бы  и  хлипком  оружии  и  о своей силе, только Сивоок мужественно ударил по
ромеям,  надеясь  пробиться,  и свалил нескольких человек. Ему уже казалось,
что   он   уйдет  от  ромеев,  но  тут  набежало  сразу  несколько  десятков
разозленных,  брызжущих  слюной  бородачей,  на  Сивоока  набросили ременную
петлю,  а сверху навалились на него запыхавшиеся, потные, дикие от ненависти
люди.
    Его  скрутили  ремнями,  он  легко  растолкал  плечами всех, как только
встал  на  ноги,  тогда  византийцы изловчились привязать его к двум длинным
палкам и так повели вниз, будто лютого, страшного в своей силе зверя.
    Первую  добычу  нужно было показать самому Комискорту, тот сидел верхом
на  коне,  на  голове  у  него,  несмотря  на невыносимый зной, был железный
позолоченный  шелом  с белой гривой, и это было единственное на нем белое, а
все остальное - черное, колючее, отталкивающее.
    - На  колени!  -  крикнул  Сивооку  кто-то  из ромеев, умевший говорить
по-болгарски.  И  черный  всадник  ощерил  острые,  белые  до  синевы  зубы,
довольный  быстрым  выполнением  своего приказа. А Сивоок только взглянул на
него,  и  отвернул голову, и увидел, что ведут к нему точно так же связанных
ремнями  его  товарищей, иноков в высоких клобуках, в шерстяных и полотняных
изорванных  дрехах, несчастных и измученных, и тогда он снова смело взглянул
на черного колючего всадника и промолвил:
    - Аз падам на колена само пред бога*.
    ______________
    * Я падаю на колени только перед богом (болг.).
    - Он  не  болгарин,  он  не  болгарин!  -  закричали  иноки, подбегая к
Сивооку,   надеясь   освободить   хотя  бы  своего  русского  побратима,  но
Сивоок-Божидар,  испугавшись  вдруг,  что  ромеи послушают иноков и отпустят
его, гордо поднял голову и крикнул:
    - Почему бы это я не должен быть болгарином! Болгарин есмь! Болгарин!
                                 1965 год
                               

ВЕСНА. КИЕВ


                                                     Еще один такой день, и
                                                         будет очень плохо.
                                                                  П.Пикассо
    В  этом  году  в  Киеве  была  открыта  выставка  столичных художников.
Открылась   она   в   Республиканском  выставочном  павильоне,  который  еще
несколько  лет  назад  был  гаражом,  а  до  революции,  кажется, служил как
каретный  сарай  для  института  благородных  девиц;  потом  какой-то  умный
человек  догадался,  что в таком месте все-таки грешно держать гараж, машины
оттуда  вывели,  пришли  проектировщики  и  все,  кто там нужен, а после них
строители  долго  что-то  там  мудрили,  приладили к бывшему гаражу какой-то
фронтончик,  какие-то  даже  колонны,  что и вовсе уж было смешно, но внутри
вышло  очень хорошее помещение со стеклянной крышей, с просторными залами, и
теперь  все  забыли,  что здесь раньше было, зато все знают, где выставочный
павильон, и там частенько происходят очень интересные события.
    Конечно  же,  Борис  Отава  пошел  на открытие выставки, теснился среди
нетерпеливых  посетителей,  слушая  краткие,  как всегда у художников, речи,
смотрел,  как министр перерезает ленточку, как гостеприимно разводит руками,
обращаясь  ко  всем: "Друзья мои, приглашаем вас..." - потом ходил по залам,
смотрел  картины,  что  не  отняло  у него много времени, - кажется, там, во
дворе,  стоял  и  слушал  речи дольше, чем ходил теперь по залам, потому что
привык  сразу находить на каждой выставке вещь, которая чем-то поражала, еще
издалека  выделял  ее  из всех остальных, обходил со всех сторон, смотрел то
отсюда,  то  оттуда;  действовала  такая  вещь  на  него  неодинаково:  либо
раздражала,  либо  радовала; после этого он быстренько пробегал туда и сюда,
еще  раз  на  прощанье возвращался к работе, которая чем-то привлекла к себе
внимание, - и покидал выставочный зал.
    Художники  всегда  остаются самими собой. Одни всю жизнь рисуют паруса,
-  видимо,  для  того,  чтобы напомнить о неудержимости ветра, который несет
нас  куда-то  дальше  и  дальше; другие, словно для опровержения присказки о
прошлогоднем  снеге, все рисуют и рисуют снег; те изображают коней, а другие
-   женщин.   Точно  так  же  и  выставки,  уподобляясь  художникам,  обрели
определенное  постоянство:  на  каждой  непременно  увидишь дородных доярок,
которые,   заправив   широкие  юбки,  позируют  художнику,  стерильно  белых
медсестер  с румянцем на щеках, монтажников, картинно расположенных на самых
копчиках  стальных  конструкций,  найдете  там горы в невыносимых окрасках и
море,  авторы  которого  тщетно конкурируют с Айвазовским, встретишься там и
еще  с  некоторыми  обязательными сюжетами, кочующими с выставки на выставку
упрямо  и  неутомимо,  -  но уже, пожалуй, хватит, потому что перечень можно
продолжать без конца.
    Борис  проскочил  мимо этюдов столичных художников, немного полюбовался
акварельками,   которые  назывались  "Моя  родная  улочка",  но  для  сердца
по-настоящему  пока  ничего  не  нашел  и  мысленно  пожалел  уже о напрасно
потерянном  времени.  Но вовремя спохватился, ведь на выставке все-таки было
что-то  интересное  для  людей,  а  он  в  общий  счет  не  шел,  у него был
испорченный  вкус,  он  был  пресыщен  искусством, что называется, сыт им по
горло;  человек, который пытается вместить в себе искусство своего народа за
тысячу  лет,  непременно  выбивается  из  нормального  восприятия,  это  уже
какой-то  чудак,  что  ли,  какая-то  аномалия,  -  следовательно, ему лучше
убираться  отсюда молча и не портить настроение ни самому себе, ни кому-либо
другому,  ибо  если  он  потолкается  здесь,  то встретятся знакомые, начнут
расспрашивать,  что  и  как,  он что-нибудь брякнет резкое, и назавтра снова
будут говорить: "Вы знаете, этот Отава там тако-ое..."
    Шел  к выходу из последнего зала. Впереди в углу, в самом темпом месте,
спинами  к  нему  стояли  трое  или  четверо  юношей,  он  не обратил на них
внимания,  это  могли  быть даже его студенты, которых он отпустил с лекций,
чтобы  они  посетили  выставку,  но теперь это не играло никакой роли. Когда
Отава  поравнялся  с  ними, юноши расступились и спокойно пошли дальше вдоль
стен,  а  на  мосте,  которое  заслоняли  они  своими  спинами, под огромным
полотном   с   лихими  монтажниками  (на  него  Отава  просто  не  смотрел),
совершенно  незаметная,  открылась вдруг небольшая картинка в скромной рамке
из   обыкновенных   планок,   что-то   там   зеленое,   желтое,  красное  на
прямоугольнике  полотна,  какие-то  небрежно  положенные краски, - видимо, в
самом  деле  незаконченный  этюд,  набросок  к  чему-нибудь  или  же  просто
несколько взмахов кистью - чего не бывает на выставках!
    Отава  подошел  ближе,  взглянул на этюд. Там действительно было что-то
стоящее.  Он  приблизился  совсем вплотную к картине, потому что в углу было
довольно  темно,  а  этюд  не  отличался  размером и выразительностью, автор
словно  бы  нарочно  смазал все, как в модерной фотографии, чтоб не каждый и
понял, что и как там нарисовано.
    Размазанно-зеленые  лапы  огромной  сосны,  а может, это кедр - в самом
уголке  картинки,  видно, для создания местного колорита. Еще "для колорита"
где-то  на  заднем  плане  между  ветвями  выглядывает что-то острое - то ли
кран,  то ли стальная конструкция, одним словом - строительство. Центральную
же  часть  этюда  занимает  внутренность  большой  палатки.  Ночь. Несколько
кроватей.  Палатка,  видно,  для девушек, потому что в постелях, накрытые до
самого  подбородка,  девушки,  ни  одна  из  которых  не  спит, да и как тут
уснешь,  когда  у  каждой  на  постели, поверх одеяла, в фуфайках и валенках
лежат  здоровенные  парни, пришедшие то ли ухаживать, то ли свататься, то ли
требовать  любви,  на  подошвах  валенок у них еще снег, - видно, пришли они
все  вместе, сговорившись, чтоб веселее и беззаботнее было; один из них даже
не  догадался  шапку снять и лежит неподвижно, словно убитый; нет парня лишь
на  одной  кровати, но и девушки там тоже нет, она в длинной ночной рубашке,
босая,  съежившись  от  холода, испуга и возмущения, стоит у столба, который
подпирает   палатку,   и   рука   ее  на  выключателе,  только  что  щелкнул
выключатель,  лампочка,  одиноко  висящая  на  скрученном шнуре, загорелась,
освещая  мрачным желтовато-красным светом эту удивительную, страшную в своей
невыдуманности картину.
    Отава  посмотрел  на  подпись. Черные, торопливо размазанные буквы: Тая
Зыкова.   Женщина.  Женщины  всегда  правдивее,  они  ближе  стоят  к  вещам
окончательным  -  рождениям,  умираниям,  потому-то  им  не  присуща мужская
осторожность  и  стремление  скрывать  даже  то,  чего  не следует скрывать.
Однако  эта  женщина  была  размашисто-смелой.  Жестокой,  беспощадной. Вот.
Смотрите! Знайте! Не закрывайте глаз! Не отворачивайтесь!
    Борис  отошел  немного  назад  - этюд утратил свою выразительность, был
просто  цветным  пятном.  Его  следует  смотреть лишь вблизи. Но в этот угол
снова  набилось  несколько юношей и девушек, снова вплотную сдвинулись спины
и  долго стояли так, а Отава думал, что, наверное, здесь не раз и не два вот
так  будут торчать молодые люди, тесно прижавшись друг к другу, но научит ли
чему-нибудь  полезному  этот  небольшой лоскут заполненного красками полотна
тех, кто к нему подойдет?
    Отава  неторопливо  шел домой. Над Крещатиком дрожал прозрачный майский
вечер.  Перламутровая  просветленность.  Множество  празднично одетых людей.
Теперь  на Крещатике постоянно множество красиво одетых людей, словно тут не
прекращается  вечный  праздник.  Бульвар  поднят  над  уровнем улиц, и когда
наблюдаешь  снизу  за теми, кто прогуливается вверху по бульвару, то кажутся
они  все  нереально  удлиненными,  будто  на  картинах Эль Греко. Дома цвета
светлой  глины,  немного разукрашенные, но, быть может, так и нужно. Все это
как-то  удивительно  гармонирует  с непередаваемо нежной просветленностью, в
которой  купаются  и  вычурные  дома,  и  зеленые  деревья  в бледно-розовом
цветении, и праздничные люди.
    Пять  лет  назад здесь была одна довольно известная иностранка со своим
еще  более  известным  мужем.  Отава, тогда еще доцент, показывал Софию, они
кивали  головами:  "Да, да, о да, это действительно..." Кивали головами и на
Крещатике,  слушая о руинах и восстановлении, когда мы были голыми и босыми,
голодными  и  холодными, но все-таки восстановили эту улицу во всей ее красе
и  пышности. Через некоторое время иностранка прислала Отаве свои двухтомные
мемуары,  заканчивавшиеся  меланхолическим пассажем о тщетности человеческой
опытности,  о  зыбкости  всего  прекрасного,  которое ты собираешь в течение
всей  жизни,  чтобы  потом  его  утратить,  поскольку  все  в конечном счете
исчезает.  Она  писала:  "Но  то неповторимое накопление, все, чего достигла
сама,  со  всей  логикой  и  всей  случайностью  -  пекинская опера, арены в
Гульве,  кандомбль  в  Байе,  барханы  в  Эль-Уэд,  аллея Вабансия, рассветы
Прованса,  Кастро,  выступающий  перед  пятьюстами  тысячами кубинцев, серое
небо  над морем туч, багровая луна над Пиреем, красное солнце, поднимающееся
над  пустыней,  Торчелло,  Рим  - все те вещи, о которых рассказывала, и все
другие,  о  которых не говорила, - все это никогда, никогда не возобновится.
Хотя  бы,  по крайней мере, добавило богатства земли, хотя бы дало начало...
Чему?  Взгорью?  Ракете?  Но нет, ничего не будет". А за двадцать страниц до
этого  грустного  окончания  сказано про Крещатик: "Главная улица - сплошной
огромный  кошмар".  Наверное, и про Софию эта женщина написала бы что-нибудь
резкое  и  несправедливое  в  своей  самовлюбленности,  но  не  смогла этого
сделать,  потому  что  София  уже  освящена  девятисотлетним  признанием,  а
неписаные  правила  потребительски-художественного  снобизма  велят склонять
голову  перед  тем,  перед  чем  склонялись  или склоняются все. А что такое
искусство?  Только ли привычное, установившееся, канонизированное, внесенное
во  все  каталоги,  или  непременно новое? Ведь все когда-то было новым, все
имело  свое  начало. А с чего начинается искусство? Не с протеста ли? Против
природы.  Против  бога.  Против  собственного  бессилия. Против ничтожности.
Апологетика  убивает искусство. Украшательство чуждо человеческому существу.
Оно  чем-то  напоминает  виртуозную  импотенцию.  Но...  Протест должен быть
подкреплен   талантливостью.   Протестуя,   необходимо   предложить   что-то
существенное  взамен.  А  не  просто  голый  выкрик,  пускай  даже  и  самый
искренний.  От женщин, к сожалению, это иногда можно услышать. Женщины ближе
к  вещам  окончательным... Ага, уже думал об этом... Но в самом деле так оно
и  есть. Одна появилась на Крещатике, чтобы дописать свои мемуары, объездила
весь   мир,   не   открыла  ничего  нового,  топтала  тысячелетние  тропинки
пилигримов  и  глобтротеров:  Пирей.  Прованс,  красное  солнце над пустырей
фараонов  и легионов Цезаря, римские форумы, бразильские гитары... Ну и что?
Разозленная  отсутствием  собственной  оригинальности,  решила  хоть  как-то
проявить   свой  "протест".  Ах,  вы  восторгаетесь  своим  Крещатиком?  Так
получите   же:   "Сплошной  огромный  кошмар".  Спасибо!  У  вас  есть  своя
меланхолия,  а  у  нас - Крещатик. Точно так же было когда-то, возможно, и с
Софией,  однако  все  меланхолики  умерли,  а София стоит. И теперь вот еще:
ага,  вы  все  бредите новостройками, героизмом, подъемом, необычностью? Вот
вам  ночь  на  новостройке!  Получите!  Думаете,  просто  выкрик  истеричной
женщины? Не так просто!
    Всегда  трудно  добраться  до  правды.  Он  шел  напролом,  за  это его
прозвали  скептиком. Дома его никто не ждал. Бабушка Галя давно умерла. Отца
нет.  Нашел после войны мать, но она оказалась упрямой, как сын, не захотела
возвращаться  туда,  откуда когда-то бежала по собственной воле. Борис жил в
большой  отцовской  квартире,  среди  книг, редкостных манускриптов (икон не
было,  их  вывез  Адальберт  Шнурре точно так же, как вывез все коллекции из
киевских  музеев, и найти украденные сокровища так и не удалось), над Отавой
посмеивались:   чудак,  старый  холостяк,  засохнет  возле  своих  фресок  и
мозаик...  Зато  на  его  лекции сбегались студенты со всех факультетов, как
это  было  когда-то  на  отцовских  лекциях.  Очевидно,  передалось  ему  по
наследству.
    Сел  за  стол  в  огромном,  забитом книгами кабинете, немного посидел,
пока  стемнело,  зажег  свет,  начал  готовиться к завтрашней лекции. Всегда
готовился,  хотя  знал  все  наперечет.  Скажем,  мог  бы  целый  год читать
студентам  про  Сивоока,  обосновывать  догадки  и  предположения, описывать
эпоху  со  всеми  деталями,  реальными,  во всей дикости и живописности. Мог
бы...  Но  не  смел. Пока не закончит начатое отцом, завещанное им в ту ночь
их  разговора  после  возвращения  отца  из  гестапо, не имеет права хотя бы
отрывок,  хотя  бы  слово  кому-то...  Да  и зачем? Студентам нужно излагать
только   неоспоримые  факты.  Минимум  комментариев.  Только  намеки.  Чтобы
учились  сами  делать выводы. А какие факты о Софии? В летописи Нестора одна
строка:  "В  лето  6545  заложи  Ярослав город великий Кыев, у него же града
суть  Златая  врата: заложи же и церковь святыя Софья, митрополью..." Больше
ничего. Потом девятьсот лет удивлений и догадок.
    Вот  последнее,  что  он  принес  в  свою  одинокую отцовскую квартиру.
"История   искусств"  Антонина  Матейчика.  На  немецком  языке.  Прекрасное
издание,  чудесные  иллюстрации.  Конечно,  есть и про нашу Софию: "Во время
княжения   Ярослава   Мудрого  в  центре  новых  городских  кварталов  Киева
сооружается  собор  св.  Софии  (1037)  с  умелым применением частичных форм
барокко.   Софийский   собор  свидетельствует  нам,  что  русская  церковная
архитектура  уже  с  самого  начала  отличается  от  византийской". Вот так.
"Частичное  применение  форм  барокко".  То  есть киевские мастера применяли
барокко  уже тогда, когда его еще не было на свете, за несколько столетий до
появления  этого  стиля?  Диковина?  Оговорка? Терминологические странности?
Конечно,  можно  прочесть  на  лекции  такую  цитату  и  потом  сорок  минут
высмеивать   автора.   Но   можно  и  иначе.  Просто  не  смог  автор  найти
соответствующею  слова для характеристики сделанного нашими мастерами. Таким
оно  было  новым,  непривычным  для  всей  Европы,  так опережало время, что
только  через  несколько сот лет появилось слово, но его применяли тогда уже
к  другим  явлениям; Софийский собор оказался на обочинах путей искусства, о
нем  вспомнили  и  удивились.  Ибо оказалось, что еще в начале одиннадцатого
столетия  в  Киеве неизвестные мастера знали такое, что и не спилось Европе,
знали барокко!
    Пока  Отава  сидел  и  размышлял  над страницей из "Истории" Матейчика,
рука  его  машинально  выводила на чистом листе какие-то буквы. С удивлением
взглянул  на  то,  что  писал.  Тая Зыкова... Зыковатая... Зыковатая... Ага,
художница,  выставившая  свой  крикливый  и  далеко  еще незавершенный этюд.
Знакомая  фамилия.  Где-то  уже  слышал.  Ну конечно же, Зыкина - есть такая
певица. Какое ему дело до певиц? Но дело не в фамилии. А в чем же?
    А рука и дальше выводила, группируя слова в странные комбинации:
    Тая Зыкова.
    Т.Аязыкова.
    Таязык  Ова  (что-то  экзотическое,  будто  Има Сумак или что-то в этом
роде).
    Таязыков  А.  (мужчина?  В самом деле, какой-то мужчина маскируется под
женщину, чтобы бросить кусок голой правды?)
    Та  Языкова  (то есть та, которая показывает язык. Что такое искусство?
Это  показывание  языка  кому-то?  Как поступал когда-то Феофан Грек. А кому
показывал язык Толстой?).
    А   потом   рука   записала,  будто  перо  сейсмографа  при  одинаковых
колебаниях  земной поверхности: Тая, Тая, Тая, Тая, Тая, Тая, Тая... Фамилия
затерялась,  да и не играла роли никакая фамилия, важно было само имя - Тая.
Ведь  и  Тая  из  приморского  города, из холодной приморской ночи тоже была
художница?  И  ворох  чистых  полотен  у  нее  в  комнате. И слезы отчаяния,
вызванные  тем,  что  не  могла среди курортных красивостей положить хотя бы
один  мазок  на  свои  заготовленные холсты. В самом деле не могла, если она
такая.  Но  откуда  он  знает,  что  это ее работа? Черт побери, на то же он
иконограф,  иконолог  и как там угодно! Сопоставив все факты... Какие факты?
Просто  почему-то  вздрагивает  рука  и  без конца вычерчивает одно и то же.
Отбросил  одну  страницу,  взял  другую, снова то же самое, снова: Тая, Тая,
Тая...  Чувствуя,  что  сойдет  с  ума, если не придумает чего-нибудь, чтобы
прекратить  эту  бессмысленную  писанину,  позвонил  товарищу, с которым они
частенько  играли  в  шахматы:  "Е  два - e четыре". - "Голубчик, - вздохнул
тот,  -  у  жены  сердечный  приступ,  вызвал  скорую помощь, жду". - "А что
делают  те двести миллионов, которые не имеют телефона?" - не совсем уместно
спросил   Отава.  "Они  обходятся  без  скорой  помощи  так,  как  некоторые
обходятся  без  жены",  -  ответил  ему  товарищ. "Ты не был на выставке?" -
спросил  Борис.  "На какой?" - "На художественной". - "Ты ведь знаешь, что я
посещаю  лишь  выставки  товаров  народного  потребления,  потому что я есть
народ",  -  засмеялся  товарищ. "Извини за беспокойство", - сказал Отава. "А
может,  ты  пришел  бы  ко  мне?  -  предложил  товарищ.  -  Правда, в твоих
профессорских   хоромах   в   шахматишки   лучше   играть,   но   и  в  моей
короткометражке  тоже ничего. Жена уснет после укола, а мы закроемся себе на
кухне  и  так  потихоньку,  не  стуча фигурами... Так как? А уж настучимся в
другой  раз, когда соберемся у тебя. Придешь?" - "Наверное, приду", - сказал
Отава,  которому  некуда  было  деться  со  своим  безумным желанием до утра
писать одно-единственное слово: Тая, Тая, Тая...
