Кир Булычев. Тринадцать лет пути
страница №2
...лен, то не буду биться лбом о стену. Я думаю о том,что в моей власти.
- А что?
- Надо искать утешение. Да, и полет прекратится, но ведь мы будем
все вместе. Все вместе полетим обратно. А потом, когда восстановится
связь, может окажется, что тревога была ложной, и корабль снова
полетит к звездам.
- Нет, - сказала Армине.
- Почему?
- Мы уже посчитали, что торможение, разворот и переход на обратный
курс съест все ресурсы корабля. Ведь "Антей" рассчитан на один полет.
Через какое-то время придется его оставить.
Павлыш кивнул и принялся за чай.
Не мог же он признаться Армине, черные брови которой трагически
сломались над переносицей, что не ощущает трагедии. Главное, что
Гражина остается на "Антее". Два месяца, три месяца... там видно
будет.
- Что-нибудь придумаем, - сказал Павлыш к удивлению Армине. - Жаль
только, Макис не прилетел. Мы с ним с первого курса дружим.
13
На следующий день жизнь корабля текла обычно, как освящено
традициями.
Помощник капитана-2 вызвал к себе Павлыша, Джонсона, еще одного
стажера - биоэлектроника.
Павлыш знал, зачем.
Помощник, человек молчаливый, даже мрачный, провел их в каптерку.
Выдал по пульверизатору с клеем. Губки. Баллоны. Щипцы.
Роботов на корабле было мало, и каждая смена начиналась с
косметического ремонта. Пластиковые покрытия кое-где состарились. Их
надо было подклеивать, чистить, если нужно, заменять. Можно рассчитать
на сто лет пути корпус корабля, двигатели, переборки, но всех мелочей
не предусмотришь. Старела посуда, мебель, ткани... К тому же на
корабле была пыль.
Павлышу достался спортивный зал.
Когда он уходил, помощник капитана сказал:
- Берегите клей. И пену.
- Почему?
- А вы мне можете сказать, когда будет следующая доставка? -
спросил помощник капитана. Как положено хозяйственнику, он был
перестраховщиком. Но в его словах отражалось то чувство неизвестности,
что постепенно овладевало экипажем корабля.
В спортивном зале на матах боролись два механика, а Армине
старалась сделать сальто назад на бревне. Каждый раз она не
удерживалась и соскальзывала на мат. Павлыш медленно пошел вдоль
стены, глядя, не отстал ли где пластик. На корабле существует главное
правило - если можешь не мешать человеку, не мешай. Когда ты
собираешься провести год в железной банке с тридцатью другими людьми,
деликатность - лучшее оружие против конфликтов.
Стена справа от входа - особая стена. Здесь расписываются все, кто
побывал на борту "Антея". Кто-то очень давно рассчитал, сколько места
потребуется для всех и потому подписи первых лет находились высоко,
под потолком. Но тот, кто это считал, не учел, что на корабле с каждым
разом будет все меньше людей. Так что последние подписи оказались на
высоте груди. До пола ковер подписей так никогда и не дотянется.
Павлыш остановился у стены подписей.
Без стремянки не разберешь имен самых первых космонавтов.
Зато подпись Гражины Тышкевич прямо перед глазами.
Армине Налбандян рядом.
- Ты сегодня ремонтник? - спросила Армине.
- А когда расписываться? - ответил вопросом Павлыш. - Вначале или в
конце смены?
- Ты имеешь право расписаться уже сейчас, - сказала Армине. - Но
обычно перед отлетом.
- Я подожду, - сказал Павлыш. - Но я хочу, чтобы мое имя стояло
рядом с именем Гражины.
- Ты сентиментальный студент.
- А ты?
- Мое сердце далеко отсюда, - сказала Армине. Она помолчала, глядя
себе под ноги, потом добавила: - Так я и не научилась делать сальто.
- Вся жизнь впереди, - сказал Павлыш. - К тому же пока будем
разворачиваться, потренируешься.
- Я чувствую, что не переживу, - сказала Армине. - Я уже мысленно
на Земле. Как будто все, что здесь, мне только снится. Такой вот
неприятный сон.
- И я - кошмарное чудовище.
- Ты не плохой парень, - сказала Армине. - Иначе бы я с тобой не
разговаривала.
- Гражина тоже так думает?
- Я никогда не знаю, что же на самом деле думает Гражина. Она очень
боится, что ее сочтут слабой.
- А ты?
- Я боюсь растолстеть, - сказала Армине. - Кому я буду нужна такая
толстая? - полные губы улыбнулись, а карие глаза были печальными.
- Ты не толстая, ты... крепкая, - сказал Павлыш.
- Это совсем не комплимент. Работай, я не буду мешать. Я немного
попрыгаю.
Армине ушла к бревну, а Павлыш начал водить щупом по стенам,
проверяя, не отстала ли облицовка.
Потом снова остановился.
Перед Черным ящиком. Или копилкой - любое название годилось.
Ящик стоял в углу.
В нем была щель, как будто для монеток, только для очень больших
монеток, размером с тарелку. Да и копилка сама была по пояс Павлышу.
Сюда каждый мог перед уходом с "Антея" кинуть что-то на память о
рейсе, какую-нибудь вещь, которую хотел послать к Альфе Лебедя. Одни
оставляли записку, другие - значок или кассету с любимой песней. Или
носовой платок. Или вырезанную из дерева фигурку, или свою
фотографию.
Когда "Антей" долетит до той планеты, Черный ящик вынесут и
закопают там. И пускай никто не узнает, что за привет послал тот или
иной его пассажир. Главное, чтобы приветы добрались до цели.
14
- Сейчас не время рассуждать, чья в том вина, - сказал капитан-2. -
Но мы за ночь провели инвентаризацию корабельного хозяйства. Иногда
это полезно сделать. Если запасов пищи, с учетом оранжереи и
гидропоники, нам хватит надолго, вода в замкнутом цикле также не
проблема, то многие нужные припасы на "Антее" приходят к концу.
- Что, например? - спросил Джонсон.
- Например, мыло, - сказал капитан-2.
Это было так неожиданно, что Джонсон хихикнул.
- Сгущенное молоко, - сказал капитан-1, - нижнее белье.
- И многое другое, - закончил фразу капитан-2.
- Пришлют, - прошептал Павлыш Армине. Армине сама села рядом с ним,
Павлышу казалось, что он давно ее знает. С ней было легко, не то что с
Гражиной. Гражина сидела в стороне и не замечала Павлыша.
- Когда пришлют? - прошептала Армине. - Мы же не знаем.
- Мы хотим сообщить вам еще кое-что о состоянии систем корабля.
Оснований для тревоги нет, но основания для беспокойства имеются.
Капитан-2 достал желтый лист и начал зачитывать длинный список
наличности припасов и запасных частей к приборам. Павлыш поглядывал на
Гражину, надеясь, что она взглянет в его сторону.
Когда капитан-2 кончил зачитывать список, слово взял капитан-1.
- Мы познакомили вас с положением дел, - сказал он, - потому, что
мы стоим перед дилеммой. Решение первое: мы начинаем торможение и
разворот корабля. Эта операция займет примерно шестьдесят восемь дней,
после чего мы сможем двигаться обратно к Земле, прийдя еще через
двадцать шесть суток к той точке, где мы получили последнюю
гравиграмму с Земли.
- Три месяца, - подсчитал Павлыш.
И вот, как ни странно, и можно обвинять Павлыша в легкомыслии, что
он недостаточно глубокая натура и судьбы великого дела не волновали
его должным образом, зато волновали зеленые глаза Гражины, но факт
остается фактом - только услышав, как капитан холодным и бесстрастным
голосом подсчитывает сроки разворота и подчеркивает нужду в экономии,
потому что неизвестно, когда восстановится связь, Павлыш вдруг не
умом, а внутренне, для самого себя, понял, что и в самом деле "Антей"
никогда уже не долетит до Альфы Лебедя, и все поэмы об этом полете,
все книги и воспоминания о нем, все картины и фильмы - все это
напрасно, и усилия тех людей, которые собираются ежегодно на встречу
"антеевцев", тоже напрасны, вернее, почти напрасны. Нет, никто не
будет отрицать научной ценности полета. Но было в свое время немало
экспедиций к Северному полюсу. И к Южному полюсу. Они не доходили до
цели, хотя результаты их подвигов и достижений были велики. А запомнил
Амундсена и Скотта - тех, кто дошел. Потому что, если ты объявил
Северный полюс целью своего похода, то уж, пожалуйста, добирайся до
него.