    А  утром  нужно было идти на лекции. Что-то там говорить студентам, без
обычного  огня, без страсти, - обыкновеннейшая академическая лекция. Ибо и в
самом  деле: София никуда не убежит, стояла девятьсот лет, еще будет стоять,
можно  о ней много говорить, можно и мало, а можно прожить день и без нее...
Его  отец  отдал  изучению  этой  святыни всю жизнь, собственно и погиб ради
Софии,  но  кто  же  может сравниться с профессором Гордеем Отавой в величии
его  духа? А он только сын. Сыновья идут либо дальше своих отцов, либо вовсе
никуда не идут, по-всякому бывает... Но сравниться? Нет, нет...
    После  двенадцати  он  почти побежал в выставочный павильон. Так, будто
мог прочесть на том бессмысленном этюдике все, чем мучился этой ночью.
    Опрометью  влетел в зал, из которого вчера спешил уйти, посмотрел в тот
угол,  снова,  как  и  вчера,  наткнулся взглядом на плотно сдвинутые спины,
решительно  направился  туда,  резко  втиснулся  между теми, которые стояли,
раздвинул их, оказался впереди и...
    Увидел,  что  там  стояла  она и смотрела на Отаву своими разноцветными
глазами,  и  в  глубочайших  глубинах  этих необычных глаз сверкала зловещая
улыбка.
    - Это вы? - сказала она голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
    - Какое-то  недоразумение, - сказал Отава, - просто бессмыслица... Этот
этюдик... И вы...
    Она  не  отвела  взгляда,  в  глубине ее разноцветных глаз улавливалось
прежнее  упрямство. "Да, да, - сверкали оттуда волчьи огоньки, - да, да, все
это  правда,  я  способна  и на такое, ты меня еще не знаешь, ты не способен
оценить  во  мне  необычный  талант,  а  вот эти люди, мои настоящие друзья,
они..."
    Вспомнилась   иностранка,   назвавшая   Крещатик   "сплошным   огромным
кошмаром".  Женщина  в  искусстве  всегда  подозрительна.  У  нее  не чистые
намерения.   Она   хочет   нравиться.   Любой   ценой.  А  может,  наоборот?
Подозрительны   мужчины,   которые  пристают  к  женщинам,  имеющим  цело  с
искусством,  и  хотят  нравиться  женщинам?  Или  не все ли равно? Все хотят
нравиться.  Он тоже, мечтая о большой работе над раскрытием тайны сооружения
Софии.
    - Если  вы  в  самом  деде  придаете  такое  значение,  -  начал Отава,
обращаясь  только к Тае, ибо она была автором этюда, кроме того, хотелось бы
говорить  лишь  с  нею,  не замечая ее верных паладинов. Тая твердо кивнула.
Она  в  самом  деле  придает  большое  значение. - Тогда вы просто бездарная
художница,  -  жестоко  произнес Отава, не двинувшись с места, хотя все были
убеждены,  что  после  таких  слов  он  должен  если и не провалиться сквозь
землю,  то,  по  крайней  мере,  бежать  из  этого  зала.  Тая пыталась быть
спокойной, и голос у нее даже не дрогнул, когда она произнесла:
    - Благодарю.
    - Я  говорю серьезно, - точно так же с тихой злостью продолжал Отава. -
Мне  уже  не  раз  и  не  два  приходилось  слышать  об  этих так называемых
протестах.  Об  этом  высовывании  языка.  У  нас  пошла даже мода: все, что
признается,  -  это, мол, ненастоящее. Шолохов, Шостакович, Тычина, Сарьян -
это  для  вас  не  то.  Настоящее  только  то,  что  отбрасывают. Неизданные
произведения,  невыставленные  картины, непринятые скульптуры, положенные на
полки  киноленты,  не  увидевшие  экрана.  Ну  хорошо. Есть там, возможно, и
талантливые  вещи, потому что не перевелись, к сожалению, чиновники, которые
почему-то настойчиво стремятся отталкивать людей умных и знающих...
    - Но  я не хочу вас больше слушать, - сказала она и скомандовала своим:
- Пошли, братцы-население...
    Они  были послушны, как марионетки. "Братцы-население"... Отава остался
один  в  углу,  хоть  распинай  его  на стене на месте проклятого этюдика, -
таким  он  был  исчерпанным и безрадостным. Что он теперь должен был делать?
На  ум  приходили  самые вульгарные вещи: пойти напиться, разбить где-нибудь
витрину,  обругать  милиционера.  Вот  когда одиночество мстило ему в полной
мере.  Снова  шахматы? E два - е четыре?.. Или, может, найти еще один свежий
рассказ  про  Софию  и  подготовить  для  завтрашней  лекции соответствующий
комментарий? Всю жизнь комментировать других. А зачем?
    Он  пошел  в  ресторан  "Театральный", заказал свой традиционный обед и
вовсе  не  традиционные  для него двести граммов чего-то крепкого. Например,
горилки  с  перцем.  И сало с чесноком к ней на закуску, а еще луку. Ближе к
реальности.  Долго обедал. Вспомнились чьи-то слова: "Культура - это пародия
и  любовь".  Те, которые вокруг Таи, в самом деле будто пародия на людей. Но
любовь...  Где  она? Неужели он мог влюбиться в эту женщину? Тогда плакал во
сне.  А  она  плакала  в горах, выходя на этюды. Что о нею происходит? Какую
жизнь  она прожила? Ни о чем не расспросил, ничем не поинтересовался. Привык
иметь  дело  с  вещами  мертвыми,  с прошлым, с сухой логикой, с писаниями и
проповедями.  А  живой  человек  всегда  сложнее  и дороже всех самых мудрых
писаний и проповедей. Ну, да ладно уж...
    Он  вспомнил,  как  влюбился  в  студентку,  когда  учился.  Конечно же
блондинка.  Конечно  же  на два курса старше его. Звали Настей. Ничего ей не
сказал,  даже  не был с нею знаком. При встречах в университетских коридорах
многозначительно  на  нее  смотрел  и  в  своей  наивности  думал, что этого
достаточно.
    А  потом  его товарищ, рыжий Сашко, выспросив как-то, кто ему нравится,
свистнул:
    - Ох ты же и влип!
    - Почему свистишь? - обиделся Отава. - У меня чистые...
    - Да  потому, - не дал ему закончить Сашко. - Во-первых, она замужем за
майором,  потому что нужно же питаться, а во-вторых, - тут Сашко причмокнул,
- пока ты вздыхал на расстоянии, я уже...
    Отава   тогда   жестоко   избил  Сашка,  этот  поступок  разбирался  на
комсомольском бюро, Отаве влепили выговор, но...
    Он  вышел  из  ресторана  не  через  парадную  дверь,  которая уже была
заперта  из-за  отсутствия  свободных  мест,  а прямо в гостиницу, и тут ему
пришло   в  голову,  что  он  мог  бы...  Это  чем-то  напоминало  давнишнее
приключение  с  Настей  и  рыжим Сашком, но пускай даже так. На него, видно,
подействовало  "с  перцем",  а может, в подсознании прозвучал где-то приказ,
какие-то  там моральные тормоза были отпущены, и профессор Отава на какое-то
время   перестал   быть  только  профессором,  превратился  в  обыкновенного
человека,  быть  может,  даже  в  того задиристого и непоседливого мальчишку
военных  лет, который, в отличие от своего отца, чудаковатого и растерянного
профессора,  многое  успел  тогда,  и  если  бы отец хоть капельку пошел ему
тогда навстречу, то как знать - быть может, и уцелел бы...
    Отава   подошел   к  окошку  дежурного  администратора  и  спросил,  не
остановились  ли в гостинице столичные художники. Ему сразу не ответили. Ибо
не  так  легко  удовлетворить любознательность первого попавшегося, хотя все
жители  гостиницы  и  заполняют  длинные  анкеты,  где  указано и кто они, и
откуда,  но  никто  этих анкет никогда не читает, кроме того, нужно помнить,
что  на регистрации люди сидят вовсе не для того, чтобы отвечать на вопросы,
и  вообще  трудно  сказать,  кто  должен делать это в гостинице, возможно, и
никто,  ибо  кому  это  нужно.  Но  все-таки  если  уж  товарищу  так крайне
необходимо  знать,  то,  кажется,  в  их  гостинице  никаких художников - ни
столичных,  ни  из  других  городов  -  не  было,  но могут быть, вот тогда,
пожалуйста, и приходите и спрашивайте.
    Эти  разглагольствования ("и не без морали") немного развеселили Отаву,
и   он   принялся   обходить   все   центральные  гостиницы  уже  совершенно
сознательно,  - сначала "Интурист", потом "Киев", далее "Москва", "Днепр". В
"Днепре"  ему  сказали,  что,  кажется, художники на седьмом этаже. Тогда он
поднялся  лифтом  на седьмой этаж, пробуя по дороге определить, в какой цвет
окрашен  этот  этаж, потому что в "Днепре" каждый этаж имел свою окраску, но
так  и  не отгадал, зато дежурная по этажу обрадовала его, указав ему номер,
в котором остановилась Зыкова.
    - Вы тоже к ней? Там уже полно, - не совсем вежливо сказала дежурная.
    - Нет, я нет, - торопливо промолвил Отава. - Я просил бы вас только...
    - Так,   так...   -   Дежурной,   видимо,   хотелось   исправить   свою
бестактность. - Пожалуйста...
    - Передайте ей, что ее искали и... спрашивали...
    - Сейчас и передать?
    - Ну, потом... когда будет выходить...
    - А если только завтра?
    - Ничего, все равно. Пускай и завтра. Просто скажете.
    - Хорошо.  Я  скажу.  -  Дежурная смотрела теперь на профессора с плохо
скрываемым любопытством.
    - Благодарю вас, - сказал Отава, - благодарю и кланяюсь...
    Дежурная  еще больше удивилась. Многих чудаков она видела. Но чтобы так
вот кланялись? Иностранцы, правда, могут поклониться, но молча.
    Отава  пошел  домой.  Снова  шел  по  Крещатику. Интересно: сколько раз
киевлянин,  живущий  в  центре,  проходит за свою жизнь по Крещатику? Он еще
отпирал   дверь,   когда  услышал  в  глубине  квартиры  телефонный  звонок.
Наверное,  товарищ  хочет  пригласить  его  на  партию  в  шахматы. Позвони,
позвони!  Вчера  я  тебя  беспокоил,  сегодня ты меня. Так и проходит жизнь.
Взаимно,  или,  как  когда-то  говорили наши классики, обоюдно. Он закрыл за
собой  дверь, взъерошил волосы. Телефон продолжал звонить. Шахматисты - люди
терпеливые. Пускай позвонит. Отава снял наконец трубку, сказал:
    - Так что? E два - е четыре?
    - Это  вы  меня  искали? - спросила она на том конце провода, и у Отавы
так задрожало все внутри, что он чуть было не уронил трубку.
    - Очевидно,   -   сказал   он   измененным  голосом,  будто  мальчишка,
застуканный на недозволенном поступке.
    - Послушайте,  - торопливо промолвила она совсем-совсем близко от него,
- я, кажется, схожу с ума... Вы могли бы? Я хочу с вами повидаться...
    - Да,  -  сказал  он.  Больше ничего не мог сказать, просто исчезли все
слова   и   пропал  голос.  Неужели?  О,  неужели  это  правда?  Но  это  же
бессмыслица!
    - Где?  -  спросила  она  так  же  коротко, быть может, переживая то же
самое, что и он.
    - Ну, - он заколебался, - там... возле гостиницы...
    - Нет, только не здесь, - быстро возразила она, - я не хочу...
    Он понял, что она боится встретить свою братию. "Братцы-население".
    - Тогда...  -  Он  лихорадочно  подыскивал  место.  Ведь  она впервые в
Киеве. - Напротив гостиницы, там фонтаны... Вы, наверное, заметили...
    - Не хочу фонтанов...
    Видимо,  она  не  хотела  быть  среди  людей,  стремилась  к уединению,
тишине... Но где? Где?
    - Вспомнил,  -  почти  весело  сказал  Отава,  -  вы идите из гостиницы
направо  и прямо, прямо... Там увидите лестницу перед музеем... Два каменных
льва...
    - Нет, нет, только не музей!
    - Тогда  поднимитесь  еще  выше.  Там огромное здание Совета Министров.
Сейчас вечер, ни одного человека. Камень и камень.
    - Вы тоже, наверное, каменный, - сказала она. - Хорошо. Возле камней.
    - Я  уже  иду, - сказал он, боясь, что она передумает. - Через двадцать
минут буду там.
    Отава  пришел  первым, как и надлежит мужчине. Таи не было. Он подождал
немного  и  пошел  вниз  по  тротуару,  неожиданно  встретил  ее сразу же за
кованой решеткой внутреннего двора Совета Министров.
    - Все  как-то  так вышло, - начал он извиняющимся тоном, но она закрыла
ему рот ладонью и прошептала:
    - Я так перепугалась!
    - Чего?
    - Темноты, колонн и... камней...
    - Один  доморощенный мудрец так написал об этом здании: "Зданию немного
вредит   излишняя  монументальность  и  гипертрофированный  ордер,  лишенный
какого-либо тектонического смысла".
    - Перестаньте, - попросила она.
    - Уже.  -  Он  попытался  засмеяться,  но  не  вышло.  Чувствовал  себя
мальчишкой,  который  впервые  вышел  на  свидание с девушкой. - Мы не будем
продолжать нашу дискуссию об искусстве?
    - Перестаньте! - дочти крикнула она. - Если вы не... то я уйду...
    - Простите, пожалуйста, у меня в самом деле невыносимый характер...
    - Я,  наверное,  уйду,  -  неожиданно  сказала  она, - ибо все это ни к
чему...
    Отава не знал, что и ответить.
    - По-моему, мы оба не совсем нормальны, - наконец засмеялся он.
    - Не  подумайте, что я истеричка. Мне хочется что-то сделать... Но... С
этим этюдом... Просто очень хотелось выставиться именно в этом городе...
    - Ошеломить провинцию?
    - Нет.
    - Показать себя?
    - Нет.
    - Тогда что же?
    - В  городе,  где...  вы.  - Она остановилась и смотрела на него сквозь
темноту,  но  и  сквозь  темноту  ясно  просвечивали ее удивительные глаза с
волчьими огоньками в глубине.
    - Но я оказался невежливой свиньей.
    - Свиньи не бывают вежливыми.
    - Не  играет  роли...  Мне  казалось...  еще с тех пор... но это теперь
прошло...
    Он  понимал,  что должен что-то говорить, что-то делать, чтобы удержать
эту  женщину  возле  себя,  ибо  она снова исчезала от него, могла исчезнуть
теперь  навсегда,  но  был удивительно беспомощен, стоял опустив руки, потом
как-то  машинально,  как  вчера  вычерчивал  на  бумаге ее имя, с опущенными
руками подошел к ней вплотную и прикоснулся губами к Тайному лбу.
    Она  тотчас же отступила от него, ничего не сказав, он тоже молчал, так
постояли  некоторое  время,  кто-то  шел  по  тротуару снизу, несколько пар,
раздавался  смех,  подошвы  шаркали по асфальту, а Отаве казалось, что это -
по его сердцу.
    - Проводите меня в гостиницу, - тихо попросила Тая.
    - Но с одним условием.
    - Говорите, соглашаюсь.
    - Чтобы вы не убежали из Киева. Как я той зимой.
    - Не убегу.
    - А завтра? Что будет завтра?
    - Не знаю.
    Он  шел  домой,  снова  по  Крещатику,  снова  среди  вечно праздничных
прохожих;  ощущал  юношескую  легкость  в  теле, верил и не верил, что может
начаться  для  него  совсем неизвестная жизнь. Потом вышел на Владимирскую и
свернул  не  домой,  а  к  Софии.  Почти  бежал  по  улице к площади Богдана
Хмельницкого,  точно  так,  как  бежал  когда-то,  чтобы успеть отомстить за
отца. Но как это было давно!
                                 Год 1014
                         

ОСЕНЬ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ.


                                                     Якоже глаголеть: в чем
                                                  застану, в том ти и сужю.
                                                           Летопись Нестора
    Этот  город  любил  легенды,  жил ими полторы тысячи лет, родился тоже,
собственно,  из  легенды,  которую  привез в парусах своего утлого суденышка
дерзкий  молодой грек из Мегары в 658 году до нашей эры. Грека звали Визант,
это  было  простое,  ничем  не  прославленное  в  те времена имя, но молодой
мегарец  великодушно  пожертвовал  его  для истории. Он мог бы сидеть себе в
родном  городе,  ловить  рыбу  или  собирать оливки, выходить в море и вновь
возвращаться  к  родному  берегу,  но  он  отважился  направиться  навстречу
будущему,  которое так заманчиво сверкало в пурпурных волнах Эгейского моря.
Визант  подговорил  еще  нескольких  мегарцев;  чтобы не дразнить богов, они
решили  прислушаться к божественным советам, побывали в Дельфах и вот теперь
плыли  упорно  на  север,  в поисках незаселенных берегов, располагая только
молодостью,  ветром  в  парусах,  да  еще  напутствием дельфийского оракула,
довольно  странным  и неожиданным: "Заложишь город напротив людей слепых". В
молодости  охотно  поддаются  голосу  судьбы,  поэтому  Визант без колебаний
отправился  на поиски места, где мог бы заложить город, но одновременно знал
также,  что  следует  быть  зорким, чтобы не пропустить дара богов; поэтому,
когда  увидел  бугристый  выступ  земли,  который  жадно погружался в теплые
воды,  будто  гигантский  усталый  пес  высунул язык и хлебнул морской воды,
когда  увидел раздольный пролив к северному морю, увидел длинный, похожий на
рог  изобилия  залив,  в котором, казалось, могли бы поместиться все корабли
мира,  а  совсем  сбоку,  на  противоположном  берегу,  -  финикийский город
Халкедон,  Визант  понял  значение  слов  оракула:  только  слепые  могли не
заметить  этого  благословенного куска земли, словно брошенного богами между
Пропонтидой, Босфором и Золотым Рогом.
    Так  был заложен город на высоком глиняном мысе. С греческого судна был
перенесен   треножник,  над  которым  горел  огонь,  вывезенный,  по  обычаю
предков,  из  Мегары,  были  заброшены  в  море сети, поймана первая рыбина,
впоследствии   в  бухту,  названную  Золотым  Рогом,  пришвартовался  первый
корабль,  еще  позднее,  наверное,  прискакал  из неизвестности первый дикий
фракиец  и  послал  в  шатер,  под  которым горел священный мегарский огонь,
первую  стрелу.  Все  это  было,  но  все  забылось  довольно  быстро, город
вырастал  из  легенды,  ловил  рыбу,  торговал,  защищался  от врагов, город
приобретал  славу  во  всем  мире,  а имя унаследовал от своего основателя и
назывался - Византии.
    Место,  выбранное  молодым  мегарцем,  оказалось удобным, но и довольно
хлопотным.  Все  войны  почему-то  шли  именно  через эту, самую узкую часть
Босфора;  персидский  царь  Дарий ставил здесь свой мост из кораблей, идя на
греков;  через  Византий возвращались домой десять тысяч греческих наемников
Кира,  прославленных Ксенофонтом; Спарта, дабы досадить Афинам, во что бы то
ни  стало  стремилась  разрушить  Византии;  Афины же, в свою очередь, чтобы
донять  Спарту, морили Византии голодом. Такова участь всех, кто оказывается
на  перепутье: к ним сплываются наибольшие богатства, но следом за ними идут
те,  которые  хотели  бы  богатства  прибрать  к  своим  рукам.  Если хочешь
подольше  продержаться, то будь либо могучим, чтобы дать отпор, либо хитрым.
Византийцы  еще  не могли похвалиться могуществом, поэтому выбрали хитрость.
Несколько  столетий  балансировали они между теми, кто послабее и посильнее,
каждый  раз  принимая  сторону  победителя,  и  это давало им возможность не
только  уцелеть,  но  и  расцветать,  город  разрастался,  богател,  и огонь
Мегары,  привезенный  Византом  под  дырявым  парусом,  теперь  полыхал  над
золотым треножником в беломраморной святыне.
    Но  однажды  византийцы  просчитались.  В  войне  между  двумя римскими
цезарями  -  Септимием  Севером  и Песцинием Нигром - избрали последнего, но
более  сильным  оказался  Септимий,  в  жилах  которого  текла  дикая  кровь
дакийцев.  Как  ни  яростно  сопротивлялись  византийцы  (из  женских  волос
изготовляли  тетиву  для  луков,  голодая,  ели  убитых), все равно Септимий
захватил  город,  уничтожил оставшихся в живых жителей, разрушил все здания,
велел  повалить  стены.  Казалось, мегарский огонь угас навсегда. Однако тот
же  самый Септимий Север через некоторое время заново построил Византии, ибо
невозможно  было  пренебречь  таким  важным  местом;  но по-настоящему город
поднялся  лишь  во  времена  императора Константина, который решил перенести
сюда  столицу  Римской  империи  и  назвал  город Новым Римом. Константин не
принадлежал  к  ангелам, - он был настоящим римским императором, о чем можно
судить  хотя  бы  по  тому, как казнил он по навету своей второй жены Фавсты
родного  сына  Криспа и двенадцатилетнего сына своей сестры, а потом, узнав,
что  это  была  клевета,  велел  и  саму  Фавсту утопить в ванне с кипятком.
Византии  видел жестокость и раньше, но это была чужая жестокость, теперь он
имел  своего  собственного  императора,  а  чего только не стерпишь, лишь бы
иметь   у   себя   властелина...   Ибо  положение  столицы  имеет  множество
преимуществ,  и  прежде  всего  -  это  непременное  и  бесспорное  право на
расцвет.   Константин   построил  дворцы,  храмы,  бани,  акведуки,  форумы,
Августей,  ипподром;  из  Олимпии,  Дельф,  из  Коринфа и Афин брали статуи,
колонны,  мозаики, все, что только возможно было перенести, сооружали особых
размеров   корабли,   чтобы  переправить  эти  сокровища  в  новую  столицу;
разграбили  до  основания древние храмы Артемиды, Афродиты и Гекаты. Держа в
руках  копье,  Константин  провел  им  полукруг  между Пропонтидой и Золотым
Рогом,  указывая,  где именно должна пройти новая стена, которая защищала бы
город  от  всех  опасностей;  проложена  была главная улица Меса с огромными
форумами,  украшенными  колоннами  и статуями, на ближайшем к дворцу форуме,
который  впоследствии  получил название форума Константина, была установлена
вывезенная   из  Греции  багряная  колонна  с  бронзовой  статуей  Аполлона,
обращенного  лицом  на восток. В правой руке Аполлон держал скипетр, в левой
-  бронзовый  шар,  как  символ  властвования  над  всей  землей. А внизу на
колонне была высечена надпись: "Господи Иисусе Христе, охраняй наш город".
    Кто  бы  после  всего  этого стал вспоминать, скольких Константин велел
убить,   скольким  отрублены  головы,  скольких  бросил  на  съедение  львам
императорского  зверинца,  сколько  посажено на кол, а скольким велел залить
внутрь расплавленную медь или свинец!
    Благодарные  современники  поскорее  прозвали  Константина  Великим,  а
столицу  наименовали  Константинополем,  в  ознаменование чего была выпущена
медаль  с соответствующей надписью. На медали, точно так же как и на царских
монетах,  вычеканили фигуру, символизировавшую благополучие Константинополя:
молодая  невеста на троне, голова ее покрыта прозрачным покрывалом, а поверх
покрывала  диадема из оборонных башен, в руках невеста держала рог изобилия,
а ногами опиралась в борт корабля.
    Так  и  плыл  с  тех  пор Константинополь дальше и дальше; сменялись во
дворцах  императоры,  в  скором  времени  город  уже  не  вмещался на тесной
площадке,   очерченной  стеной  Константина,  и  новый  император,  Феодосий
(правда,  уже  не  Великий,  а Малый, названный, видимо, так из-за того, что
множество  лет  был  под  пятой  своей  жены Евдоксии), велел возвести новые
стены,  которые  были  названы  Длинными,  или  же  (в  его  честь)  стенами
Феодосия.  Император  Юстиниан  после  разгрома,  учиненного Константинополю
участниками  восстания Ника, решил сделать столицу еще краше, чем во времена
Константина,  и  в  числе  других  чудес построил величайшее чудо тогдашнего
мира - храм святой Софии.
    Одни  строили,  другие  разрушали. Как сказал поэт Тарас Шевченко: "Той
муруС,  той  руйнуС..."*  В  восьмом  столетии  император Лев Исавр довольно
старательно  уничтожал  иконы,  а  поскольку  слово  "икона"  означает любое
изображение,  любой  рисунок,  то  можно  себе представить, сколько шедевров
навеки  утрачено для человечества в той "идеологической борьбе". Кроме того,
Исавру  не  понравилось  константинопольское  книгохранилище, основанное еще
Константином  и  расширенное  другими  императорами,  особенно  Юлианом. Там
насчитывалось  около  36 тысяч рукописей, в числе которых были и древнейшие,
вывезенные  из Рима, Греции и Египта, хранилась там легендарная кожа дракона
длиной  в  120  футов  с  записью произведений Гомера. Лев Исавр велел сжечь
книгохранилище вместе с учеными, которые там находились!
    ______________
    * Из поэмы "Сон": "Этот строит, тот ломает..."
    Правда,   Феодосий,  который  в  стремлении  во  что  бы  то  ни  стало
заработать  прозвище  Великого,  много  сил  отдал жестокому преследованию и
уничтожению  язычества  и  христианских  ересей,  считая,  видимо, что этого
недостаточно,  чтобы  прочно  осесть  на  страницах истории, велел разрушить
знаменитую  Александрийскую библиотеку. Она была основана при храме Сераписа
Птолемеем  Фисконом  и  пополнена Марком Антонием перевезенной для Клеопатры
библиотекой  Пергама,  состоявшей  из  200  тысяч  книг  и свитков. Там была
собрана  мудрость  всего  древнего  мира. (Кстати, Пергамское книгохранилище
возникло  в  свое  время  как  свидетельство культурного соперничества между
Александрией  и  Пергамом.  Когда  Птолемей  Филадельф  основал в Брухионе -
аристократической  части  Александрии  -  первую  большую  библиотеку,  царь
Пергама  Евмен  принялся  за  это и в своей столице. Опасаясь соперничества,
Птолемей  Епифан запретил вывоз папируса, на котором тогда писали. В поисках
материала  для  письма  Евмен  изобрел то, что теперь известно под названием
"пергамент",  то  есть  выделанные соответствующим образом телячьи и ягнячьи
шкуры.) Феодосий издал указ об уничтожении этого очага языческих знаний.
    Об  императорах можно рассказывать долго. Повелевали, ходили в золоте и
шелках,  распоряжались  богатствами  империи,  считали крайне оскорбительным
для    себя,    если   их   не   признавали   мудрецами,   боговдохновенными
руководителями,  безгрешными судьями дел божьих и людских. А судили жестоко,
безжалостно,   даже  друг  друга.  Скажем,  был  такой  император  Маврикий,
довольно  глупый,  ограниченный,  скупой, но чадолюбивый. Имел много детей и
очень   их   любил.   Когда  императорский  трон  захватил  Фока,  названный
Кентавром,  он  не  просто  расправился  с предшественником, а велел убить у
него  на  глазах  всех  детей, а уж потом казнить его самого. Вскоре история
повторилась.  Царский  трон  захватил  Ираклий.  Фоку за бороду выволокли из
императорского дворца и под надзором нового властелина отрубили ему голову.
    Само  собой  разумеется,  Ираклий вошел в историю не за то, что вытащил
из  дворца  своего  предшественника  за  бороду  и бросил его под солдатские
мечи;  ему  принадлежит новелла о введении в Византийской империи греческого
языка   взамен   латинского.  Сделать  это  было  тем  легче,  что  в  самом
Константинополе  и в большинстве фем греческий язык уже давно вошел в быт, а
латинский  существовал  лишь как государственная условность. Но заслуга есть
заслуга.  Точно  так  же,  как  безусловной  заслугой императора Константина
Багрянородного  стала  его  "Книга  церемоний",  которая,  по  крайней мере,
избавила  всех  последующих  императоров от хлопот, размышляя над тем, когда
во  что  одеваться,  с  кем  разделять  трапезу,  как  устраивать  приемы  и
торжества,  ибо господствовало убеждение, что Византийская империя мгновенно
развалится,   как   только  в  сложном  и  издревле  установившемся  ритуале
придворных и столичных церемоний что-то будет пропущено или сделано не так.
    Особенно  гордился  своим  дедом царствовавший вместе с Василием Вторым
его  младший  (на  три  года)  брат,  император Константин. В длинном списке
византийских   императоров   он   значился   как   Константин  Восьмой.  Это
свидетельствовало,  как  часто повторялось среди императоров имя Константин,
а  еще  говорило  о  том, что народ византийский, судя по всему, любил букву
"К".  Константин еще в молодые годы пришел к этому выводу, а раз это так, то
не  стоило  заботиться  ни  о  чем  другом, кроме соблюдения, хотя на первый
взгляд  и  обременительного,  но  в конечном итоге приятного, императорского
способа  бытия,  то  есть устраивать торжественные церемонии, пышные охоты в
окрестностях   Константинополя,   игрища   на   ипподроме,   гонять  мяч  на
цикапистрии,  играть  в  кости,  есть,  пить,  развлекаться,  любить женщин.
Правда,   император,  очевидно,  должен  был  заботиться  еще  и  о  другом.
Например,  следить,  чтобы  провинции  исправно выплачивали надлежащую дань,
чтобы  в  столице  всегда  вдоволь было хлеба, мяса, вина, что-то там делать
для  оживления  торговли  и  ходить  в  походы  против врагов, которые вечно
осаждали  империю  со  всех  сторон,  откровенно посягая на ее богатства. Но
есть  же  на  небе  бог,  и  все  земное  в помыслах и воле его. Высшие силы
распорядились  так, что Василий унаследовал от своей матери Феофано железную
руку  и  вкус  к завоеваниям и господству, а Константину досталась от матери
только  внешность,  по  натуре  же  своей  он  больше походил на деда своего
Константина  Багрянородного,  который  тоже  когда-то  отдал  все управление
государством  в руки всемогущих придворных евнухов, а сам окунулся в книжную
мудрость.  И  вот пока один император в своем черном железном одеянии годами
пропадал  в  военных походах, даже не появляясь в столице, его брат выполнял
все   остальное,   что   надлежало  выполнять  императорам  для  поддержания
внешнего,     показного     блеска    царствования,    для    удовлетворения
константинопольской толпы и ослепления иностранных гостей.
    Можно  себе  представить,  как обрадовался Константин, когда прибыли от
царствующего  брата  гонцы  с  хрисовулом,  в  котором сообщалось о победе в
Клидионской  клисуре,  а  потом  прискакали  новые  гонцы  с вестью о тысяче
болгарских пленных, подаренных Василием для триумфа в столице.
    Он  решил  дополнить  своего  деда!  Соединить  византийскую  церемонию
императорского  выхода  с  триумфом  римских цезарей. Препозитам велено было
разработать   последовательность  всех  действий  торжества.  Сам  император
собственноручной  подписью  красными  чернилами  скрепил  послание  к народу
Константинополя.  Начались  великие приготовления, ведшиеся с особой спешкой
в  последнюю  ночь  перед  триумфом.  Сам  епарх Константинополя Роман Аргир
следил  за  тем,  чтобы  Меса  и все форумы, по которым пройдет триумфальная
процессия,  были  украшены  лавром  и плющом, ергастерии* завешаны шелковыми
тканями  и  драгоценными  изделиями  из золота и серебра, дома - персидскими
коврами.  Начищали до блеска свои секиры экскувиторы, протостраторы готовили
убор  для  царского коня; шли приготовления также и на Амастрианском форуме,
но  это  уже  относилось  к делам мрачным и тайным, о которых прежде времени
никто не должен был ни ведать, ни говорить.
    ______________
    *  Ергастерии  - константинопольские ремесленные мастерские, являвшиеся
одновременно  и  магазинами.  На  Месу  ергастерии  выходили  своей парадной
частью.  Очевидно,  эта  улица  стала прообразом современных торговых улиц с
рядами витрин с выставленными товарами. (Прим. автора).
    Император  спал  в  эту  ночь  прекрасно. Он уже перебрался из Перловой
палаты  в Карисийский зал, где была зимняя опочивальня, защищенная от резких
ветров  Пропонтиды, ибо хотя еще и стояла в Константинополе теплая осень, но
Константин,  как  и брат его Василий, любил спать голым, поэтому и перешел в
зимнюю  опочивальню, а в летнюю жару лучше чувствовал себя в Перловой палате
-  золотой  свод,  поддерживаемый  четырьмя  мраморными  колоннами, и вокруг
мозаики  со  сценами  императорских  охот, а с обеих сторон спальни-галереи,
ведущие  в  сад,  полный  благоухания  и птичьего щебета. Перед столь важным
государственным  событием  следовало  бы отдыхать в главной спальне Большого
дворца  -  мозаичный  пол с изображением царской птицы, павлина с блестящими
перьями,  по углам в рамках зеленого мрамора - четыре орла, готовые к полету
императорские  птицы,  на стене - императорская семья основателя Македонской
династии  Василия.  Руки у всех протянуты к кресту - символу истребления. Но
изнеженный   император   вынужден  был  отдавать  преимущество  теплу  перед
пышностью.   Поэтому  ночь  перед  триумфом  он  провел  в  зимней  спальне,
украшенной карисийским мрамором.
    А  болгар, измученных голодом и жаждой, держали на ногах всю ночь по ту
сторону  городской  стены, а рано утром, наверное именно в тот момент, когда
китонит  натягивал  на  императора  шитые красными орлами и царскими знаками
тувии,  воины  погнали  их  через Карисийские ворота в город, и они пошли по
долгой   Месе,   ободранные,  грязные,  заросшие  до  самых  глаз;  от  них,
измученных  изнурительным  походом,  разило тяжким запахом, и еще шел от них
мертвый  дух, который всегда идет от людей обреченных, униженных до предела,
и  богатые  византийцы  затыкали  носы  и отворачивались, брезгливо бормоча:
"Смердящие  кожееды!"  А  болгары  тяжело  шаркали по белым мраморным плитам
самой   роскошной  на  земле  улицы,  шли  мимо  высоких  домов,  украшенных
портиками,  шли  мимо  ергастерий,  спрятанных под глубокими арками, которые
защищали  прохожих  от  непогоды  и  солнца;  пленные  наполнили  эту улицу,
славившуюся  как  зеркало  византийского  богатства  и роскоши, и если бы не
мрачные  охранники  Комискорта,  могло бы создаться впечатление, что болгары
внезапно  овладели  самим  сердцем  Константинополя,  но  воины шли по бокам
плотной  настороженной  стеной, а болгары были столь изнурены и столь крепко
закованы  в  колодки,  что  даже  у  самых  отважных  и  бодрых из пленников
опускались  плечи  и  отворачивались  взгляды  от  всех  шелков и ковров, от
золота  и  серебра,  от  плюща  и  лавров.  Но  чем  ближе  к  центру города
продвигались  они,  тем  теснее  окружала  их пышность, от которой кружилась
голова  и  не хотелось дышать, а хотелось просто упасть вот здесь и умереть,
не  ожидая,  что будет дальше, какому надругательству придется подвергнуться
от   безжалостных  ромеев  еще,  ибо  трудно  им  было  представить  большие
страдания  и  надругательства,  чем  те,  которые  испытали  они  по  пути в
Константинополь.
    - Эй,  брат,  долго ли еще? - спрашивали у Сивоока его товарищи, потому
что  все  уже знали, что Сивооку во время службы у купца пришлось побывать и
здесь, в ромейской столице.
    - На  конский  торг,  -  смеялся  через  силу  Сивоок,  пробуя задирать
голову,  чтобы  показать  ромеям свою ненависть и презрение к ним, но из его
затеи  ничего  не  получалось,  кроме  разве лишь того, что привлекал к себе
внимание,  но  он  и  без  того отличался среди пленников светлыми волосами,
пшенично-золотой  в  цепких  завитках  бородой.  - Есть тут такой дьявольски
уютный  форум,  на  котором  ромеи  проводят конские ярмарки. Какие кони там
бывают!  Из Арголиды и Аттики кони, которых объезжали сыновья амазонок, кони
из  Каппадокии,  из  Вифинии, из Фригии, кони с Сицилии, о которых молвлено,
что  их  кормили  цветами, так выхолены они были; рыжие, как лисы, ливийские
кони  и  сивые  угорские  жеребцы,  которых  мы приводили сюда с моим купцом
Какорой;   были  там  также  кони  арабские,  турецкие,  персидские  или  же
мидийские,  обуздывать  которых заставляли именно таких невольников, как мы.
Сумеешь обуздать дикого скакуна - получишь волю. Не сумеешь - погибнешь.
    - Черта  бы объездил, лишь бы только на свободу! - сказал кто-то сзади.
Над  ним  посмеялись, потому что клонился от ветра, был такой же слабый, как
и все.
    - Ну  так  вот,  -  продолжал  свой  рассказ  Сивоок,  - там были кони,
натертые    оливой,   вычищенные   серебряными   скребницами,   с   гривами,
расчесанными  золотыми и агатовыми гребнями. Кони - будто женщины! А какие у
них  ноги  были!  -  Он  с сожалением взглянул на свои босые, окровавленные,
избитые  о  камень  ноги, на покрытые засохшей кровью и струпьями ноги своих
товарищей.  -  Чистые  и стройные ноги, вынесенные из странствий и скачек по
самым  сочным  травам  мира,  ибо  нет  ничего лучше, чем побегать по свежей
зеленой  траве,  братья!  Кони  знают  в  этом  толк.  А  еще чем хорош этот
Амастрианский  форум, так это подстилкой. Ромеи не знают ни травы, ни соломы
на  подстилку.  По  персидскому  обычаю,  они  применяют  для  этого  хорошо
высушенный  конский навоз. Мягко, тепло, пахуче! Вот бы нам поспать на таком
ложе!
    - Да,  хорошо  бы поспать! - вздыхали слушавшие Сивоока, отгоняя с души
мрачную  тревогу,  которая  все  плотнее и плотнее охватывала пленников, чем
больше углублялись они в каменные нагромождения ромейской столицы.
    - А  еще  нет  на  свете  лучшего  развлечения,  как меняться конями, -
продолжал  Сивоок.  -  Покупаешь  какую-нибудь  клячу,  а  там - отвернулся,
перебросил  ей  гриву  на другой бок, распустил хвост да почистил копыта - и
уже продаешь как хорошего скакуна.
    - Вот  уж врет! - сказал кто-то лениво, лишь бы сказать. Но Сивоок даже
обрадовался  этому  возражению,  потому что была зацепка, подал голос кто-то
живой  среди  этих  умерших  от  бесконечных мук людей, и он даже рванулся к
этому  человеку,  но  колодка,  в  которую  был  закован  вместе с еще двумя
болгарами,  не  пустила  его,  да  и ромейский воин, тяжело ступавший рядом,
замахнулся на него держаком копья.
    - Эй,  не  вру,  браток,  - покачал головой Сивоок, - просто моего духа
кони  не  выносят.  Они  бесятся  от  одного моего вида. Встают на дыбы, как
только я подхожу.
    - Теперь твой дух не тот, - сказал ему один из товарищей по колодке.
    - А  почему  бы  и не тот? - дернул Сивоок свою светлую бороду. - Дух в
человеке  всегда  остается  один  и  тот  же.  Это лишь тело уменьшается или
увеличивается.  Но  какая  польза  от тела? А дух возносит тебя и на зеленые
горы, и на самое небо... И на конскую ярмарку он вознесет очень скоро...
    Сивоок  хорошо  знал, что на Амастрианской площади происходят публичные
казни;  возможно,  и  еще  кто-нибудь из пленных слышал об этом, но никто не
обмолвился  ни  единым  словом,  да и сам Сивоок разглагольствовал о конском
торге  на  Амастрианском  форуме, надеясь в глубине сердца, что ведут их все
же  куда-нибудь  в  другое  место, возможно, чтобы просто показать столичным
жителям  как  военную добычу, потому что в столице всегда полно бездельников
и  дармоедов,  жаждущих  зрелищ,  а какого же еще зрелища нужно, когда перед
твоими  глазами  передвигаются, будто бессильные привидения, некогда могучие
воины,  сотрясавшие  империю,  воины,  прошедшие  со своим царем Самуилом по
планинам  и  рекам,  умевшие  прорубаться  мечами  сквозь самые плотные ряды
византийских  катафрактов,  одним  лишь  мужеством бравшие чужие твердыни, а
свои  защищавшие  с  таким  упорством,  что  одолеть  их  можно  было только
коварством и изменой.
    Но   даже   и  тот,  кто  надеялся,  что  гонят  их  по  главной  улице
Константинополя  ради удовольствия столичной толпы, горько ошибался, ибо это
еще  было  не  все,  - самое страшное ждало их впереди, а покамест они снова
должны  были  возвращаться  по той же самой Месе, но на этот раз уже в рядах
триумфа.
    Триумф  начали чины синклита. Они шли пешком, придавая всему шествию ту
неторопливость,  которая  всегда  отождествляется с торжеством. Впереди всех
выступал   проедр   синклита*   в   розовом   хитоне  с  золотыми  галунами,
перепоясанный  пурпурным  с  самоцветами лором, в белой хламиде, отороченной
золотыми  галунами  с  двумя  тавлиями  золотой  парчи  с  листиками  плюща.