- Есть альтернатива, - Павлыш задумался и не сразу понял, что это
говорит Гражина.
Гражина сказала эти слова напряженно, будто решила открыть тайну,
которую нельзя было произнести вслух.
- Знаю, - сказал спокойно капитан-2. - И эту альтернативу мы тоже
рассматривали и хотим обсудить.
"Мы полетим дальше, - вдруг подумал Павлыш, хотя еще за секунду до
того, такой мысли у него не было. - Мы полетим дальше в надежде на то,
что произошла ошибка, авария. И через сколько-то дней или даже месяцев
связь восстановится".
- Существует инструкция, - сказал капитан-2, - на случай
прекращения связи. Она предусматривает один выход - повернуть назад.
Но... - капитан-2 поглядел на Павлыша, словно обращался только к нему,
- инструкция не учитывает, что это могло случиться так близко от
цели.
- Относительно близко, - сказал Варгези.
- Относительно, - согласился капитан-2, - и все же настолько
близко, что есть возможность продолжать полет.
Станцо, сидевший неподалеку, вздохнул. И Павлышу показалось, что с
облегчением. Неужели он тоже думал о таком решении?
- Мы допускаем, - продолжал капитан-2, - что через несколько дней
или недель связь будет восстановлена. При условии, что обрыв ее -
случайность. Но мы обязаны учитывать и другой вариант. Допустим, что
Домбровский был прав.
Капитан-2 замолчал, взял со стола стакан, налил воды, выпил. И было
очень тихо. И в этой тишине доктор Варгези спросил:
- И где же предел этого ожидания? Сколько мы будем лететь,
испытывая научную компетентность физика Домбровского? Месяц? Год?
Сколько мы будем ждать? Пока не кончится мыло? Или пока не выпьем
последнюю банку сгущенного молока?
- Очевидно, - капитан-2 осторожно поставил стакан на стол, будто
боясь разбить его и тем уменьшить количество посуды на корабле, - мы
не должны в таком случае ставить предел. Мы должны предположить, что
предел - звездная система Альфа Лебедя.
- То есть? - голос Варгези повысился, будто он требовал от капитана
признания вины. - Скажите, сколько лет?
- Тринадцать лет, - сказал капитан.
- Нет, - громко проговорил Варгези. - Двадцать шесть. Двадцать
шесть лет. Мы должны рассматривать худший вариант: полет до цели,
установку, возможно, никому не нужной кабины и возвращение к пределу
Домбровского.
И та и другая цифра были для Павлыша абстракциями. Год - это много.
Год. А двадцать шесть... двадцать шесть лет назад, как говорил отец,
его еще не было в проекте.
Павлыш подумал, что сейчас все будут горячо спорить, кто-то
испугается, кто-то обрадуется. Гражина закричит: "Нет!" А сам Павлыш?
Он был сторонним наблюдателем. Он смотрел на эту сцену откуда-то
издалека и даже голос капитана, который продолжал говорить в полной
тишине, долетал как сквозь вату.
- Вариант, который мы сейчас рассматриваем, - говорил он, - возник
не сразу. Сначала мы просчитывали лишь естественное решение...
Тут Павлыш поймал себя на том, что продолжая оставаться посторонним
наблюдателем, он начал считать. Он смотрел на Станца и считал: Станцу
сорок три года. Сорок три плюс двадцать шесть - шестьдесят девять. Это
не очень большой возраст, но известно, что в замкнутом пространстве
"Антея" (а тут ставились эксперименты по этой части) старение
организма идет быстрее, чем на Земле. А каким будет Станцо в семьдесят
лет? С белой бородой?
"Капитану-2, - подумал Павлыш, куда меньше сорока. - Может, поэтому
говорит он, а не капитан Лех, которому около пятидесяти. Он даже может
умереть и никогда не вернуться на Землю. Они будут лететь и лететь, а
капитан-1 умрет уже от старости..."
- Сто шесть лет назад, - сказал капитан-2, - на Земле произошло
очень важное событие, может, одно из самых важных в ее истории. Был
отправлен первый звездолет. Все знали, сколько лет ему предстоит
лететь. Те, кто строил и отправлял его, знали, что никогда не увидят
своей победы. Они это делали для нас с вами. Много тысяч людей летели
на нем. И мы думали, что скоро установим кабину в созвездии Лебедя, и
Земля сделает невероятный скачок вперед - человечество в самом деле
станет галактическим.
Капитан говорил медленно, внятно, словно вспоминал выученный урок.
- Несколько поколений людей на земле росли со знанием того, что
этот шаг будет совершен. Я, наверное, не очень хорошо объясняю, потому
что речи - не моя специальность. И вот сейчас несколько миллиардов
человек ждет этого свершения. Но где-то произошла ошибка. Вернее
всего, произошла ошибка. Не может же все идти гладко. Но ошибка не
трагическая. Но трагическая для отдельных людей, но трагическая для
человечества.
- Человечество живо и будет жить еще довольно много лет, - сказал
Варгези.
- Да, я знаю, и знаю даже, что современные корабли летают почти
вдвое быстрее "Антея", что можно построить новый корабль. Но давайте
сосчитаем вместе с вами. Строительство "Антея" заняло шестнадцать лет.
Допустим даже, что строительство нового корабля займет вдвое меньше
времени, втрое меньше. Это пять лет. Сам полет - полвека.
- Больше, - сказал механик из старой смены. - Практически это
семьдесят лет. Я уже думал об этом.
- Более семидесяти лет никто из людей не сможет вновь увидеть
вблизи звезду.
- Это не трагедия.
- Наверно нет, доктор, - сказал капитан. - Назовем это
разочарованием. Назовем разочарованием и те средства, которые Земля
вложила в наш полет. В некоторые годы это до четверти энергии Земли.
Земля жертвовала многим ради "Антея".
- Тщеславие планеты хуже тщеславия отдельного человека, - сказал
Варгези. Павлыш вспомнил, что Варгези это уже говорил недавно. Но
тогда его слова звучали иначе.
- Назовите мечту тщеславием, ничего от этого не изменится, - сказал
капитан. - Но есть миллионы и миллионы людей, которые ждут.
- А мы? - вдруг сказала Гражина. - Мы же тоже ждем. Мы может ждем
больше, чем другие.
- Правильно, - сказал капитан-2. - Я, например, очень жду. В
значительной степени "Антей" определил не только мою профессию, но и
мою жизнь. Поэтому сам я - за второй вариант.
- Двадцать шесть лет, - сказал Варгези.
"А он, наверное, доживет, - подумал Павлыш. - Ему и сорока нет.
Представить смешно - нас снимут с корабля - и не будет ни одного
молодого. Даже Гражина. И я. Все немолодые".
И вот тогда Павлыш понял, что все, что здесь говорится, касается
его. В первую очередь его. Это он проведет здесь всю свою жизнь, а
двадцать шесть лет - это вся жизнь.
- Вы все знаете, - продолжал капитан-2, - что работы по
усовершенствованию гравитационной связи продолжаются. Я надеюсь, что
наша робинзонада продлится куда меньше тринадцати лет.
- А если предел связи окончателен? - донеслись чьи-то слова.
- У нас хватит энергии на один разворот. Мы все же долетим и
вернемся.
- Корабль стар, - тихо произнес Варгези. - Это - развалина. Мы не
знаем, что будет с нами дальше.
- Двигатели и корпус рассчитаны на двести лет. Вы же знаете.