Синклитики и силенциарии** тоже все в белых хламидах с золотыми тавлиями.
    ______________
    *  Проедр  синклита  -  глава  сената,  фигура скорее декоративная, чем
значительная.   Ему  надлежало  воздавать  почести,  его  благословляет  сам
патриарх,  в  его  честь раздаются даже актологии, у себя дома он дает обеды
(за  счет  казны)  для магистров и патрикиев, но на этом и заканчивается его
так  называемая  власть,  ибо  ни  прав,  ни обязанностей этот чин больше на
давал.
    *  Синклитики  и  силенциарии  -  собрание власть имущих в Византии, то
есть  их  сенат,  имевший  как  бы  две  палаты: законодательную - синклит и
совещательную  -  силенциарий. Соответственно называлась и члены этих палат.
(Прим. автора.)
    За  синклитом  шел  отряд трубачей, подобранных один к одному, одетых в
суконные скараники, прошитые золотыми нитками, с изображением императоров.
    Серебряные  трубы  играли  триумфальные  марши  не столько для придания
ритма походу, сколько для того, чтобы привлечь внимание толпы.
    За  трубачами  терпеливые мулы тащили тяжелые возы, нагруженные военной
добычей,  присланной  из  Болгарии императором Василием, конные экскувиторы,
одетые  в  мундиры  царской расцветки, охраняли ценный обоз, а охранять было
что;  на  возах  лежали  целые  вороха золотых и серебряных монет и слитков,
дорогое   оружие,   драгоценные  украшения  и  одежда,  атрибуты  царские  и
боярские,  золотая  и  серебряная  посуда  удивительной  чеканки  болгарских
умельцев,  ожерелья  из  жемчуга, янтаря, агата, сердоликов, конская сбруя с
золотыми  и  серебряными  украшениями, с бирюзой и рубинами, слитки свинца и
олова,   вырезанные   из   редкостных  сортов  дерева  предметы,  которых  в
Константинополе  не  видывали никогда, рыбацкие сети и весла, меха и шерсть,
высокие сосуды с вином.
    Далее  катились  причудливо  разукрашенные  колесницы с вылепленными на
них  изображениями  величайших  твердынь Болгарии: Струмицы, Водена, Средца,
Видина;  другие колесницы изображали отдельные болгарские провинции: Пресна,
Пелагония, Соск, Молис.
    Поток   возов  и  колесниц  прерывался  шествием  болгарских  воевод  и
священников,  перешедших на сторону ромейского императора. Воеводы и бояре в
одежде  мышиного  цвета  несли  впереди  себя подушечки с положенными на них
золотыми  венцами,  а  священники  держали  в  руках  кресты  и книги, и еще
множество  книг  в  драгоценных  оправах  везла  за  ними  на  огромном возу
четырехконная упряжка.
    Далее  шел отряд флейтистов - пайгнистов. В голубых хламидах. Флейтисты
исполняли  что-то оживленно-глуповатое, за ними двигалось стадо из ста белых
быков,  а  потом  катилась  низкими  белыми  валами  тысяча болгарских овец.
Погонщиками  быков  и  овец  были  воины  из отряда Комискорта, точно так же
запыленные,  заросшие,  точно  так  же  пропотевшие и охрипшие, как в долгом
переходе  до  этого;  их  темная,  отнюдь  не  парадная,  изношенная военная
одежда,  все  их оснащение, весь вид черно-мрачный еще больше оттеняли белый
цвет  животных, которые завтра должны были стать добычей константинопольских
мясников,  тех самых, которые гордо шествовали позади овечьей отары с ножами
и  тяжелыми  топорами  в  руках,  с  засученными  рукавами, в черных кожаных
передниках, с черными бородами, со свирепым выражением лиц.
    Далее  атлеты вели на цепях нескольких медведей, пойманных в болгарских
лесах,  звери  угрожающе  ревели,  трясли  головами, цепи звенели, испуганно
вскрикивали  по  обочинам  Месы  ромейки, но атлеты прочно держали медведей,
словно  бы  показывая  тем, что наибольшее страшилище ничего не стоит, когда
оно заковано в железо.
    И  это  в самом деле была правда, ибо сразу же за укрощенными медведями
тяжело  брела  тысяча пленников, еще совсем недавно грозных воинов, а теперь
бессильных  и отданных на милость победителей. Победители шли по бокам точно
такие  же,  как  и  те,  что  сопровождали  гонимых  на убой быков и овец, -
умудренные  евнухи-препозиты  императорского  двора  тонко  продумали все до
мельчайших  подробностей;  любой болван из константинопольских зевак мог без
малейших   усилий   провести   параллель   между   бессловесной  скотиной  и
пленниками,  которые хотя и имели человеческий облик и, быть может, наделены
были  даром  слова,  но  заслуживали той же самой участи, что и скотина. Ибо
что  уж  там  речь, когда повсюду звучит всемогущий звон оружия! А ромейское
оружие - славнейшее в мире!
    Замыкали  шествие  пленников  зловеще-таинственные люди. Все, как один,
безбородые,  все  со  странными  двурогими  вилами  на  плечах, все одетые в
одинаковые   голубые   с  золотым  шитьем  безрукавки,  подпоясаны  широкими
красными  платками,  поверх  безрукавок  у них были бледно-голубые греческие
плащи  -  эпилорики,  на  головах  -  башлыки  из  той же самой ткани, что и
безрукавки,  шли  с  равнодушным видом, с пустыми, словно бы белыми глазами;
ромеи  узнали  их  сразу,  что-то  кричали  этим слишком уж голубым евнухам,
которые  тщетно  пытались прикрыть свою мрачность поднебесным нарядом, точно
так  же  как не могли утаить свою безбородость перед тысячью черных огромных
болгарских  бород,  -  не  трудно  было  догадаться,  кто  такие эти евнухи.
Сивоок,  собственно,  сразу же и догадался, но молчал, ибо что он должен был
говорить товарищам?
    Тяжкий   смрад   облаком   полз   над  колонной  пленников,  поэтому  в
триумфальном  шествии был сделан небольшой перерыв, по Месе прошли служители
храма  с  кадильницами, в которых жгли миро, ладан и восточные благовония, и
уже  только  после  этого  появился  в  триумфе  сам царственный Константин,
улыбающийся  толпе:  в  правой  руке  он  держал лавровую ветку, а в левой -
берло  из  слоновой  кости,  осыпанное изумрудами и бриллиантами, с огромным
рубином  сверху.  Два  препозита  вели  императорского  коня, а от этих двух
начинались  две шеренги препозитов в светло-зеленой одежде, вышитой львами в
больших  кругах.  Препозиты  шагали  величественно-неторопливо,  в  такт  их
походке  затаенно  продвигались вперед львы на одежде, словно бы верша дозор
вокруг  священной особы императора, и от этого лицо Константина расплывалось
в  еще  большей  улыбке,  он  плыл,  еще  более  самодовольный, над зелеными
львами,  будто  небожитель,  всеблагий и сверкающий. Что же, деспотизм часто
бывает улыбающимся.
    За  императором,  на  конях,  покрытых  драгоценными  чепраками,  ехали
магистры,  патрикии,  с  ними,  тоже  верхом,  спафарии-евнухи  с  мечами  и
спафарии  бородатые со спафоваклиями, то есть алебардами, шли за царем также
гетерии  варяжские,  цаконы с фигурами львов на панцирях, турки-вардариоты в
красных  плащах и высоких колпаках лимонного цвета, с палицами - манклавиями
на поясе и жезлами в руках.
    В  соответствии  с  "Книгой  церемоний"  Константина  Багрянородного, в
момент   императорского  шествия  следовало  также  еще  вести  впереди,  на
расстоянии  двух  полетов  стрелы,  коней  царских  числом  сто или двести с
пурпурными  чепраками  и  воркадиями.  Но  это предписание не было выполнено
из-за  чрезмерной растянутости триумфального шествия, зато не было сделано и
отступлений  от  правила,  по которому император должен был останавливаться,
начиная  от  ворот  Халки  и  Августея,  возле  Милия,  возле  церкви Иоанна
Богослова,  возле  портика  дворца  Лавса, возле претория и на антифоруме, а
потом  и на самом форуме Константина. Всюду император выслушивал акламации и
актологи,  то  есть  славословия,  от  димол,  которые  выполняли  роль  так
называемого  народа;  величания  сопровождались танцами и музыкой, выступали
здесь   мимы  или  ряженые  скурры,  скамрахи  или  масхары,  атлеты,  шуты,
потешники.
    После  форума  Константина,  где  была  самая продолжительная остановка
возле  порфирной  колонны,  император  должен  был еще слушать приветствия в
Большом  эмволосе, для чего пришлось триумфальное шествие провести чуточку в
сторону,  а  потом  возвращаться назад, чтобы пройти Артополию с ее хлебными
рядами,  где  у  умирающих  от  изнурения  болгарских пленных запахи свежего
хлеба  вызывали  спазмы, а Константина величали с особенной старательностью,
и  более  всего  выкрикивали  хвалу  дармоеды,  которые  только и знают, что
жрать, пить, развлекаться.
    После  этого  триумф  вылился  на форум Тавра - самую большую площадь в
Константинополе  с  высоченной витой колонной императора Феодосия посредине.
Император  Константин,  заботясь о развлечении толпы, часто велел сбрасывать
с  этой колонны приговоренных к смерти. Собиралось огромное множество зевак,
зрелище  было  жуткое.  На  форуме Тавра триумфальная процессия разделилась.
Пока   императора   принимали   возле  Модия,  а  потом  возле  церкви  Девы
Дьякониссы,  где  он  потом вместе с патриархом совершал трапезу, из колонны
триумфа  отделены  были  болгарские  пленники  и направлены к Филадельфию, а
основное шествие двигалось дальше вниз по улице, ведшей к форуму Быка.
    Впереди  пленников  пущены  были  только  трубачи,  а  позади с прежней
мрачной  невозмутимостью  двигались  странные  евнухи  с двурогими вилами на
плечах.  Трубы  звучали резко и отрывисто, будто хищные птицы, воины, уже не
сдерживаемые  торжественностью  общего  похода, дали волю своей злобе, гнали
пленных  чуть  ли не бегом, выталкивая вперед тех, кто сохранил больше всего
силы;  никто  не мог понять, зачем эта перестановка, никто не знал, куда так
спешат  охранники;  быть  может,  только  Сивоок  наконец  со всей ужасающей
отчетливостью  понял  то,  чего  боялся более всего: их в самом деле гнали к
Амастрианскому  форуму,  который  сегодня должен был стать не местом конской
ярмарки, как всегда, а местом казни.
    Перед  входом  в Филадельфии возвышались установленные на тетрапилоне в
виде  арки  две  огромные  бронзовые руки. Обреченные должны были пройти под
этими  руками.  Собственно,  никто из болгар и не заметил странной арки, ибо
сколько  уже  прошли  они  арок, эмволов, форумов, улиц, зато Сивоок слишком
хорошо  знал,  что  это  за  знак,  он  невольно  отпрянул  назад, попытался
пропустить  мимо  себя  хотя  бы  несколько  пар,  но  старый, как трухлявое
дерево,  ромейский  воин, который давно уже заприметил Сивоока и преследовал
его  чуть  ли  не половину пути в столицу, понял хитрость "белого болгарина"
(так прозвали его ромеи) и с проклятьями выставил его в самые первые ряды.
    Сивоок  в  последний  раз  оглянулся на огромный форум Тавра, до отказа
запруженный  народом,  воинами,  высокопоставленными  богатеями и юродивыми,
которые  вытанцовывали  и  выкрикивали  свои присказочки. В последний миг их
колонна  также  была разделена, - вытолкнули только передних, отсчитав ровно
сотню,  а  остальных  остановили на форуме то ли в ожидании очереди, то ли в
ожидании  милости победителей. Ибо тот, кто остался по эту сторону бронзовых
рук,  прозванных византийцами "Руками милосердия", мог избежать кары; пройдя
же  под  руками,  ты  утрачивал  какую  бы то ни было надежду на избавление.
"Дать  бы  отсюда  деру!" - в последний раз попытался взбодрить себя Сивоок,
проходя  как  раз  под  бронзовыми  руками  и  оказываясь, следовательно, на
своем, быть может, последнем пути, с которого нет возврата.
    Трубы  кричали угрожающе и злобно. Стража гнала пленников вниз по улице
скорее  и  скорее.  Вслед  за  пленниками  шествовали  равнодушные  евнухи в
разукрашенных  одеждах.  Зловеще  молчали толпы по обочинам улицы. Здесь уже
не   слышно   было   величальных   выкриков,   замерли   громкие  песни,  не
выкаблучивались   шуты   и  потешники.  Здесь  царила  суровая  скученность,
ожидание страшного, неотвратимого.
    И   пленные  бегом,  из  последних  сил,  умирающие,  заполняют  тесный
Амастрианский  форум,  охраняемый  царской  гвардией,  позади которой бурлят
людские  толпы. Посреди форума какие-то суетливые люди, одетые точно так же,
как  и евнухи, следующие за пленниками, только без золотого шитья на одежде,
хлопочут  у  переносных  горнов,  полных  докрасна  раскаленных  углей. А на
земле,  возле  горнов,  разбросаны толстенные цепи, такие тяжелые, что одной
лишь своей тяжестью способны были задавить человека.
    И  вот наконец пленных остановили. Дальше идти было некуда. Неторопливо
вышли  евнухи  в бледно-голубых эпилориках, навстречу им от горнов бросились
раздувальщики  адского  огня,  и  стало  видно,  что  все они - бородатые, в
отличие  от  евнухов,  но  все почтительно склоняются перед безбородыми, ибо
были,  судя по всему, лишь помощниками загадочных царских евнухов; и в самом
деле,   безбородые   передали  бородатым  свои  коротенькие  двурогие  вилы,
помощники  возвратились к горнам и мигом воткнули эти вилы в огонь, а Сивоок
уже  знал  теперь хорошо, что никакие это не вилы, а обыкновеннейшие жигала,
которыми  ромейские  палачи выжигают обреченным глаза, и ему впервые в жизни
стало  так  страшно,  что  и  сам  не  ведал,  что бы сделал: разрыдался бы,
заревел ли дико или бросился на своих врагов, если бы имел возможность?
    Он  окидывал  взглядом  своих  удивительно  серых  глаз  тесный  форум,
резануло  в  самое  сердце его буйство красок на праздничных нарядах, мягкой
осенней  позолотой  покрывало окрестные здания солнце с удивительно голубого
неба;  никогда,  кажется,  мир  еще  не  был  таким ласково-многоцветным для
Сивоока,  как  сегодня,  но  никогда  не  становился он таким безжалостным к
нему; человека лишить самого дорогого - глаз!
    Горнов  было  десять,  и  стража  быстро  растолкала  пленных на десять
десяток  и  поставила  каждую  напротив  "своего"  палача,  евнухи  спокойно
снимали  плащи,  передавая  их  своим  помощникам,  которых  становилось все
больше  и  больше,  затем  они,  обращаясь  к  толпе, делали какие-то лениво
приветственные  взмахи  руками,  отчего  толпа вокруг площади сразу нарушила
молчаливость  и  заревела  от нетерпения, желая как можно скорее увидеть то,
ради  чего  томилась  здесь  с  раннего  утра,  однако  императорские палачи
слишком  хорошо  знали  свое  дело,  чтобы обращать внимание на подзуживание
толпы;  они  с  прежним  спокойствием  и неторопливостью подходили к горнам,
доставали  оттуда  раскаленные  докрасна  жигала, поднимали их, поворачивали
так  и  сяк, будто выискивая какой-то изъян, потом снова засовывали жигала в
огонь,  закрыв глаза, складывали на груди руки: то ли молились, то ли просто
ждали  соответствующей  минуты,  когда  появившийся  император  подаст  знак
царственной десницей.
    Император  же,  закончив  трапезу  с  патриархом  (чтобы  не  согрешить
скоромным,   святой   отец   угощал   царя   доставленной  из  далекой  Руси
удивительной  рыбой  осетриной,  ее  вносили на золотых подносах, украшенных
хоругвями,  и  Константин, который любил закусить, встретил воистину царскую
рыбу  хлопками  в ладоши - жестом своего высочайшего восторга), попрощался с
главой  церкви, которому негоже было присутствовать во время казни вражеских
болгар,  и  переоблачился  в багряный, шитый золотом и усыпанный жемчугами и
самоцветами  коловий  (в багряном коловий всегда изображают распятого Иисуса
Христа,  страдания  и царственность сочетались в этой накидке), вместо венца
надел  тиару  и  в  сопровождении чинов кувуклия в багряных сагиях прибыл на
форум, чтобы стать свидетелем вершины сегодняшнего триумфа.
    Там  он сошел с коня и сел на золотую кафисму*, а по бокам снова встали
в  два ряда препозиты со львами на скарамангиях, позади выстроились спафарии
с  секирами и мечами, которые они держали одинаково: словно палки на плечах,
чтобы  в  любую  минуту  изрубить  в  щепу  каждого,  кто отважится угрожать
священной особе императора.
    ______________
    *  Кафисма  -  в  данном  случае  переносное  императорское  кресло  из
позолоченной  кожи.  Обыкновенно  же кафисмой называли специальное помещение
для  императора  на Константинопольском ипподроме, где в большой ложе стояло
кресло  для  императора,  были  покои  для  отдыха,  трапезы,  зал  приемов,
помещение  для  охраны  и  т.п.  Кафисма  соединялась  переходом  с  Большим
дворцом. (Прим. автора.)
    Все  было  пышно и пестро, как и утром; снова торжественно и приподнято
провозглашали   димархи  венетов  и  прасынов  соответствующие  приветствия,
повторяемые,  согласно  правилам  церемонии,  точно  определенное количество
раз:  "Да  помилует тебя бог, император!" - пятьдесят раз, "Империя с тобой,
василевс!" - сорок раз, а всего двести тридцать пять здравиц.
    Константин  слушал,  закрыв  глаза;  он  улыбался,  его считали веселым
императором,  превыше всего любил церемонии и царскую роскошь, ему нравилось
выполнять  лишь  те  царские  обязанности,  которые приносили удовольствие и
наслаждение,  когда  же  нужно  было  утихомиривать врагов, собирать подать,
наводить   порядок   в  торговле  и  ремеслах  -  он  уступал  место  своему
царственному  брату,  справедливо  размышляя,  что  пусть  уж  лучше Василий
добывает  золото,  а  он,  Константин,  будет  раздавать  его веселым толпам
обеими  руками.  А  еще:  ежедневно  посещал бани, катался верхом, сменяя по
нескольку  раз  на  день  коней,  ездил  на  охоту  в Калликратию, тоскующим
взглядом  осматривал  портики вдоль улиц, отыскивая красивое женское личико,
присутствовал  на  всех  ристалищах  на ипподроме (сооруженном еще Септимием
Севером,  а  по-настоящему  завершенном  и  украшенном  Константином Первым,
прозванным  Великим,  ибо  и  в самом деле был великим), любил женщин, любил
вкусно  поесть,  даже  выдумывал  блюда, играл в кости, любил развлечения и,
как  все  любители  развлечений,  был жестоким человеком, хотя и скрывал эту
жестокость за показным весельем.
    Пока  димархи  напевали  свои акламации, Константин, причмокивая губами
от  удовольствия,  все еще живя воспоминанием о пышной осетрине, которую они
разделили  с  патриархом  под  белое  вино,  присланное в качестве трофея из
Пелагонии,  неторопливо  осматривал  форум,  небрежно  скользил  взглядом по
болгарским  пленникам,  надеясь  пристальнее  присмотреться  к  ним во время
экзекуции,  оглянулся  на  свою  свиту,  словно  бы убеждаясь в том, что все
предписания  соблюдены.  Да,  все  безупречно, все прекрасно, все происходит
согласно  церемониалу,  выработанному за много веков. Вот он, император всех
ромеев,  сидит  в  золотой  кафисме,  на  самом  видном месте перед войском,
гетериями  и  народом,  перед  обреченными  на  казнь  жалкими  врагами;  по
сторонам  от  кафисмы  стоят  неподвижно  четверо  безбородых,  ибо так тоже
заведено   издавна   -   византийский   император   должен  показывать  свою
царственность  прежде  всего перед безбородыми, а уж потом перед бородатыми,
стемму  же  василевс  никогда  не  может  надеть  перед бородатыми, он может
сделать  это  лишь  перед безбородыми. У одних безбородых на головах красные
скиадии,  у  других  белые  колпаки.  Один  евнух  одет  в  широкое платье с
рукавами,  из  бледно-зеленой  парчи,  вышитое огромными кругами, в середине
которых  стоят  львы.  Это  препозит.  Остальные  три  -  в  синих стихарях,
крапленных  белыми  точками,  в  красных  мантиях,  вышитых лилиями, с двумя
золотыми  тавлиями  на  груди.  Это  -  чины  суда  и справедливости, первые
исполнители  воли  василевса.  Их  парчовые  мантии плотно облегают фигуру и
наглухо  застегнуты  двумя круглыми фибулами у самого воротника. Руки зажаты
под  этими мешковидными мантиями - томпариями так, что евнухи не в состоянии
даже  расстегнуть  фибулы,  а  уж о том, чтобы вынуть из ножен меч и ударить
императора, не могло быть и речи.