Правда, придется экономить. Все. От питания до мелочей.
И вдруг заплакала Армине.
- Мы должны решить это все вместе, - сказал капитан-2. - А это
сразу не решить.
15
Все разошлись, почти не разговаривая.
Павлыш даже понимал, почему. Если бы решение было менее важным,
если бы это была не собственная жизнь, люди, наверное, остались бы в
кают-компании, спорили, обсуждали.
А тут все на какое-то время стали друг другу чужими.
И расходились тихо.
И Павлыш понял, что он не хочет подходить к Гражине и не хочет
утешать Армине, которая плакала тихо, отвернувшись к стене. Ей бы уйти
к себе в каюту.
Павлыш пошел по коридору.
Он шел долго.
Потом оказался в пустой оранжерее. Это было ненамеренно. Просто его
подсознание вспомнило о вчерашнем путешествии.
Сейчас оранжерея показалась еще более жалкой.
Кошка, застигнутая Павлышем у двери, сиганула в сухие кусты,
послышался треск ветвей. Павлыш поскользнулся на лишайнике, выросшем
между гряд. Потом сел на грядку. Как будто был на Земле и вышел в
огород, в маленький огород, который пестовала его бабушка в Скнятине,
под Кимрами.
Павлыш не думал о том, что ждет его. Это было еще слишком
невероятно. Он думал о том, что не успел сделать на Земле и что
отложил до своего возвращения. Симона, она кончила институт три года
назад, звала на подводную станцию в Гавайях. Он очень хотел туда
слетать. Потом ему стало жалко бабушку. Потому что он ее никогда не
увидит. А если увидит Симону, то она будет старой. Они с Жеребиловым
строили катер. Давно строили, третий год. Жеребилов сказал перед
отлетом: "Шпангоут я за год одолею, а обшивка на твоей совести". А
почему они не отдали книгу Володину? Догадается Володин взять ее? Она
на второй полке у самой двери. Там же кассеты дикси-ленда. У бабушки в
деревне он посадил три яблони. Эти яблони тоже будут старыми. Бабушка
стала слаба, яблони могут вымерзнуть, если наступят сильные морозы...
все это были ничего не решающие мысли.
И Павлыш понял, что он думает обо всем этом так, словно он уже
решил лететь дальше на "Антее". Потому что примеривается к потерям.
И примиряется с потерями.
Он вспомнил, что ему как-то попался фантастический роман. Из тех
старых романов, которые появились еще до отлета "Антея". Там люди жили
на космическом корабле поколение за поколением, рождались, умирали на
борту и даже забыли постепенно, куда и зачем они летят. А если у них с
Гражиной будут дети, то те вырастут к возвращению на Землю, и
совершенно не будут представлять себе жизнь на Земле. Да и они тоже не
будут это представлять. Возвращение со звезд в мир, который ушел
далеко вперед и забыл о тебе. К другому поколению. Ископаемый герой С.
Павлыш! Где ему место? В заповеднике?
Так когда-то люди осваивали Землю.
Уходили в море полинезийские рыбаки, их несло штормом. Или
течением. Многие погибали. Но одна пирога из тысячи добирается до
нового атолла или даже архипелага. Люди выходили на берег, строили
дома, и только в легендах оставалась память о других землях.
И потом этот остров открывал капитан Кук. Хотя полинезийцы не
знали, что их открывают. Может быть, это закон распространения
человечества, о котором еще не знает наука?
А что если мы никогда не вернемся на Землю?
Связь так и не восстановится и почему-то - мало ли почему - "Антей"
останется у Альфы Лебедя. Он же старый корабль...
Вдруг Павлышу показалось, что в оранжерее холодно и неуютно.
Кошка сидела неподалеку, смотрела на него, склонив голову. Может,
вспомнила о том, что люди кормят кошек?
- Ничего у меня нет, - сказал Павлыш вслух.
Кошка метнулась серой тенью к кустам и исчезла.
Павлыш пошел прочь.
Ему вдруг захотелось, чтобы рядом были какие-то люди, нормальные
люди, которые знают больше тебя.
И он пошел к кабинам.
16
Там были уже двое.
Витийствовал Варгези. Павлышу было ясно, что он - главная оппозиция
на корабле.
- Гуси спасли Рим, - говорил Варгези, глядя на Павлыша
пронзительными черными глазами. - Но никто не задумывается о их
дальнейшей судьбе. А ведь гуси попали в суп. В спасенном же Риме. Так
что на их судьбе факт спасения Рима никак не отразился. Представляете,
что говорили их потомки: наш дедушка спас Рим, а потом его съели.
Варгези сделал вид, что улыбается, но улыбка не получилась.
- Мы не гуси, - сказал Павлыш.
- Пришло молодое поколение, готовое к подвигам, - сказал Варгези
язвительно.
- Формально Варгези прав. Но дело не в том, гуси мы или нет, -
сказал Станцо. - Главная ошибка нашего доктора заключается в том, что
домашние гуси функционально предназначены, чтобы их кушали. Спасение
Рима для них случайность.
- Я все равно в принципе возражаю против героизации, - сказал
Варгези. - Чего только человек не натворит в состоянии аффекта. Муций
Сцевола даже отрубил себе руку. В тот момент он не представлял себе ни
болевых ощущений, на которые он обречен, ни того, как он обойдется без
руки.
- Так можно опошлить что угодно, - не выдержал Павлыш.
- Слава, не перебивайте старших, - сказал Варгези. - Я понимаю, что
мои слова вызывают у вас гнев. Но научитесь слушать правду, и вообще
научитесь слушать. Мы покоряем космос, а уважать окружающих так и не
научились.
- Меня все это касается больше, чем вас, - Павлышем овладело
упрямство.
- Любопытно, почему же больше?
- Вы уже все прожили, - сказал Павлыш. - А я только начинаю.
- Вы что же думаете, что мне надоела жизнь?
- Нет, не надоела, но вы много уже видели. Вам будет что
вспоминать. А мне мало что можно вспомнить.
- Аргумент неожиданный, - сказал Станцо, - но очень весомый.
- Значит, вы за то, чтобы повернуть обратно? - спросил Варгези.
- Не надейтесь, я вам не союзник, - сказал Павлыш... - Если все
решат, я согласен лететь дальше.
- Почему, юнга?
- Потому что не верю в то, что подвигов не бывает.
- Значит, вам хочется славы? Хоть через тридцать лет, но славы? И
вы не уверены, что вам удастся ее нажить без помощи аварии, которая
приключилась с нами?
- Я не думаю о подвиге, - сказал Павлыш убежденно. - Но мне будет
стыдно. Мы вернемся, и нас спросят - как же вы испугались? И все будут
говорить: "На вашем месте мы бы полетели дальше".
- Такая опасность есть, - произнес Джонсон. - В воображении каждый
полетит дальше.
- В воображении очень легко идти на жертвы! - почти закричал
Варгези. - В воображении я могу отрубить себе обе руки. Им, которые
так будут говорить, ничего не грозит. Они не запаковывают себя на
четверть века в ржавой банке, которую закинули в небо.
- Жалко, - сказал Станцо.
- Что жалко?
Станцо говорил очень тихо, будто не был уверен, стоит ли делиться
своими мыслями с окружающими.
- Жалко, что мы не долетим.
И в слове "мы" умещалось очень много людей. Как будто Станцо вдруг
представил себе всю Землю, которая не долетела до цели.
- Жалко было бы в случае, - почти закричал Варгези, - если мы
знали, что от нашего полета зависит судьба, жизнь, благо Земли. Но
поймите же - ни один человек не заметит, долетели мы или нет. А вот
если мы не вернемся, нашим близким будет плохо. Только в
фантастических романах и бравых песнях космонавты навечно покидают
родной дом. Ради Прогресса с громадной буквы.
Павлыш не заметил, как вошел капитан-1. Может он стоял давно, его
никто не видел.
- Простите, - сказал он. - Можно я не соглашусь.