    Доверяй, но и остерегайся!
    Константин  улыбается,  полуприкрыв веками глаза, вспоминает патриаршую
осетрину  и,  словно  бы  повторяя жест на его приветствие, лениво хлопает в
ладоши: хлоп-хлоп.
    Вот  тогда  и начинается то, ради чего сегодня подняты на ноги все чины
императорского  двора  -  восемнадцать высших сановников, шестьдесят главных
чинов  и  еще пятьсот чинов нижних, - и всем им выданы из царского вестиария
парадные  наряды,  такие  драгоценные,  что  за  них можно было купить целую
державу,  если  бы  она  где-нибудь  продавалась.  Все это сверкание золота,
парчи,  весь  этот багрянец, все жемчуга, самоцветы, шелка-влатии, серебро и
дорогое   оружие   предназначались  лишь  для  того,  чтобы  вот  здесь,  на
Амастрианском   форуме,   подручные  палачей-евнухов  выхватили  из  каждого
десятка  болгарских  пленников  по  одному,  при помощи воинов потащили их к
горнам,  повалили  на  землю, придавили цепями, а палачи, умелыми движениями
вынув  из  горнов  раскаленные  добела  жигала,  среди  зловещего  молчания,
повисшего   над   форумом,   пошли  на  обреченных.  Звенели  лишь  цепи  на
несчастных,  которые  молча  барахтались,  напрягая  остатки сил, беспомощно
рвались  из  рук  своих  мучителей,  силились  хотя бы поднять головы, чтобы
взглянуть   на   белый   свет,   залитый  величием  и  сверканием  ромейских
драгоценностей,  но  ни одному из них не удавалось даже это, - палачи твердо
подходили  ближе  и ближе к пленным, была какая-то ужасающая согласованность
в  их движении, точно выверенным жестом каждый из них опустил свое жигало, и
над  тесным  форумом  ударил  тысячеголосый  рев  довольных  началом зрелища
ромеев,  и  в  этом  реве  утонули  нечеловеческие  крики первых ослепленных
болгар.
    Сивоок  стоял третьим в своей десятке. Теперь он уже не смотрел вокруг,
глазами  он  уставился  только  вперед,  только  туда,  где  вершилось самое
страшное,  видел,  как  лишили  зрения  первых,  потом  схватили  следующих,
хрипели,  торопясь,  помощники  палачей,  звенели цепи, разнесся над форумом
первый   запах   горелой   человеческой  кожи,  а  Сивоок  стоял  оцепенело,
неподвижно,  все,  что  происходило,  словно  бы  его не касалось, и он тоже
словно  бы  превратился  в  зрителя,  как  ромеи  в пышной одежде, взятой из
императорских  складов  ради  праздника,  как  будто в простой одежде нельзя
смотреть, как выжигают людям глаза, - не то будет впечатление, что ли?
    Ему  не  верилось.  Как же так? Почему? Он даже забыл, что не болгарин,
что  не подлежит казни за болгарские грехи, хотя какие там грехи у людей, не
желавших  надеть  на  себя чужое ярмо. Он думал только о том неизбежном, что
должно  было случиться. Он в последний раз увидит солнце, свет, огонь, и тот
огонь,  который столько раз приносил ему величайшую радость, станет для него
проклятием,  навеки  лишит  его  зрения,  повергнет в темноту. Как пришел из
тьмы  маленьким  мальчиком,  который  плакал на чужой дороге, так и уйдет во
тьму,  а  зачем  жил,  ради  чего вбирал глазами самые яркие чудеса земли, -
кому до этого дело?
    И  в  те  последние  минуты,  которые  остались  у  него перед тем, как
потащат  и  его  к цепям, Сивоок проникся еще более дикой ненавистью ко всем
утопающим  в  драгоценностях шутам, ему хотелось хотя бы чем-нибудь выразить
все  свое презрение к ним, и поэтому, когда прислужники потащили его к цепям
и  повисли  на  нем,  чтобы свалить на землю, он стряхнул их с себя, стиснул
зубы,  выпрямился,  весь  напрягся  навстречу  палачу,  который уже нес свое
раскаленное   жигало,  а  толпы  заревели  от  наслаждения  и  удовольствия:
"Отказался!",  "Отказался от цепей!", "Белый болгарин отказался!". Император
милостиво  махнул рукой, подавая знак прислужникам, чтобы отошли от Сивоока,
василевсу  было любопытно посмотреть на это незаурядное проявление мужества,
он  протянул  вперед  ладони,  чтобы  захлопать  в них, как только свершится
неизбежное  над белым болгарином; все теперь следили только за Сивооком и за
палачом,   приближавшимся   к   обреченному.   Палач  почувствовал  на  себе
сосредоточенное  внимание,  он  старался  быть  равнодушным  и  спокойным  в
движениях,  ему  еще никогда не приходилось быть главным действующим лицом в
столичных  делах,  а  он  давно  мечтал  о таком мгновении, у него были свои
счеты  с  этим миром, он тяжко ненавидел все живущее, от последней побирушки
до  самого  василевса,  ненавидел  все  за  то,  что  не был таким, как все,
ненавидел  за  свое  уродство,  за свою неполноценность. Когда-то давно, еще
при  другом  императоре,  он  не  был  палачом, был юношей из богатой семьи,
любил  жизнь,  людей, воспылал симпатией к одной девушке, а поскольку она не
поддавалась  на  его  уговоры,  он  заманил ее в дом к своему приятелю и там
вдвоем  с  приятелем  изнасиловал  эту  непокорную  дуреху.  Все обошлось бы
безнаказанно,  но выяснилось, что у дурехи были весьма влиятельные и богатые
родственники,  об  этом  происшествии  стало  известно  императору,  молодых
виновников  бросили в тюрьму, где они узнали о повелении василевса: их обоих
должны  были  сжечь  живьем на форуме Быка. Тогда он выпросил у сторожа нож,
безжалостно  отрезал  себе  все  срамные  причиндалы и передал императору со
словами:  "Хочу  служить твоей царственности головой, а не срамом, который я
сам  себе  отрезал.  То,  что  грешило,  то  и наказано, за что же ты хочешь
лишить  жизни  меня,  бедного?"  Императору  понравился неожиданный поступок
юнца,  и  он  велел вылечить его и зачислил в придворную службу на должность
палача.  А  тот,  другой, был живьем сожжен на форуме Быка, хотя провинность
его была меньше.
    Долгие  годы  прожил  палач в полнейшей неизвестности, затерянный среди
множества  евнухов,  которыми  был переполнен Большой дворец, лелея, как все
евнухи,  мечту отплатить миру за свое позорное отличие от всех других людей;
ему  еще  повезло  в  службе,  он  сам  стал  карающей рукой, с наслаждением
выполнял  ремесло  палача,  но  вскоре  убедился,  что  от  продолжительного
занятия  одним и тем же делом злость его куда-то улетучивается, он не ощущал
теперь  ничего,  кроме  усталости  и равнодушия, продолжал держаться за свое
ремесло  только  потому, что не способен был больше ни к чему, боялся, чтобы
не  отобрали у него хотя бы это, потому считался одним из самых старательных
палачей.
    Но  сегодня  в нем проснулось давнишнее, сегодня на нем скрестились все
взгляды,  сам  император  следит за каждым его движением, сегодня он им всем
отплатит  за свою неполноценность, он покажет, как это делается, они никогда
еще  не  видели  и,  наверное,  никогда  и  не увидят такого ловкого, такого
точного и беспощадного палача, как он. Вот он им покажет.
    И  палач  шел  на  Сивоока  всеми  годами  позора, унижения, нес к нему
нерастраченную  злость,  жигало стало словно бы продолжением его рук, он нес
его  перед  собою,  будто  свою  месть,  а  этот  удивительно  белый молодой
болгарин,  бросивший  вызов судьбе, стал для него воплощением мести, которую
палач так долго вынашивал в своем сердце.
    Император  поднял  ладони  для рукоплескания мужественному болгарину за
его  выдержку.  Ибо не каждый решится на такой поступок: отказаться от цепей
и  стоя  встречать  страшнейшую  казнь!  Константин хотел надлежащим образом
оценить   поведение   белого   болгарина,   ладони  императора  должны  были
всплеснуть  в тот самый миг, когда красное железо выжжет пленнику глаза; миг
приближался  с  каждым новым шагом палача, палач шел быстрее и быстрее, всем
видна  была  ярость на его безбородом лице, все видели, как умело целится он
своим жигалом в глаза пленному...
    И тут произошло чудо.
    Палач,  словно бы натолкнувшись на что-то невидимое или же споткнувшись
на   ровном   месте,  сгоряча  остановился  и  начал  приседать  медленно  и
беспомощно.  Жигало  выпало  у  него  из  рук, а он оседал ниже, ниже, потом
неуклюже  опрокинулся  на  локоть  правой  руки  и  еще,  видимо,  попытался
задержаться  хотя  бы  в таком положении, но не в силах был сделать и этого,
упал  навзничь  и  лежал так, будто ожидал, что придет другой палач и выжжет
глаза теперь уже ему самому.
    Никто  ничего  не  мог понять, не понимал, что случилось, и сам Сивоок.
Он  уже  видел,  как  приближается  к его глазам страшное жигало, ощущал его
полыханье  у себя на лице, сосредоточился на одном лишь желании - не закрыть
глаз,  еще  хотя  бы  раз  взглянуть на мир, хотя уже не видел ничего, кроме
раскаленного огня, неотвратимо приближавшегося к глазам.
    И  внезапно упал палач. Что с ним? Может, в глубине глаз обреченного он
увидел  весь ужас и всю неизмеримую преступность служения василевсам? Да где
там!  Просто  сердце  палача  от  чрезмерного напряжения раскалилось злостью
так, что не выдержало - сдало.
    Палача  облили водой, но это не помогло. Ему попытались дать лекарство,
пустили  кровь  из вены, - он не подавал признаков жизни. Тогда его оттащили
в  сторону,  чтобы  не  мешал, а на место палача стал один из его подручных,
снова  вложил  жигало  в  горн, а оттуда выхватил новое жигало, и Сивоок все
это  отмечал  так, будто все это касалось не его, а кого-то постороннего. На
него  нашло  какое-то  оцепенение,  он  снова готов был стоять и ждать, пока
приблизится  новый  палач.  Ибо,  быть может, и этот не выдержит взгляда его
серых  глаз,  тоже  прочтет  в  них то, что прочел его предшественник, и его
тоже оттянут в сторону, как дохлятину.
    Но   тут   вдруг   взорвалась  толпа,  которой  впервые  пришлось  быть
свидетелем  такого  чуда,  и потому сначала воцарилось растерянное молчание,
сам  император растерялся от такого удивительного стечения обстоятельств, он
не  смог  преодолеть  своей  растерянности  своевременно, не успел опередить
толпу, а толпа ревела в одно горло: "Помилованья! Милосердия!"
    Новый  палач  уже  шел  на Сивоока, он не прислушивался к тому, что там
ревет  толпа,  и тогда император, чтобы не было поздно и чтобы не прогневать
милосердного  бога,  положившего перст избавленья на плечо белому болгарину,
махнул   рукой,  чтобы  палач  остановился,  и  весь  форум  заколыхался  от
приветственных   криков   в   честь   василевса  Константина,  добрейшего  и
справедливейшего  среди царственных; палач отошел, Сивоока отвели в сторону,
тот,  кто стоял за ним, стал жертвой нового палача, а его, чудом спасенного,
на  почтительном расстоянии поставили напротив императора, который бросил на
него  любопытный взгляд и что-то сказал своим препозитам, чем была проявлена
к   белому   болгарину  уже  величайшая  ласка  как  к  избраннику  высокого
провидения,  и  долго  потом  в  столице рассказывали об этом чуде, о персте
божьем,  который  указал на удивительно светловолосого болгарина и ниспослал
ему спасение.
    Сивоок  не  достоял до конца на форуме, не видел он, как была ослеплена
первая  сотня  и  дан  ей  одноокий  поводырь, как ввели с Филадельфия новую
сотню,  затем  еще  и  еще,  до  самой  ночи  продолжалось  страшное дело на
Амастрианском  форуме.  Константинополь  удовлетворял  свою  жажду  крови  и
издевательств  над  беззащитными  болгарами,  а  этого,  спасенного  богом и
василевсом,  провели  через весь город еще для одного триумфа, целые толпища
сбегались,  чтобы  посмотреть  на  него;  его  поход  через  столицу  длился
бесконечно  долго,  кто-то  пробовал по пути кормить его, кто-то давал вино,
кто-то  бросал  цветы,  а  кто-то  плевался,  встреченные  на Месе скоморохи
попытались  было  увенчать голову Сивоока бараньими кишками, но он разбросал
шутов  с  такой  же  силой,  как  перед  этим  на форуме расшвырял подручных
палача;  наконец,  привели  его  в императорские конюшни, где сопровождающие
передали  болгарина  в  руки протостратора с императорским повелением вымыть
пленника  в  бане,  переодеть  в новую, ромейскую одежду и взять на службу в
конюшню.  Протостратор  что-то говорил Сивооку, до него доносились ромейские
слова,  большинство  которых  он,  кажется,  даже понимал, но разве ему было
теперь  до  этого,  разве касались его какие-нибудь, слова, разве ему теперь
нужно  было  что-либо?  Он смотрел отсутствующим взглядом на протостратора и
молча  плакал,  плакал  не  над  собой,  не над своей судьбой, а над судьбой
своих  товарищей,  которые  погибали  где-то  на  тесном, окруженном со всех
сторон  развращенными  толпами  Амастрианском  форуме,  плакал он молча, а в
душе  во  весь  голос рыдал маленький мальчик из далекой ночи на развезенной
неведомой дороге.
    Протостратор,  как и тот палач с Амастрианского форума, был евнухом, он
точно  так  же ненавидел всех бородатых, ибо ненависть у мелких душой всегда
рождается  к  тем,  которые имеют то, чего не имеют они, но этому спасенному
чудом  он  извинял  его  бороду,  его  молодость,  его дикую силу, ибо своим
плачем  пленный  сам  себя  унижал,  а  чего еще нужно начальнику, когда его
подчиненный добровольно превращает себя в посмешище своими слезами?
    Так  должен  был  закончиться  этот  день  для Сивоока: в позоре чужого
триумфа,  в  мученичестве  товарищей  на  тесном, окруженном хищными толпами
форуме,  в  невероятном  спасении, в слезах, пролитых то ли над самим собою,
то  ли,  быть  может,  больше  над  теми, кто испытал муки от рук безбородых
палачей,  -  а  потом  Сивооку суждено было раствориться в анонимности сотен
императорских  прислужников,  этих  одетых  в  смешно  разукрашенные наряды,
которые  должны были свидетельствовать о чьем-то могуществе; ему отвели один
этот  горький,  трагически-счастливый день, чтобы впоследствии стереть какое
бы  то  ни  было упоминание о нем как о человеке. По крайней мере, так думал
тот  протостратор,  к  которому направили Сивоока. Протостратор был озабочен
лишь  одним:  как  можно  сильнее  унизить  этого  варвара,  а  там - пускай
исчезнет  он  среди таких же униженных и забитых, которых определили убирать
коней,  предназначенных  для  колесниц,  и  коней  верховых,  и коней самого
императора,  и  коней кувуклия, пускай себе одевается в надлежащую для таких
слуг  одежду:  красные  чаги,  красный  скараник  с дешевым шитьем, лимонный
колпак,  персидские хозы для верховой езды, хотя вряд ли будет дозволено ему
когда-нибудь  сесть  на коня из этих конюшен, - а уж если на человека надета
так  или  иначе  обозначенная  одежда,  то не остается от человека ничего, а
есть  только  одежда,  свидетельствующая  о месте ее собственника в сложном,
внешне  запутанном,  а  на  самом  деле  точно размеренном мире царственного
города.
    Но   никто   не   спросил   самого  Сивоока  относительно  его  желаний
распорядиться  своей  судьбой,  а  он,  оказывается,  и  в  помыслах не имел
полагаться на кого бы там ни было.
    Он наотрез отказался брать шутовскую, разукрашенную одежду.
    - Обойдусь  и  так,  -  сказал он просто. - Ежели хотите меня одеть, то
дайте  сорочку,  но  из простого полотна, а не из александрийского царского,
да  крепкие  сапоги, да какую-нибудь простую одежку, лучше всего меховую, но
у вас ведь мехов не сыщешь, только у императора есть кое-какой мех...
    Стратор,   который   должен  был  снаряжать  нового  конюха,  попытался
прикрикнуть   на   Сивоока   и   топнуть  ногой,  обозвать  его  таким-сяким
болгарином, тогда Сивоок рассмеялся ему прямо в лицо:
    - Не  так  легко  и  не  так быстро, прислужник! Скажи там, кому должен
сказать,  что  одеваться  хочу так, как сам хочу, а еще скажи, что я, окромя
всего,  русич,  а  с  русским князем у ваших императоров мир, потому-то гоже
мне  было  бы подать жалобу против того вашего Комискорта, который ловил для
своей  тысячи  людей  на  всех  дорогах, и кого он привел в столицу, того не
знает и дух святой, не то что кто-нибудь там...
    Евнухи  смеялись.  Смеялись  над  неуклюжим  ромейским  языком Сивоока,
смеялись  над его надеждой на то, что кто-нибудь станет слушать его жалобы и
будет  требовать  справедливости  для  такого отчаянного вруна, бродяги. Ибо
если  ты  и русич, то почему слоняешься по Болгарии или Македонии? Пойманный
-  пленник,  а раз так, жди, что с тобой сделают. Не выкололи глаза - молись
богу,  благодари  императора.  Послали  на  конюшню - веди себя как следует,
чтобы  не  накликать  новой  беды  на свою дурную голову. Не хочешь надевать
красивую  одежду, а отдаешь преимущество варварскому убору? Темный и забитый
еси,  потому-то  и  в  самом  деле место твое - среди коней, да к тому же на
работе  самой  грязной: убирать навоз, скрести от мочи доски в станках, жить
тебе  тоже  на  конюшне,  засыпая  на  куче  теплого  навоза,  -  опять-таки
благодари бога, что послал тебе такую теплую и мягкую подстилку под бока.
    Уже  в  конце  того же дня спровадили Сивоока на конюшню, но сразу же и
забрали  оттуда, потому что произошла странная вещь: кони не выносили нового
конюха.  Они  испуганно  храпели,  ржали, рвались с привязи, били копытами в
станки, в конюшне творилось такое, будто вселилась туда нечистая сила.
    Как   только   Сивоока  вывели  из  конюшни,  кони  успокоились.  Чтобы
убедиться, его снова послали - в конюшне поднялась еще большая неразбериха.
    - Так  как,  господа  ромеи?  -  хохотал  Сивоок.  -  Чуют ваши лошадки
русский  дух  или нет? Если бы вы так чуяли, было бы очень хорошо, а то ведь
что же?
    И  то  ли  это событие увеличило славу Сивоока, то ли достаточно было и
чудесного  его  избавления,  но на следующий день двинулась смотреть на него
огромнейшая   масса   всякого  столичного  люда,  от  высочайших  верхов  до
обыкновенных  проходимцев,  и тут уж ни о какой работе не могло быть и речи,
Сивоок  сидел себе на солнышке, одетый в длинную белую сорочку с наброшенным
на  плечи  коловием,  насмешливо  щурился  на  прибывающих, от нечего делать
чертил  пальцем  босой  ноги  узоры  на песке, иногда вступал с кем-нибудь в
беседу,   удивляя   ромеев  знанием  книжной  премудрости,  или  же  чуточку
пренебрежительно,  с  насмешкой  говоря об их боге, которого почитать еще не
научился,  а  ненавидеть  имел  все  больше  и больше оснований, но об этом,
разумеется, говорить считал излишним.
    Прибывали   магистры  и  военачальники,  придворные  дамы  и  сановитые
вельможи,  владельцы  ергастериев  и менялы, которые на время оставляли даже
столики  в  портиках  Месы,  чтобы  взглянуть  на  это  диво,  на  эти чудом
спасенные глаза.
    Никто  из  них  не  знал,  что  это  глаза художника. Ибо разве об этом
вообще  можно  узнать?  Разве  у  художников  не  такие же глаза, как у всех
остальных?  Даже  сам  Сивоок,  хотя  и  знал  о  свойстве  своих глаз жадно
впитывать  все  цвета,  даже  он,  если  бы  ему  кто-нибудь сказал, что он,
возможно,  большой  художник,  засмеялся  бы точно так же непринужденно, как
вчера, когда ему обещали участь конюха.
    Да,  собственно,  кто  там и присматривался к его глазам? Хотели просто
взглянуть  на  спасенного. Сивоок на день или на два стал для столицы этакой
химерой,  которую  грех было бы не увидеть; этого требовали неписаные законы
скучающего,  пресыщенного  до  предела  города,  наполненного,  возможно, на
добрую  треть  людьми, которые задыхались от роскоши, теми, которые ходили в
шелках,  златотканых нарядах, опрысканных восточными ароматами, жили в домах
с  позолоченными  крышами, с дверями из слоновой кости, с мозаичными полами,
спали  на  кроватях  из  слоновой кости, ели из золотой и серебряной посуды.
Была  сказочка  о  философе,  который,  попав  в  гости  к  одному  из таких
константинопольских  богачей,  долго  смотрел,  куда бы плюнуть, но не нашел
такого  места  и  вынужден  был  плюнуть хозяину в бороду. Сивоок поглядывал
краешком  глаза  на  чванливое,  пестрое,  разукрашенное панство, и ему тоже
хотелось  выбрать такую бороду над унизанным жемчугами воротником и плюнуть,
- вот было бы смеху, крику, возмущения и угроз!
    Мысленно  Сивоок  начал  выбирать  подходящую бороду, хотя еще и не был
уверен,  что непременно плюнет в нее, если таковая найдется, но это уже была
какая-то  работа;  вскоре борода в самом деле подплыла прямо к губам Сивоока
-  бери  да  плюй!  -  это  была  прекрасно ухоженная, круглая, расчесанная,
вдоволь  надушенная  черная  борода,  которая  роскошно  выделялась  на фоне
сиреневого  шелкового хитона, и Сивоок удержался от искушения только потому,
что  не  заметил  на  хитоне  никаких украшений. Только застежка - фибула из
настоящего  золота,  но  и  тут бросалось в глаза не столько золото, сколько
форма фибулы.
    Орел  распластанный,  будто распятый Иисус, работы тонкой и изысканной,
размер  также  был подобран вельми удачно. Самое же странное то, что орел не
воспринимался  как  царский  знак,  яркое сверканье золота на сиреневом фоне
хитона  у  этого  человека не имело ничего общего ни с византийской показной
роскошью,   ни   с   сервилистическими   атрибутами,  привычными  среди  той
надушенной  и  чванливой  толпы,  которая окружала сегодня Сивоока. Борода у
ромея  была  красивая, а орел еще краше, Сивооку захотелось даже пристальнее
взглянуть  на этого человека, да и у того, наверное, было больше любопытства
к  спасенному, чем у других, потому что он подошел почти вплотную к Сивооку,
слышно  было  его  неторопливое глубокое дыхание, сопение, то ли горделивое,
то  ли  самодовольное;  стоял  на земле он прочно, слегка расставив могучие,
коротковатые,  правда,  ноги,  обутые  в кожаные сандалии; ноги как-то сразу
оказались  в поле зрения Сивоока после бороды и хитона с орловидной фибулой,
а  уж  потом  охватил он взглядом всю фигуру пришельца и убедился, что перед
ним человек не совсем обычный, по крайней мере внешне.
    У  этого  человека была огромная голова с живописно взъерошенным черным
чубом,  не  покрытым,  как  это  заведено у ромеев, никакой шапкой, толстые,
будто  у  арапа,  губы, огромный носище и вдобавок ко всему этому, большому,
неуклюжему, грубому, - продолговатые, женской красоты глаза!
    В   этом   человеке   много   было  несоответствия.  Если  поражали  на
циклопическом  лице  озаренные  почти неземной красотой глаза, то не меньшее
удивление  вызывали  его  руки,  маленькие,  белые,  холеные, и атлетический
торс,  который  угадывался даже под широким хитоном; ноги же, хотя дебелые и
толстые,   тоже   никак   не  вязались  с  тяжелым,  длинноватым,  наверное,
туловищем,  отчего  создавалось впечатление, будто человека снизу подпилили,
укоротили,  как  на  прокрустовом  ложе.  Если  борода у него являла образец
заботливости  и  ухода,  то  чуб  на  голове  словно  бы принадлежал другому
владельцу  -  такой  беспорядок царил в нем. Из этого могучего, грубого тела
ожидался  трубный  голос,  будто  в  день  Страшного  суда, на самом же деле
человек обратился к Сивооку таким мягким голосом, будто выстелил шелком.
    Он  небрежно махнул своей (да и своей ли!) холеной ручкой на босую ногу
Сивоока и спросил:
    - Что это?
    - Нога,  -  весело  ответил Сивоок, вспоминая о своем намерении плюнуть
этому человеку в его роскошную бороду.
    - Дурак,  -  с  прежней  мягкостью,  причмокивая  губами,  будто  после
сладкого, сказал человек, - я спрашиваю у тебя, что там на песке?
    На  песке  было  переплетение  линий.  Взъерошенность зарослей в ночной
пуще. Сивоок только теперь взглянул на то, что рисовала его правая нога.
    - Это? - спросил он. - А ничего.
    Он  провел  ногой,  стер все нарисованное, разгладил поверхность; снова
чистый,  нетронуто  спокойный,  будто в первый день творения, песок предстал
перед  их  глазами.  Сивоок  подмигнул  ромею  и  провел пальцем на песчаной
поверхности  несколько  линий,  спокойных  и  одновременно тревожащих своими
изгибами.
    Ромей  развел  руками, потом подбоченился, наклонил свою тяжелую голову
вправо,  потом  влево,  почмокал  толстыми  губами,  на  лице  его появилось
выражение  зависти  и  недоверия,  но  он подавил в себе дух зависти, сказал
веселым тоном:
    - Тут что-то есть.
    Только   тогда  оказалось,  что  он  не  один,  что  его  сопровождают,
возможно,  с  полдесятка, а то и целый десяток людей, но все они не годились
стать  и  тенью  этого  необычного  человека,  затертые, заурядные личности,
незаметные фигуры, серые в своем однообразии.
    Кто-то  высунулся из-под руки человека с орлиной фибулой, кто-то что-то
сказал,  - кажется, речь шла о том наброске, который, просто играя, начертил
Сивоок  пальцем  своей  босой ноги. Быть может, истолкован был этот набросок
слишком  серьезно,  а  раз  так,  то  заявлено,  что  ничего он не стоит; за
широкой  спиной  мужчины вспыхнул целый спор, в котором одни доказывали, что
такая   линия   ничего   не  стоит,  ибо  подлинную  ценность  имеет  только
создаваемое  естественно  и непринужденно, например, след птицы на побережье
или  след  гада,  ползущего  в  пустыне,  что  же  касается  непроизвольного
поступка  варвара,  как  вот  сейчас перед ними, то тут просто нет оснований
для  настоящего разговора; если уж быть серьезными, то следует признать, что
этот  молодой варвар обыкновенный жулик, а может быть, и колдун, принимая во
внимание то, что случилось вчера с палачом на Амастрианском форуме.
    - Нет,  тут-таки  что-то  есть,  -  точно  так  же  ласково,  но упрямо
повторил  ромей,  и  Сивоок,  чтобы  утешить  его  еще  больше,  снова  стер
нарисованное,  показал всем этим людишкам нетронутую чистоту песка, а потом,
на  этот раз уже рукой, провел несколько таких узоров, которые умел когда-то
делать  только  дед Родим, да еще, быть может, тетка Звенислава в городе его
юности - Радогосте.
    - Видали?  -  обернулся ромей к тем, которые прятались за ним, и сказал
он  это  с  таким  удовольствием, будто рисовал не Сивоок, а он сам, царским
жестом  указывал  на  узоры,  призывал своих спутников к новому спору, но те
умолкли,  они  лишь  переводили  взгляды с узоров на босого, одетого в белую
сорочку и какую-то старую накидку молодого варвара.
    - Хочешь,  я  научу  тебя  видеть  настоящую  красоту?  -  торжественно
спросил ромей у Сивоока.
    - Я умею делать это и без тебя, - улыбнулся Сивоок.
    - А знаешь ли ты, о темный варвар, о тайнах гармонии цветов?
    - То, что знаю, неведомо тебе.
    Ромей  чуточку  отступил от Сивоока, отталкивая тех, что были позади, а
среди  них  снова  вспыхнула  перебранка, возмущенные голоса переплетались в
неразборчивый  гул:  "Агу-ага-агу-га-ага-агу..." Часто слышалось повторяемое
почти  всеми имя Агапит, в сердитой скороговорке Сивоок не мог понять больше
ничего;  зато  странный  ромей, видимо, получал огромное наслаждение от этой
перебранки,  он  милостиво  улыбался, предоставляя своим спутникам свободу и
возможность  выговориться,  а  когда  немного угомонились, снова обратился к
Сивооку:
    - Меня  зовут  Агапит,  я  великий  мастер.  Хочешь ко мне учеником или
антропосом,  то есть человеком, попросту, потому что все у меня человеки и я
для них тоже человек, хотя и называюсь Агапитом.
    - У меня тоже есть имя, - хмуро ответил Сивоок, - называюсь Сивооком.
    - Кто ты еси? Болгарин?
    - Русич.
    - Невероятно,   -   мягко  удивился  Агапит  и  еще  немного  отступил,
разыскивая  позади  себя  кого-то.  Поманил  пальцем,  выпустил  вперед себя
высокого, с бегающими глазками, с реденькой русой бородкой.
    - И у меня есть русич. Мищило.
    - Единоземец? - не подходя ближе, баском спросил тот. - Откуда же?
    - А я не знаю, - пожал плечами Сивоок.
    - Как  это  не  знаешь?  Скажем,  я  из Киева. Каждая христианская душа
должна знать, откуда она, где ее род.
    - Не  христианин  я,  -  соврал  Сивоок, которому этот Мищило, хотя и в
самом деле, судя по языку, был земляком, как-то сразу надоел.
    - Что же, язычник?
    - Может, и язычник.
    - Как же попал к болгарам? Почему смешался с ними?
    - А не твое это дело.
    Мищило обиженно умолк.
    - Побеседовали? - спросил Агапит. - Это пречудесно, такая встреча!
    Он  наслаждался  своим  великодушием,  ему, видно, самому казалось, что
все  на  свете  зависит  от  его  доброй  воли  и пожеланий, что все события
развиваются  именно  так, как того захотелось ему, великому мастеру Агапиту,
и  вот,  например,  этого  русобородого человека спас вчера не кто иной, как
он,  Агапит,  и  сегодня открыл в нем великие способности тоже он, Агапит, и
болгарина,   о   котором  уже  второй  день  говорит  весь  Константинополь,
превратил  в  русича  опять-таки  он, Агапит; ну, а уж что дал Сивооку еще и
единоземца  на  радость,  то  кто бы уже мог отрицать, что сделал это только
он,  Агапит. Если бы речь шла о ком-то другом, то сложил бы он целую песенку
с  припевом,  в  котором повторялось бы слово Агапит*. Но мастер был слишком
нетороплив  в своих словах и размышлениях, чтобы дойти до такой живости, как
сложение  или  надевание  песенок,  радость  и удовольствие он умел выражать
одной  улыбкой, которая вырисовывалась на его толстых губах с отчетливостью,
столь редко встречающейся среди обыкновенных людей.
    ______________
    * Агапетос - любимый (греч.)
    В  это  время  посмотреть  на  Сивоока пришло несколько незначительных,
судя  по  их одежде, светских и духовных византийских чинов, и тут произошло
нечто  и  вовсе  неожиданное:  Агапит, при всей его дебелости и неуклюжести,
легко  крутнулся  к ним, взмахнул своей хламидой, сделал вид, что кланяется,
потому  что  на  самом  деле  поклониться  из-за  своей полноты не мог, зато
наверстал  это  гибкостью,  так  сказать,  внутренней,  развел приветственно
руками,  отошел  в  сторону,  пропуская  пришедших  к Сивооку, вел себя так,
будто  пришли  его  ближайшие  друзья,  хотя на самом деле, оказалось, он их
впервые  видел, точно так же как и они его. Чиновники немного растерялись от
присутствия  такого вельможного господина, поскорее прошмыгнули мимо Сивоока
и  распрощались с Агапитом, а он еще словно бы даже бросился их сопровождать
и  уже  только  после  этого возвратился назад и спросил у Сивоока, согнав с
лица слащавость, даренную чиновникам:
    - Так хочешь ко мне?
    - Еще  не  знаю,  чего  могу  хотеть,  а  чего  не  могу, - сказал тот,
удивляясь  поведению  Агапита. - Не знаю, кто я: раб или человек, хотя рабом
не чувствовал себя никогда и не дойду до этого.
    - В  этом  что-то  есть,  -  поднял  палец  вверх Агапит, - это красиво
сказано,  а  еще  лучше  ты, человече, нарисовал эти узоры, на которые я еще
немного  посмотрю.  Это  прекрасно! Говорю я, Агапит! И будешь ты среди моих
антропосов, как тебя?
    Сивоок  молчал,  обиженный  столь  пренебрежительной  забывчивостью, но
из-за спины у Агапита высунулся Мищило и напомнил своему принципалу:
    - Его зовут Сивоок.
    - Сивоок,  -  повторил, причмокивая губами, Агапит. - Ну что ж, это имя
тоже  может  быть  славным,  как  и  Агапит!  И  что  может быть прекраснее,
спрашиваю я всех вас?
    Видимо,  он  часто обращался с такими вопросами, ни к кому, собственно,
не  адресуясь  в  частности,  и  привык, что никто и не должен отвечать, ибо
сразу  же  после  восклицания на его толстых, сальных губах появилась улыбка
довольствия   самим   собой   и  всем  миром,  который  казался  ему  полным
гармоничности,  поднял  край  хитона,  взмахнул  им,  обдал Сивоока запахами
восточных ароматов и пошел, забирая с собой всех "антропосов".
    Так  ко  всем  приключениям  Сивоока  прибавилось  еще одно. Ну и что с
того?
    Сивоок  не  мог знать, что Агапит с его неторопливостью был по-слоновьи
упорным  в  своих  прихотях.  И  ежели  уж  он  намерился иметь у себя чудом
спасенного   русича,  то  шел  за  этой  своей  прихотью,  будто  балованный
маленький ребенок.
    Никто,  разумеется,  не  хотел  встать  на  помощь Агапиту, да он и сам
хорошо  знал,  что  напрасно искать конец какого-нибудь дела там, где его не
может  быть,  среди этих людей, которые обладали пышными титулами и не менее
пышной  одеждой  благодаря  лишь  тому,  что  всю  свою  жизнь уклонялись от
решения каких бы то ни было дел, не сказали ни разу "да" или "нет".
    Выручить   его  мог  один  человек  лишь,  и  этим  человеком  был  сам
император.
    Подступиться  к  императору,  если  ты не принадлежал к чинам кувуклия,
считалось  делом  маловероятным, найти же людей, которые отстаивали бы перед
василевсом  твои  интересы,  было  еще трудней. Но для Агапита, казалось, не
существовало  невозможного. Он имел золото, но золото имели и многие другие.
Зато  никто  не  был  таким  упрямым,  как  Агапит.  Он  мог неделями и даже
месяцами  толкаться среди чипов, кланяться им, льстить им, пока не добивался
своего,  он  не  знал, что такое унижение, всегда готов был подчиниться кому
угодно, лишь бы только исхитрить задуманное для себя.
    Многие  отговаривали  его  от намерения просить у императора спасенного
белого  болгарина,  то  есть  русича, как тот сам себя именует. Зачем? Разве
мало  в  Константинополе  людей,  чтобы  выбрать  из  них  для  себя мистия,
ученика,   а   то  и  просто  раба?  Ювелиры  на  Аргиропратии,  медники  на
Халкопратии,  дуборезы  в  Цангарии  -  пожалуйста!  А  так кто бы это шел к
императору с таким ничтожным делом?
    - Так, так, - соглашался Агапит, - но!..
    Он  произносил  это  "но",  многозначительно  поднимая палец вверх, сам
всматривался  в  этот палец, пока и собеседник тоже не задирал голову, тогда
Агапит   спокойно   опускал   руку   и  с  сочувствием  к  своему  не  очень
сообразительному   слушателю   говорил   так,   будто  и  не  было  паузы  с
рассматриванием поднятого в небо пальца:
    - Но  когда  человеку  чего-нибудь  хочется,  нужно  удовлетворить  это
желание, ибо иначе перестанешь быть человеком.
    - Тяжело и трудно, - вздыхал собеседник.
    - Но  не  для  такого  человека,  как  вы,  - одаривал его Агапит такой
улыбкой,  что  тому  казалось,  будто  его обнимает красавица или же осыпают
золотыми монетами.
    В  Константинополе  начались  осенние  врумалии*, императора можно было
видеть  теперь  в  Триклине  девятнадцати  акувитов**,  где  он  возлежал за
трапезой.  Ему  подавали  только  на золотых блюдах. Слуги вносили заморские
фрукты  в вазах из чистого золота и таких тяжелых, что поднимать их на столы
приходилось  на  обшитых  позолоченной  кожей  веревках, переброшенных через
блоки,  хитро  спрятанные  под  потолком  Триклина, но на трапезы в Триклине
девятнадцати  акувитов  приглашался  согласно ритуалу лишь определенный круг
людей,  к которым Агапит не принадлежал, точно так же согласно предписаниям,
шедшим  еще от предыдущих императоров, подбиралось сопровождение царствующей
особы  на  загородную  охоту,  на игры в циканистрии, на конные прогулки, на
торжественные  выходы в храмы и монастыри, даже на ипподром, где смотреть на
императора  могли  сразу  сто  тысяч  человек,  которые  сидели на мраморных
скамьях,  но  пребывать  в  кафисме  вместе  с  императором имели право лишь
посвященные,  доверенные,  самые  приближенные.  Да, в конце концов, если бы
даже  Агапит  и принадлежал к тому узкому кругу императорского окружения, то
всячески  избегал  бы  придворной  суеты,  ибо его огромное тело не выносило
спешки,  а  ленивая  душа художника жаждала прежде всего покоя и свободы для
размышлений.
    ______________
    *  Врумалиями  в  Константинополе  назывались особые праздники, которые
шли  по  греческой  азбуке  с  24 ноября по 17 декабря - 24 дня. Главнейшими
были  дни,  выпадавшие  на  имена императоров (К - для Константина, скажем),
поэтому врумалии считались именинными праздниками.
    **  Триклин  девятнадцати  акувитов  -  один  из главных залов Большого
дворца,  где  стояло  девятнадцать  акувитов,  то  есть столов для банкетов.
(Прим. автора).
    Он  мог  разрешить  себе  стоять  в  сторонке  от  суеты кувуклия еще и
благодаря  тому,  что  всегда вдоволь имел золота и драгоценностей для этого
возбужденного,   безумного   мира,   где   все   можно  купить.  Поэтому  не
удивительно,  что  через  несколько дней после того, как в голову ему пришла
мысль  заполучить  Сивоока,  Агапит  ублажил  и  подкупил, кого там нужно, и
василевсу  Константину,  когда он был на ипподроме, осторожно сказано было о
желании  известного  зодчего  Агапита  выкупить  белого болгарина. Император
страшно рассердился за несвоевременность и неуместность такой просьбы.
    - Какое  мне  дело  до  какого-то  там  болгарина,  или  кто  он там! -
закричал  он.  -  Я  должен  знать:  зацепится  правая колесница за левую на
первом или на втором повороте!
    Две  колесницы, одна запряженная четверкой коней белых, другая с конями
персидскими  в  яблоках,  мчались  в  облаках  пыли, сопровождаемые безумным
криком   сотен   тысяч   глоток,  вдоль  мраморных  трибун,  мимо  статуй  и
скульптурных  групп,  установленных  по  продольной  оси ипподрома; ездовые,
расставив  ноги,  застыв  в  напряжении, изо всех сил натягивали вожжи перед
обелиском  Феодосия,  обозначавшим  место  поворота, они знали, что нужно во
что  бы  то  ни стало замедлить яростный разбег коней, умело повернуть почти
на  месте,  чтобы  потом снова мчаться по прямой, но в обратном направлении,
прямо  к  центру  ипподрома,  к  императорской  кафисме,  но  будет еще один
поворот  -  и  снова  безумная  гонка  по  прямой, и еще один поворот, и так
двадцать  три  круга  -  семьдесят две стадии, и только после этого - конец,
достижение  цели  и  либо  венец  победителя, либо позор побежденного, и сто
тысяч  разъяренных,  обалдевших  от  крика  константинопольцев тоже знали об
этом,  а еще считали, что под обелиском Феодосия подстерегает нечистая сила,
и  вопили  еще  яростнее,  а от этого рева кони неистовствовали еще сильнее,
зверели,  возницы  ничего уже с ними не могли поделать, колесницы летели как
камень  из  пращи, удержать их не могло уже ничто, трубы герольдов объявляли
о  каждом  очередном  круге,  трубы звучали, будто звук Страшного суда, этот
поворотный   столб   должен   был   стать  концом  безумной  гонки,  ужасной
катастрофой,  обломками колесниц, смертью; колесницы мчались рядом, ни одна,
ни  другая  не  могли  вырваться  вперед  хотя  бы  на маленькое расстояние,
катастрофа  казалась  неизбежной,  ипподром ревел от восторга и предчувствия
прекрасной  гибели  ездовых  и  их  коней,  белых  арабских  и  персидских в
яблоках;  император  тоже  поддался  всеобщему ликованию, лицо его покрылось
красными  пятнами,  парадный  наряд  расстегнулся,  венец  съехал  набок, из
раскрытого  рта  на  бороду  стекала  нитка слюны; еще миг, еще полмига, еще
неуловимое  мгновенье - и тогда колесница, запряженная четверкой белых коней
императорской   чистой-пречистой   масти,   каким-то   непостижимым  прыжком
очутилась  чуточку  впереди  четверки  в  яблоках и первой обогнула страшный
столб,  захватывая  для себя весь простор, какой там был, а другой колеснице
не  оставалось  и  лоскутка  свободного  места,  она  очутилась между первой
колесницей    и    столбом,    первая    колесница    выписывала    пологий;
умопомрачительный  круг,  будто  падающее  небесное  тело  в своем последнем
свечении,  а  другая  ввергалась  в  мертвую  зону  этого  круга, для нее не
оставалось  простора,  для  нее не было никакого места, персидские в яблоках
кони  шарахнулись  от  коней белой императорской масти, колесница зацепилась
колесом  за  столб,  перекосилась,  возница  еще держался в этом невероятном
наклоне  к  земной  поверхности,  он прочертил своим телом смертельную дугу,
колесо  среди  рева,  треска и хохота оторвалось, кони потянули колесницу на
одном  колесе,  потянули ее перевернутой, волоком, потащили возницу, который
тоже  упал  и  вылетел  из  колесницы,  но  еще держался за вожжи, колесница
разламывалась  на  лету,  летело  железо, дерево, возницу било о землю, било
обломками,  но  он  еще  не выпускал вожжи, персидские в яблоках кони, будто
одержимые  демоном, бешено бросались то в одну сторону, то в другую, они уже
и  не  бежали вперед, а, казалось, решили добить, доломать остатки колесницы
и  освободиться  от  упрямого  возницы, - это заняло у них не много времени,
они  освободились  и,  сразу  же успокоившись, пошли рысцой следом за конями
белыми, которые уже долетали к цели под восторженный стон ипподрома.