- Разумеется, - проговорил Варгези воинственно. - Мне будет
интересно узнать, в чем моя ошибка.
- Не ошибка. Перекос. Вы сказали, что никого не трогает, долетим мы
или нет...
- Конечно, "Антей" давно лишь символ.
- Вы говорите, что этот полет не отразится на судьбе Земли.
- А вы можете возразить и на это?
- Если суммировать ту энергию и труд, которые вкладывались сто лет
в этот корабль, то станет понятным, что это делалось за счет отказа от
прогресса на других направлениях. Можно предположить, что некоторые
люди, отдавшие свои силы кораблю и полету, смогли бы немало сделать в
иных областях знаний. Можно предположить, что за счет энергии, которая
пошла на полет и телепортацию, можно было бы создать на Луне
искусственную атмосферу и превратить ее в сад.
- Преувеличение, - сказал Станцо.
- Может, и преувеличение. Но "Антей" оказался прожорливым
младенцем.
- С другой стороны, - сказал Джонсон, - само строительство корабля,
опыт его полета - немаловажны.
- Правильно. Но делалось все ради конечной цели. Солнечная система
тесна для человечества. В наших руках судьба шага в иное измерение
человеческой цивилизации.
- Планета может оказаться пустой.
- Кабина на ней станет окном в центр Галактики. Горные вершины
пусты. Но они вершины.
- Аналогия с альпинизмом здесь поверхностна, - сказал Варгези.
"Сейчас я его задушу, - подумал Павлыш. - Задушу, и на корабле
сразу станет легче дышать".
- Люди стремятся на Эверест, - сказал капитан-1, - хоть там холодно
и не дают пива. Люди идут к Северному полюсу. А там ничего, кроме
льда. Да и вас, Варгези, никто не тянул в космос. Сколько раз вы
проходили медкомиссию, прежде, чем вас выпустили?
- Вот это лишнее, - сказал Варгези. - Ведь я ее в конце концов
прошел.
17
Если бы кто-то попытался поговорить с участниками рейса о том, что
они передумали и пережили за те два дня, когда принималось решение,
оказалось бы, что почти все ощущали подавленность, глубокую грусть по
тем, кто остался дома. Но за немногими исключениями тридцать четыре
человека, что были тогда на борту "Антея", не терзались перед
неразрешимой дилеммой.
Возможно, это объяснялось тем, что большинство членов экипажа были
профессиональными космонавтами. Механики гравитации, навигаторы, даже
биологи и кабинщики не впервые выходили в космос. В сущности -
качественная разница между полетом корабля среди звезд и в пределах
Солнечной системы не становится количественной. Тот же распорядок
жизни, те же месяцы отрезанности от мира, которые становятся нормой
существования. Спутники капитана Кука, уходя на три года в море,
считали эту эпопею обычной работой.
Разумеется, двадцать шесть лет и год-два - это большая разница.
К тому же поворот событий был неожиданным.
Профессионализм предусматривает чувство долга. Они летели к звезде
и обстоятельства сложились так, что ради завершения полета им
приходилось идти на жертвы. Торможение и разворот корабля лишали
смысла столетний полет. "Антей" станет путешественником, повернувшим
обратно в нескольких днях пути от полюса или от вершины, потому что
путь слишком труден. Не невозможен, а труден. И в этом принципиальная
разница.
Поэтому гравиграмма, отправленная на следующий день к Земле, сухая
и даже обыденная, отвечала действительному положению дел.
"После обсуждения создавшейся ситуации экипаж корабля "Антей"
принял решение продолжать полет по направлению к Альфе Лебедя,
выполняя полетное задание..."
Правда, не было уверенности, что послание достигнет цели.
18
Гравиграмма не передает деталей.
Детали все же были.
Ночью Павлыш, не в силах заснуть, бродил по кораблю - его угнетала
неподвижность сна - и вышел к Зимнему Внешнему саду. Он пожалел, что
не взял плавок, чтобы искупаться, но решил, что все равно искупается,
потому что вряд ли кому еще придет в голову идти сюда ночью. И только
начал раздеваться, как увидал, что к бассейну, полотенце через плечо,
подходит Гражина.