    Высокопоставленный  евнух  багряным  шелковым  платом  вытер  слюну  на
бороде  императора,  Константин привстал в своей ложе, протянул вслепую руку
за  венцом  для  победителя,  ему  вложили в руку венец, это было прекрасное
мгновенье,  тем прекраснее оно, что победили кони белой императорской масти;
на  ипподроме  всегда  господствовало  суеверие  относительно конской масти:
коней  черных,  вороных,  карих,  гнедых  сюда  не допускали, потому что эти
масти  считали  цветами  смерти,  тут  любили  смерть  веселую, яркую, а еще
больше  любили  светлую  победу, каждый из присутствующих загадывал какое-то
желание,  связанное  с  победой  коней  светлейшей  масти;  когда  же такими
становились  кони  чистой императорской масти, то это считалось самой лучшей
приметой для всех, прежде же всего - для царствующей особы.
    У  императора  в  тот  день  было прекрасное настроение, благодаря чему
подкупленный   Агапитом   препозит   снова   напомнил  Константину  о  белом
болгарине.
    - Но,  кажется, мы определили его на какую-то службу? - небрежно молвил
император.
    Препозит был подготовлен к любому вопросу.
    - Его  приставили  ухаживать  за  конями,  но  пользы  там  от него нет
никакой, он перепугал всех коней.
    - Этого  варвара  боятся даже кони, - засмеялся император. - Ежели так,
отдайте его тому, кто заплатит за него логофету казны кентинарий золота.
    Его  не интересовало, кто именно внесет такую сумму, он понятия не имел
об  Агапите,  наверное,  никогда  и  не  слышал  его  имени, а если и слышал
случайно,  то давно забыл, ибо почему император всех ромеев должен держать в
голове чье-то там имя?
    А  кентинарий  за  Сивоока, за которого еще вчера никто не догадался бы
попросить  хотя  бы  номисму,  император  назначил просто потому, что кто-то
проявил   заинтересованность   белым  болгарином.  А  за  любопытство  нужно
платить.
                                 1942 год
                               

ЗИМА. КИЕВ


                                                          Ношу эти шрамы на
                                                 своем теле; они живут, они
                                                          кричат, и поют, и
                                                           сдерживают меня.
                                                                  П.Пикассо
    Утром  Борис  твердо знал, что теперь его отец, профессор Гордей Отава,
добровольно  никуда  больше  не  пойдет. Правда, юноша не мог простить отцу,
что  тот  сам,  без принуждения, только подчиняясь бумажке, ходил в гестапо,
но  видел, как отец страдает, и потому молчал. Да и сам Гордей Отава сказал,
когда  обо  всем  уже  было  переговорено  с сыном за эту ночь, обращаясь не
столько  к  Борису,  сколько  к самому себе: "Ignavita est jacere dum possis
surgere" - малодушно лежать, если можешь подняться.
    Однако   штурмбанфюрер   Шнурре,   вероятно,   почувствовал   во  время
вчерашнего  вечернего  разговора с Гордеем Отавой, что тот не горит желанием
прибежать  сегодня  на  его  вызов,  да  и вежливости у вчерашнего немецкого
профессора,  а сегодняшнего функционера эсэсовской машины хватило, видно, на
один  лишь вчерашний вечер, а сегодня всплыла на поверхность обыкновеннейшая
грубость;  Шнурре не стал ждать добровольного прихода советского профессора,
а  просто  прислал  за  ним  утром  конвой  в лице своего ординарца, который
появился  собственной  персоной  перед  Гордеем  Отавой,  щелкнул каблуками,
выбросил  вперед  руку  в  фашистском  приветствии, молча потопал в кабинет,
куда  его  точно  так  же  молча  повел хозяин, взявши теперь за правило все
серьезные  дела  решать именно там, на своем привычном рабочем месте, где он
чувствовал себя как-то увереннее.
    Ординарец  в  самом  деле  как  будто  даже  растерялся,  оказавшись  в
заваленном  книгами и раритетами профессорском кабинете, но сразу же овладел
собой,  снова  выбросил  вперед  руку  ("Даже  приветствие  украли у древних
римлян",  -  невольно подумал Гордей Отава, а позднее сказал об этом и сыну,
он  вообще  пытался делиться с сыном всеми своими мыслями, считая Бориса уже
совершенно  взрослым,  а  главное,  стремясь к тому, чтобы тот все запомнил,
все перенял от отца) и представился:
    - Ефрейтор Оссендорфер. К вашим услугам, герр профессор.
    - Садитесь,  -  пригласил  его  Отава,  - хотя, собственно, я не совсем
понимаю, какие услуги...
    Оссендорфер   не  сел,  лишь  почтительно  поклонился:  казался  этаким
вежливым  юношей,  аккуратно  на  пробор  причесаны белые волосы, водянистые
испуганные  глаза,  доверчиво  приоткрыт  рот;  военный мундир ему совсем не
подходил,  а  шинель  и вовсе превращала его в смешное чучело, он и сам это,
вероятно,  знал,  ибо  что-то  похожее на вздох вырвалось у него из груди, и
следом за поклоном произнес:
    - Простите,  что  я  в  таком  виде,  но  я  на минутку. На дворе зима,
поэтому приходится...
    В  самом  деле, ночью выпал густой снег, бесшумно накрыл оккупированный
город  белым  холодом;  для Гордея Отавы перемена времени года означала лишь
то,  что  прошла  уже  целая  вечность с тех пор, как началась война, - ведь
подумать  только:  лето, осень, а теперь уже и зима; что же касается Бориса,
то  он сразу нашел себе развлечение в том, чтобы смотреть в окно на фашистов
в  заснеженном  Киеве, видел, как они подпрыгивают в своих никчемных шинелях
и  мундирчиках, и злорадно думал: "Так как? Жарко вам? Понюхали? Еще и не то
будет!"  До  появления  снега все фашисты воспринимались сплошной, одноликой
массой,  теперь,  на  белом  фоне,  вдруг  оказалось,  что  в  Киев наползло
огромное  множество разновидностей этой дряни, ибо если даже не принимать во
внимание  обыкновенных  суконных  погон,  без  всяких  знаков  различия  и с
серебряными  галунами,  погон  офицерских  простых  и  плетеных,  как  кнут,
нашивок,   позументов,   повязок  со  змеевидными  надписями,  металлических
нагрудников,  а только иметь в виду цвет одежды, то были здесь все возможные
и   невозможные   цвета   и   оттенки:   были   (и  таких  -  более  всего!)
зеленовато-лягушачьи    шинели,   которые,   кажется,   носило   подавляющее
большинство  военных,  но  был  также  цвет  черный, сталисто-серый сменялся
глинисто-желтым,  были  даже вроде бы сиреневые шинели с петличками лимонной
окраски,  встречались  словно бы вымоченные в синьке, был цвет свинца и цвет
оконной  замазки;  какие-то  высокие чины укутывали шеи в меховые воротники,
черные  и  мохнатые,  кое-кого  зима застукала еще в пятнистых маскировочных
мундирах,  пригодных  только  летом,  и  теперь эти пестрые вояки перебегали
улицу,  сгибаясь  в  три  погибели.  Иногда  пробегал  по снегу халабудистый
закоченелый  плащ  мрачного  тона,  который еще вчера, под осенними дождями,
казался  таким эффектным, а сегодня выглядел жалко и смешно. Ноги у вояк для
первого  дня  зимы  обуты были более или менее сносно: кто в ботинках, кто в
добротных  сапогах, иногда у тех, у кого были шинели с меховыми воротниками,
можно  было  увидеть  даже  белые  бурки;  но  на  головах,  что называется,
творился  смех  и  грех.  Чванливые картузы напоминали теперь решето, полное
холода;  к  пилоткам  прикрепляли  круглые суконные лоскутки, чтобы прикрыть
ими  уши,  но  уши  не  вмещались  под  ними, из-под зеленых суконок торчали
большие  немецкие  уши,  покрасневшие от мороза, будто у утопленников. Лучше
всех  чувствовали  себя,  наверное,  те,  у  кого  были  картузы  с длинными
козырьками  и  откидными  наушниками.  Но, держа уши в тепле, они страдали с
носами,  ибо мороз со всей силой набрасывался на все незащищенное, а нос под
длинным  козырьком  оказывался, что называется, на сквозняке, и уж тут мороз
потешался  вволю,  а  хозяин  носа,  сгорбленный,  как  калека,  с  какой-то
завистью  поглядывал  на тех, у кого мерзло все в одинаковой степени, но сам
не  решался подвергнуть и себя такому испытанию, а только хватался за нос то
одной  рукой,  то  другой,  словно  перебрасывал  из ладони в ладонь горячую
печеную  картошину.  Наибольшую зависть, ясно, вызывали все те, кто катил по
улице  в  закрытой  машине,  а  когда  тем нужно было выглянуть наружу и они
открывали  дверцу  и  высовывали  на  свет  божий нос или всю голову, то это
длилось  недолго  -  нос  или  голова  мгновенно  прятались, дверца хлопала,
машина  ехала  дальше,  так,  будто стремилась поскорее примчаться туда, где
зима  сразу  закончится  и наступит тепло, не будет снега, а главное же - не
будет  этого  проклятого  мороза,  который свалился с неба в одну ночь такой
жгучий, будто заключил договор о военном сотрудничестве с большевиками.
    И  весь  этот  пестрый  поток пришельцев, очень похожих на разноцветных
гадюк,  бежал, торопился, подпрыгивал, вытанцовывал по киевской улице, и все
козыряло,  тянулось  в  струнку одно перед другим, выстукивало каблуками, на
заснеженных  улицах  Киева происходил огромный спектакль марионеток, который
был  бы  смешным,  если бы не стояла за ним ужасная трагедия оккупированного
города.
    Ефрейтор  Оссендорфер  смутился  еще больше после своей ссылки на зиму,
которую  Гордей  Отава  оставил  без внимания. Борис же, притаившийся в углу
между  книжными  шкафами  и  большим  окном,  выходящим  на улицу, в счет не
принимался,  да  он  и  не  собирался  излагать перед ординарцем фашистского
офицера свои утренние наблюдения, а тем более - мысли.
    - Профессор  Шнурре  приносит  свои извинения, но... - снова начал было
ефрейтор.  Тут  Гордей  Отава  не  смолчал, не дал ему закончить, прервал на
полуслове.
    - Профессор?  -  удивленно  поднял  он  брови.  -  Вы  хотели  сказать:
штурмбанфюрер Шнурре?
    От  раздраженной  наглости  ординарца,  с которой он еще несколько дней
назад  встречал Гордея Отаву на пороге квартири академика Писаренко, занятой
Шнурре,  не  осталось  и  следа.  Сама  вежливость и смущение, доведенное до
полного самоуничижения.
    - Да,  да,  -  охотно  согласился  он  с  Отавой,  -  профессор  Шнурре
действительно  - штурмбанфюрер, но это просто для удобства, поскольку таковы
требования  времени,  точно  так же как и я - ефрейтор, хотя на самом деле я
просто   обыкновенный   ассистент  профессора  Шнурре  еще  по  Марбургскому
университету,  и  мне  в высшей степени приятно, что я познакомился с герром
профессором,  о  котором  много  наслышан еще до начала военных действий, то
есть я хотел сказать - нашей освободительной войны...
    - Вы  хотели  что-то передать от штурмбанфюрера Шнурре? - снова прервал
его Отава.
    - Собственно,  да. Профессор Шнурре приносит свои извинения, но сегодня
неотложные  дела  вынуждают  его... Ваше свидание временно откладывается, вы
можете  не ходить, хотя если желаете просто для прогулки или в своих научных
интересах,  то, пожалуйста, все договорено, вас пропустят в собор, вы можете
бывать  там,  когда  захотите...  Что же касается профессора Шнурре, то, как
только  он  освободится от своих неотложных служебных дел, он сразу поставит
вас в известность...
    Хотя  в  помещении  было не топлено, однако ефрейтор-ассистент взмок от
длинной  путаной  речи  и  поспешил раскланяться, натянув на голову пилотку,
щелкнув каблуками.
    - Кстати,    -   вдогонку   ефрейтору   сказал   Отава,   -   передайте
штурмбанфюреру,  что  я  не  собираюсь сегодня ни к нему, ни к кому бы то ни
было  вообще.  И  не  имею  намерения и в дальнейшем. Так и передайте, прошу
вас...
    Оссендорфер  топал  сапогами  по  длинному  коридору  с  древнерусскими
иконами,  он как будто убегал от слов профессора, не хотел их слышать, чтобы
не  навлечь  беды  на  неосмотрительного профессора; он продолжал оставаться
вежливым,   предусмотрительным,   деликатным   ассистентом   из   старинного
немецкого университета.
    - Ну-ка,  что  скажете,  товарищ  Отава-младший?  -  обратился  отец  к
Борису,  проводив  ефрейтора  и  потирая  руки  то  ли  от  холода, то ли от
нервного возбуждения.
    - Не связывался бы ты с ним, - сказал Борис.
    - К  сожалению,  меня  никто  не  спрашивает, хочу ли я связываться или
нет.  Точно  так  же никто не спрашивал всех, кто жил в Киеве, на Украине, в
Белоруссии, Прибалтике. Ты слыхал, что бои уже идут под Москвой?
    - Я  слыхал,  что  они  сто  раз заняли Москву, а потом почему-то снова
ведут бои за нее, - отрезал Борис.
    - Если они возьмут Москву, нам всем конец.
    - А почему ты считаешь, что они возьмут Москву? - спросил сын.
    - Я не считаю, говорю лишь, что будет, если они возьмут.
    - Ты  как  хочешь,  а  я  не верю, чтобы они взяли Москву! - воскликнул
Борис.
    - Мученики  всегда  мудрее  тиранов,  потому и становятся мучениками, -
тихо  сказал  Гордей  Отава.  - К сожалению, мудрых никогда не слушают те, в
чьих  руках  сила. Но зачем нам спорить? У нас с тобой одинаковые убеждения.
Давай лучше подумаем, что делать дальше.
    - Бежать, - сказал Борис. - И как можно скорее.
    - Хорошо. Куда бежать?
    - Ну... В лес... к партизанам...
    - Они оставили тебе свой адрес?
    - Найдем! Что мы - уже не сможем найти партизан?
    - Если это так легко, тогда фашисты уже давно их обнаружили.
    Борис  не знал, что отвечать. Ему хотелось спасти отца, он отдал бы все
за  это  спасение,  он выступил бы против всей фашистской армии, если бы мог
защитить  отца,  но  что  он мог, если всерьез разобраться? И что мог теперь
его  отец,  который  и  в  мирное  время не отличался практицизмом, а скорее
демонстрировал  почти  детскую  наивность  во  всем, что касалось будничной,
простой  жизни,  не  связанной  с  научными теориями и размышлениями. Он уже
пробовал  через  бабку  Галю  расспросить ее куму из села Летки на Десне, не
смогла  бы  она  случайно  через  знакомых  односельчан  связать  его отца с
партизанами,  но  кума - дебелая, сварливая молодица - делала большие глаза,
открещивалась  от  самого  упоминания  о  партизанах, говорила: "Свят! Свят!
Свят!  Отстань  от  меня!"  Бабка  Галя  тоже  махала  на  Бориса, словно на
домового,  -  возможно,  они  и  в  самом  деле так дрожали перед немцами, а
может,   просто   не  доверяли  профессору,  которого,  вишь,  сами  фашисты
освободили  из  концлагеря,  не  трогали  его квартиру, снабжали продуктами,
так, будто он был для них своим человеком, их прислужником.
    Но  сегодня,  после  всех  вчерашних событий, после ночного разговора с
отцом,  после  того как он, собственно, изложил сыну свое научное завещание,
передал  все  незаконченное,  так,  словно  должен  был идти на казнь, Борис
почувствовал  такую  безнадежность  в  сердце,  такое  отчаяние,  так что-то
рыдало  в  нем,  подступая к самому горлу, что он не удержался и снова решил
просить  тетку  из  Леток  хотя  бы  вывести  их  с отцом из Киева, спрятать
где-нибудь  в  селе,  или  в  лесу,  или  у черта в зубах, лишь бы только не
оставаться  больше  в  Киеве,  в  этом  большом  мертвом городе, где человек
чувствует  себя будто в тесной западне, из которой есть единственный выход -
на тот свет.
    Как  назло,  в тот день кума из Леток не появилась у них. То ли снег ей
помешал,  то  ли  не  пропустили  ее  на заставах, которыми были закрыты все
выезды  из  Киева,  потому  что  военный  комендант  города  издал  приказ о
запрещении  под  страхом  смертной  казни  отдавать,  принимать,  продавать,
покупать  или  менять мясо, молоко, масло; всех, кто пытался провезти в Киев
(вывозить  никто не пробовал, ибо нечего было вывозить) какие-либо продукты,
задерживали,  у  одних  забирали  все  и  гнали  их в шею, других бросали за
проволоку  Дарницкого  концлагеря,  а  третьих просто расстреливали; кума из
Леток  прикрывалась  аусвайсом,  выданным ей самим штурмбанфюрером Шнурре, -
штурмбанфюрер  любил  свеженькое  молочко,  иногда за кумой в Летки посылала
даже  машину,  но  сегодня  не  было  ни  молока,  ни  кумы,  штурмбанфюрер,
возможно,  и  проживет  этот  день  без  молока, а вот Борису тетка из Леток
нужна  просто-таки  до  зарезу, но сделать он ничего не мог, кроме того, что
очень  осторожно  намекнул  бабке  Гале  о своих хлопотах, но она отделалась
лишь воздыханием - и дело с концом.
    А  вечером пришел штурмбанфюрер Шнурре и наконец раскрыл свои карты. Он
принес  с  собой  бутылку  рому,  сам  был чуть навеселе, ром, видно, больше
предназначался для Гордея Отавы, но тот сказал, что пить не будет.
    - Может,  вы  привыкли  к  русской водке? - улыбаясь, спросил Шнурре. -
Так я прикажу принести водки. Мы имеем в своем распоряжении все.
    - Благодарю,  но  я  не  пью  водки,  -  спокойно  ответил Отава, а сам
подумал,   что   Шнурре  ошибается,  считая,  что  уже  все  имеет  в  своем
распоряжении.
    Шнурре  все же налил рюмочку и для профессора Отавы, сам выпил, немного
посидел,  глядя  в  угол,  где  утром  сидел  Борис,  а  теперь залегла лишь
темнота,  поскольку  в  кабинете  горела  на столе одна-единственная свеча -
электричества  в  Киеве  не  было,  как  не было воды, тепла, хлеба, не было
жизни.
    - Вы  можете  не  экономить  свечей,  - сказал Шнурре, - я распоряжусь,
чтобы вам их доставляли.
    - Благодарю,  не  нужно,  -  ответил Отава, удивляясь, как он может еще
отвечать   этому   фашисту,  почему  не  умолкает  совсем,  пускай  пришелец
разговаривает  с  самим собой, пускай изведает всю глубину и силу презрения,
которое  испытывают  к  нему  все  те,  к  кому  он пришел не как ординарный
профессор провинциального немецкого университета, а как захватчик и палач.
    - Я  понимаю  ваши  чувства, - словно бы угадывая мысли Отавы, вздохнул
Шнурре.  -  Но война есть война и жизнь есть жизнь, от этого никуда не уйти,
мой  милый  профессор. Если вам не хочется поддерживать со мной разговор, вы
можете  молчать.  Но  выслушайте  меня  до  конца, выслушайте внимательно. Я
скажу  вам  все.  Сегодня  такой  день,  когда  я должен сказать вам все, не
откладывая  на  дальнейшее.  Когда-нибудь  потом  вы  поймете, почему именно
сегодня,  хотя,  вообще  говоря, это не играет роли в том деле, которое меня
интересует  и  в  котором  должны быть в конечном счете заинтересованы и вы.
Итак,  следите  за  ходом  моих мыслей, прошу вас. Вы хорошо знаете о моем к
вам отношении как к ученому. Мы с вами коллеги...
    - Враги, - напомнил Отава.
    - Ну так. По условиям военного времени. Но как ученые...
    - Вы  эсэсовский  офицер,  -  опять напомнил Отава, которому доставляло
удовольствие  вот так прерывать фашиста в самых неожиданных местах, донимать
его хотя бы этим.
    - Согласен!  -  почти весело воскликнул Шнурре. - С вашего разрешения я
выпью  еще  рюмочку.  Хотя,  пожалуй,  не  буду.  Чтобы  между  нами не было
неравенства:  один  пьяный,  другой  трезвый. Пусть каждый будет поставлен в
одинаковые условия.
    - Если  это  можно  сказать  о  том, кто набрасывает петлю, и о том, на
кого набрасывают петлю, - снова вмешался Отава.
    - Не  нужно  смотреть на вещи слишком мрачно, не нужно. Если я разыскал
вас среди арестованных...
    - Почему-то  мне  кажется, что вы просто играли спектакль, - непонятно,
почему  вы  искали  меня  именно  на  Сырце,  а  не  в  Дарнице, скажем, где
концлагерь   намного  больший,  следовательно,  больше  шансов,  что  я  мог
оказаться именно там?
    - Интуиция.  Это была в самом деле игра, в которой единственной ставкой
было спасение профессора Отавы.
    - Зачем?
    - Сейчас   дойдем   до  сути  дела,  одну  лишь  минутку,  мой  дорогой
профессор.  Терпение,  терпение...  Как  часто людям не хватает именно этого
драгоценного  качества,  из-за  чего  происходят вещи непоправимые. Взять, к
примеру, ваш Крещатик. Он взорван...
    - Вами же самими...
    - Не  играет роли - мы его взорвали или ваши. Но почему? Только потому,
что  у  кого-то  не  хватило терпения разминировать один или два дома, проще
показалось  взорвать  их,  а когда уж взорвал два или три здания, то хочется
превратить  в  развалины  и  еще сотню... Или Успенский собор... Я еще успел
полюбоваться   этим   чудом...   Кажется,   конец   одиннадцатого  столетия,
серебряные   царские   врата,  серебряные  гробницы,  парчовые  плащаницы  с
дарственными  надписями  русских  царей  и  украинских  гетманов,  старинные
Евангелия  в  драгоценных  окладах,  алтарь и жертвенник, украшенные резными
массивными  серебряными  досками,  -  где  еще  можно  такое увидеть! Но вот
приезжает  посмотреть  на  это славянское чудо наш союзник, вождь словацкого
народа Тиссо, и ваши партизаны...
    - Вы  уверены  в  этом? - спросил Отава, который об Успенском соборе не
мог и слушать, - уж лучше бы его самого этой взрывчаткой разнесло на части.
    - Уверен  ли я? Не знаю. Трудно сказать, кто виноват, чья взрывчатка. В
конце  концов,  все,  что  попадает  в  район  военных  действий, может быть
уничтожено,  однако  необходимо  же  все-таки какое-то терпение, требующееся
хотя   бы  для  того,  чтобы  максимально  использовать  объект,  подлежащий
неминуемому уничтожению...
    - Возможно,  в ваших планах София тоже подлежит этому... - Отава боялся
повторить страшное слово, но Шнурре выручил его:
    - Не  надо  говорить об уничтожении. В особенности же когда речь идет о
Софии.  Но вы угадали, что речь пойдет именно о ней. На ней совпадают наши с
вами интересы.
    - Не вижу, - сказал Отава.
    - Сейчас   объясню.   Но   перед   тем   должен  сказать  вам  со  всей
откровенностью,  что  мы  все  могли  бы  сделать  и  без чьей бы то ни было
помощи.  Вам  не  нужно  лишний  раз  подтверждать мою квалификацию, - стало
быть,  если  бы  я захотел и взялся сам, то... Но я подумал так: а почему бы
не  сделать  доброе  дело,  почему  бы  не  помочь своему коллеге профессору
Отаве, почему бы не предоставить ему возможности приложить и свои усилия?
    - Я не просил у вас ничего, - напомнил Отава.
    - Точно.  Вы  не  просили, профессор. Но представьте себе: я прошу вас.
Не  приказываю,  не  заставляю,  не  принуждаю,  а  именно  прошу.  И прошу,
учитывая  ваши  научные  интересы,  -  ни  более  ни  менее. Мы с вами люди,
находящиеся на одном и том же уровне умственного развития...
    - Психологи  утверждают,  -  насмешливо  заметил  Отава,  -  что  между
людьми,  находящимися  на  одинаковом уровне, господствуют антагонистические
тенденции...
    - Можете  убедиться,  что  психологи тоже ошибаются. Ибо я не только не
отталкиваюсь  от  вас,  наоборот...  Нас с вами объединяет София, точнее, ее
фрески,  быть  может,  единственные  в  мире  фрески одиннадцатого столетия,
прекрасно сохранившиеся...
    - Что  вы  хотите  с  ними  сделать?!  -  испуганно  воскликнул  Отава,
вскакивая с кресла и чуть не бросаясь на Шнурре.
    - Успокойтесь,  мой дорогой профессор, вашим фрескам ничто не угрожает.
В  особенности  если  учесть,  что почти все они скрыты под слоем позднейших
записей.  Ваши  предшественники,  к  сожалению,  не  отличались  пиететом  к
старине.   В  свое  время  пренебрегли  даже  указанием  императора  Николая
Первого,  который,  осматривая открытые в Георгиевском приделе Софии древние
фрески,  сказал  митрополиту  Филарету: "Фрески эти следует оставить в таком
виде,  как  они есть, без обновления". Но такова уж художническая натура: во
что  бы  то  ни  стало,  даже вопреки строжайшему запрету, проявить свои так
называемые  способности,  оставить после себя след, если даже это будет след
бездарный,  варварский.  Сквозь  столетия  вижу  я  протоиерея  этого собора
Тимофея  Сухобруса,  представляю,  как  этот  обыкновенный  ключник  собора,
присмотревшись   к   тому  месту  на  малом  своде,  где  отвалился  кусочек
штукатурки,  заметил изображение звезды, а ниже - лики ангелов и серафимов и
греческие  буквы.  Это был благородный человек! Он сразу понял, что встал на
путь  великого открытия... Русский император тоже оказался человеком высокой
культуры...  Но  что  же  дальше?  Какой-то  подрядчик нанимает обыкновенных
поденщиков,   и  те  железными  стругами  соскребают  с  фресок  штукатурку.
Варвары!
    - Кстати,  фамилия  этого  подрядчика  была  Фохт,  -  сказал Отава, не
выражая  своего  удивления  осведомленностью, проявленной Шнурре в отношении
истории открытия в Софии старинных фресок.
    - Фамилия  здесь  не  играет  роли,  -  отмахнулся  Шнурре,  - меня как
ученого  возмущает  только варварство этих людей, их дикость, если хотите...
Но  еще  больше  возмущают  меня  так  называемые  художники,  которые потом
"подрисовывали"  фрески:  какой-то  богомаз  Пошехонов, иеромонах Иринарх из
Лавры, священник собора Иосиф Желтоножский...
    - Даже  их  можно  оправдать, - снова заговорил Отава, - потому что они
все-таки  по-своему  заботились  о сохранении произведений искусства. Это не
то что взорвать Успенский собор...
    - Я  уже  сказал,  что это - трагедия... Однако София цела, и вы должны
нам  помочь...  Вернее, мы вам поможем... Вы не спрашиваете, в чем именно? Я
вас  понимаю...  Вы  не хотите спрашивать, вы не хотите сотрудничать с нами.
Но поймите, что тут наши интересы совпадают.
    - Никогда! - Отава снова подскочил. - Слышите, никогда!
    - Вы еще не слыхали моего предложения.
    - Все равно я отвергаю его!
    - И  все  же  выслушайте.  -  Шнурре  отпил из рюмки, вытер губы, он не
торопился,  у  него  был  вид  человека, у которого в распоряжении вечность,
зато  Отава весь напрягся, будто готовился к прыжку, но штурмбанфюрер сделал
вид,  что  не  заметил  состояния  своего  собеседника, снял со свечи нагар,
подул  на  обожженный  палец, продолжал говорить спокойно и рассудительно: -
Вы  немного  отреставрировали  фрески...  Нужно  сказать,  что  сделано  это
прекрасно,  именно  так я только и мог представлять вашу работу... Можете не
говорить  мне,  я и так знаю, что реставрационными работами руководили вы...
Но  разрешите  и одно замечание... Вы проводили эти работы без определенного
плана.  Не  отделяли  главного  от  второстепенного.  Не  вели поиска самого
ценного  в  первую  очередь,  а  уж  потом  что  останется.  Вы  пренебрегли
главнейшим  принципом  всех  открытий: прежде всего открывать нужно великое!
Только тогда прославишься.
    - Я  не  привык  зарабатывать славу на чужом труде, - спокойно произнес
Отава,  отходя  в тень, - да и какая может быть еще слава рядом с гениальным
художником, творившим девятьсот лет назад?
    - Слава  первооткрывателя  - разве этого мало? Иероглифы без Шампольона
так  и  остались бы бессмысленными картинками. Троя без Шлимана считалась бы
выдумкой  пьяного  неграмотного  Гомера, любившего побасенки... Но речь идет
не  об  этом...  Я слишком много сегодня говорю, но у меня был очень трудный
день.  И  все  же,  видно,  я  не  забыл  о  вас и пришел, чтобы довести наш
вчерашний  разговор  до конца. Короче: мы вам создадим все условия, чтобы вы
прославились   открытием   чего-то  великого  в  соборе.  Представьте  себе:
гениальная, неповторимая фреска, уникум!
    - Можно  подумать,  что  целая  немецкая  армия  вступила в Киев только
затем,  чтобы  создать, как вы говорите, мне надлежащие условия для великого
открытия  в  Софийском соборе. - Отава уже откровенно насмехался над Шнурре,
но  тот игнорировал насмешки, не обращал на них внимания, он был настроен на
серьезный,   даже   торжественный   лад,  он  встал  и  провозгласил,  будто
полномочный   представитель   перед  иностранным  посланником  или  корпусом
журналистов:
    - С  завтрашнего  дня  в вашем распоряжении будет все необходимое, и вы
должны  сразу  же  начать  реставрационные  работы  с  таким расчетом, чтобы
открыть только самые ценные росписи в кратчайший срок.
    - Это  нужно  вам  для молниеносного окончания войны? - поинтересовался
Отава.
    - Еще  раз  повторяю: забочусь о вас, профессор Отава. Поверьте мне: мы
и  сами  смогли  бы  провести  все  необходимые  работы. С нашей точностью и
терпеливостью, с нашим непревзойденным художественным опытом...
    - Что  же  вас сдерживает? - Теперь Отава уже знал, чего от него хотят,
он  мог  спокойно  вступить в спор с Шнурре. - Начинайте хоть завтра, но без
меня.  Конечно,  мне  тяжело  так  говорить  о  соборе,  но я ничего не могу
поделать.  Вы  завоеватели. Вы могли уже давно уничтожить и меня, ж собор, и
город...   Если   бы   я   был   великим   полководцем,   если   бы   я  был
главнокомандующим,  очевидно,  все сделал бы для того, чтобы не отдать врагу
Киев,  который  для  меня  лично величайшая святыня нашей истории, но раз уж
так  случилось...  Я могу лишь отказаться от какого бы то ни было содействия
врагу - вот и все.
    - Я все-таки советовал бы вам обдумать мое предложение.
    - Если  вы предполагаете, что у меня не было времени для анализа своего
поведения  еще за колючей проволокой, а потом вчера в гестапо, то вы глубоко
ошибаетесь.  На  все  ваши  и  чьи бы то там ни было вражеские предложения -
только "нет"! Больше ничего.
    - Никогда  не нужно выражаться категорично, всегда нужно оставлять хотя
бы узенькую тропинку для отступления.
    - Не привык.
    - Вы еще не выслушали меня до конца.
    - Не вижу в этом необходимости.
    - И  все-таки.  Не  думайте, что я буду угрожать лично вам. Это было бы
тривиально  и недостойно даже. Но вы правы в одном: в том, что все могло уже
быть  уничтожено.  Да, вы не ошиблись. И если сегодня еще не все уничтожено,
то  завтра  это  может  случиться.  Мы  не  скрываем  своих планов. На месте
Ленинграда,  по  приказу  фюрера,  будет  создано  большое  озеро  для наших
яхтсменов.  На  месте  Москвы  мы  посадим  бор.  Кажется, там хорошо растет
сосна.  Можно  будет  развести  там березовые рощи. Это так прекрасно: белые
березы  как  воспоминание  о бывшей Руси. А на месте Киева? Что ж, очевидно,
мы  не  станем  тратить  зря ни единого клочка плодородной украинской земли.
Лучше всего, если здесь заколосится золотая пшеница. Что вы на это скажете?
    - Наконец вы заговорили настоящим своим языком.
    - Так  вот: Украина должна будет стать для нас поставщиком хлеба, сырья
и   рабов.  Жизнь  аборигенов,  которые  тут  уцелеют,  будет  низведена  до
однозначности,   до  примитива.  Никакой  истории,  никаких  воспоминаний  о
прошлом  величии.  Только  погоня  за куском хлеба насущного, повседневного,
только работа. Что вы на это скажете?
    Отава  молчал. Он и сам это уже передумал сотни и тысячи раз, не верил,
что  такое  может  быть,  но перебирал наихудшие предположения, готов был ко
всему. И все-таки не стерпел:
    - Врете! Не удастся!
    - Вашего  народа уже нет. Украина вся уже завоевана войсками фюрера. Но
зачем  нам  политические  дискуссии?  Мы  с  вами  люди искусства и истории.
Может,  я  нарочно сгустил краски, чтобы вас напугать. Может, слишком далеко
заглянул  в историю. Нас ждут дела неотложные. Само провидение послало меня,
чтобы  я  не  только  спас вас от простого физического уничтожения, но еще и
дал  возможность реабилитации духовной. Открою вам еще одну большую тайну, о
которой  тут  не  может  знать  никто.  Мы  создаем  невиданно большой музей
мировой  культуры  на  родине  фюрера,  в городе Линц. Там будет собрано все
созданное  высочайшим  проявлением  германского духа и все лучшие достижения
варваров.  Две  или  три  наиболее показательных фрески Софийского собора мы
тоже  поместим  в  музее,  а под ними напишем: "Открыта профессором Отавой в
Софийском  соборе в Киеве". Вы прославитесь на весь мир. Поймите! Художники,
которые  строили  этот  собор,  неизвестны.  Весь  мир  наполнен  анонимами,
великими и никчемными. Но вы подниметесь над всеми!
    - Более  всего  я  поднимусь  в  тот день, - медленно произнес Отава, -
когда всех вас вышвырнут с моей земли, из моего города, из моей жизни.
    - Я   советовал   бы   вам  подумать,  профессор  Отава.  Армия  фюрера
непобедима.  Все  ваши упования напрасны. Вас ждет либо слава вместе с нами,
либо...
    - Я не боюсь ничего, - сказал Отава.
    - У вас есть сын. Вы должны позаботиться и о его будущем.
    - Не нужно трогать ребенка.
    - К сожалению, в зоне военных действий...
    - Прошу  вас  прекратить  этот разговор, - устало произнес Отава, - все
равно вам ничего не удастся добиться от меня. Никакими угрозами!
    - Ну  что  же,  -  развел  руками  Шнурре, - я очень сожалею, профессор
Отава, я сделал все, что мог. Проявил максимум терпения.
    - Да. Вы в самом деле проявили терпение, достойное удивления.
    - Надеюсь  все-таки,  что  мы  еще увидимся, - уже направляясь к двери,
как-то вроде бы гмыкнул Шнурре.
    - Возможно. Только при других обстоятельствах.
    - До свидания, - сказал немец. - Вы слышите: я говорю "до свидания".
    - Возможно.  -  Отава провожал его так, будто сила была на его стороне,
а не на стороне штурмбанфюрера.
    Когда  он,  закрыв  за  немцем наружную дверь, возвращался в комнату, в
темном коридоре Борис обнял его за шею и горячо зашептал:
    - Правильно  ты  ему дал, отец! Во как правильно отшил ты этого наглого
фашиста!
    - Ты что - подслушивал? - строго спросил его отец.
    - Немножко.
    - Разве я учил тебя подслушивать?
    - Но я боялся, что этот тип причинит тебе зло.
    - Ну  ладно,  ладно.  Иди  спать.  Две  бессонные ночи подряд - это уже
слишком даже для такого неугомонного парня, как ты.
    - Что ты хочешь теперь делать? - спросил сын.
    - Подумаю.  У  нас  с  тобой  уйма  времени, чтобы подумать. А пока - в
постель! Спокойной ночи.
    - Спокойной ночи, отец.
    А  утром  к  ним наконец все-таки пробралась кума из Леток. Они долго о
чем-то  шептались  с  бабушкой  Галей на кухне, потом бабушка Галя просунула
голову в комнату, где спал Борис, и спросила:
    - Не спишь?
    - Давно не сплю.
    - Ну,  так  пойди  скажи  профессору, что кума говорила... Разбили этих
бусурманов под Москвой...
    - Что-о?  - закричал Борис, соскакивая с кровати и подбегая к двери, но
бабушка  Галя,  зная  его  бурный характер, предусмотрительно спряталась, да
так  быстро,  что  парень  не нашел ее уже и за дверями. Тогда он помчался в
кабинет,  зная, что отец если и поспал малость, то уже все равно там, сидит,
что-то  читает или просто думает, так, будто ничего не случилось, будто Киев
не  оккупирован,  будто  нет  на  свете  войны... Но ведь он не знает самого
главного!
    - Отец!  - изо всей силы закричал Борис, влетая в кабинет. - Отец, наши
разбили их под Москвой и гонят, гонят!..
    Сам  выдумал,  что  гонят,  сам догадался, потому что жаждал этого всем
сердцем,  еще  не  постиг  законов  военной  логики (если разбили, то должны
гнать   и   преследовать),   -   просто   руководствовался  своим  страстным
мальчишеским  желанием, представлял, как где-то в глубоких снегах беспомощно
барахтаются  все  эти ничтожества в разноцветных шинелях, в чванливо-смешных
фуражках,  в  пилотках с прицепленными к ним наушниками-заплатками, со всеми
их  позументами,  нашивками,  погонами,  знаками  различия,  с  их  орлами и
черепами.
    - Откуда ты взял? - охладил его пыл отец. - Что это - выдумка?
    Только  после этого Борис немного успокоился и рассказал о бабушке Гале
и  ее куме, после чего приступ радости охватил уже и профессора; оба они, не
сговариваясь,  вылетели  из  кабинета и побежали на кухню, чтобы расспросить
куму  из Леток, услышать лично от нее эту весть, лучше которой не могло быть
ничего на свете.
    Кума  сидела,  развязав  все  свои платки, раскрасневшаяся, несмотря на
холод  в  нетопленой кухне, настроение у нее было такое, словно это она сама
разгромила  фашистов  под  Москвой, а теперь села немного передохнуть, чтобы
гнать их дальше, и из Киева, и со всей нашей земли.
    - А  эти подлые души фашистские, - говорила она, - забрали у меня бидон
и  аусвайс  свой  паскудный  забрали,  говорят:  больше уже никс, уже в Киев
нельзя,  сиди  дома, потому как в Киеве устанавливается, мол, новый порядок,
а  я  же знаю, сто чертей ему в пуп, какой это порядок, знаю ж, что уже наши
всыпали  им  как  следует  под Москвой, а оно мне врет, что в Киеве порядок,
так  ты,  баба,  сиди в своих Летках из-за этого... Похоже, даже бабы теперь
боятся.  Детей  не  пускают  в  Киев.  По  первое  число  задали им наши под
Москвой!  Хотела  я этому бандюге фашистскому сказать, что врешь ты, собака,
о  "новом  порядке",  это  тебя  под Москвой тряханули... но подумала: ежели
скажу  -  посадят  в  гестапу... А дома ж корова недоеная... Да и корову еще
заберут...  Это  ж  я потому только и выкручиваюсь, что немецкому коменданту
молоко ношу, чтоб он им захлебнулся и подавился!
    Все  трое  стояли,  смотрели  на  куму  из Леток, никто не прерывал ее,
никто  не  спрашивал,  не  интересовался,  откуда  она узнала о событиях под
Москвой,  никто  не  подвергал  сомнению  ее весть, потому что кума из Леток
воспринималась   как   посланница   от   широкого  свободного  мира  в  этом
растерзанном  оккупантами,  умирающем  городе; они поверили бы даже выдумке,
лишь &nbs