- Еще минута, - заявил он, - и я бы нырнул в бассейн в чем мать
родила.
Он почувствовал, что улыбается от щенячьей радости при виде
Гражины. Если бы у него был хвост, он бы им отчаянно крутил.
- Если я мешаю, то уйду.
- Знаешь ведь, что я рад, - сказал Павлыш.
- Не знаю, - сказала Гражина.
И тут же остановила жестом узкой руки попытку признания.
Гражина сбросила халатик и положила на диван. На этот раз на ней
был красный купальник.
- Сколько их у тебя? - спросил Павлыш.
- Ты о чем? - Гражина остановилась на кромке бассейна.
- Разрешено брать три килограмма личных вещей - ты привезла
контейнер купальников?
- Удивительная прозорливость. Я их сшила здесь.
- Ты еще и шить умеешь?
- Играю на арфе и вышиваю гладью, - ответила Гражина. - Можешь
проверить.
И прыгнула в воду. Брызги долетели до Павлыша.
Когда голова ее показалась над водой, Павлыш крикнул:
- А мне сошьешь? Я не догадался взять плавки.
- Не успею, - ответила Гражина. - Я отсюда хоть пешком уйду -
только бы с тобой не оставаться. Самовлюбленный павиан.
- Ты первая, кто нашел во мне сходство с этим животным.
Пришлось еще подождать, потому что Гражина под водой переплыла
бассейн до дальнего борта. Павлыш любовался тем, как движется в воде
тонкое тело.
Когда она вынырнула, он спросил:
- А если ты так хотела на Землю, почему ты первой сказала о второй
альтернативе?
- О том, чтобы лететь дальше?
- Ты сказала раньше капитана.
- И ты решил, что из-за тебя? Чтобы остаться с тобой на ближайшие
четверть века?
- Нет, но подумал.
- И то спасибо. Я сказала об этом, потому что это было естественно.
Не сказала бы я, сказал бы кто-то другой.
- А если завтра спросят...
- Я скажу, что согласна.
Гражина цепко схватилась за бортик, подтянулась и села, свесив ноги
в воду.
- Тогда скажи, почему?
- Сначала я тебе отвечу на другой твой вопрос, который ты еще не
задал: спешу ли я к кому-то на Землю? Меня ждет мама. Наверное, отец,
но он очень занят. Он не так часто вспоминает, что у него выросла
дочь. Есть мужчина, который думает, что меня ждет... Мы что-то друг
другу обещали. Обещали друг друга. Как будто должны вернуть взаимный
долг. Он старше меня. Я чувствую себя обязанной вернуться к нему,
потому что он ждет. И честно говоря, я очень по нему соскучилась. Он
интересный человек. Мне никогда не бывает с ним скучно...
- Ладно, - не очень вежливо перебил ее Павлыш. - Ты себя уговорила.
Я осознал. Я проникся. Я начинаю рыдать.
- Тогда считай, что мы обо всем поговорили.
- Нет, не поговорили. Ты не ответила на главный вопрос.
- На вопрос, почему я согласна остаться здесь? Да потому, что у
меня нет другого выхода.
- Есть. У каждого из нас - есть. Я думаю, если хочешь, один человек
скажет, что он не согласен, мы вернемся обратно.
- И ты хотел бы, чтобы я была тем самым человеком, из-за которого
это случится?
- У каждого своя жизнь. Только одна.
- И ты хотел бы быть таким человеком? Или может ты уже решил стать
таким человеком?
- Я подожду, пускай кто-то скажет первым.
- Это еще подлее. Ты, оказывается, и трус?
- Трус потому, что хотел бы вернуться?
- Трус потому, что не смеешь в этом признаться.
- Дура! - в сердцах закричал Павлыш. - Я не буду проситься обратно.
Я знаю, что не буду проситься!
- Скажи - почему?
- Ты рассердишься.
- Из-за меня?
- Да.
- Глупо.
- Я тебе противен?
- Дурак. Ты самый обыкновенный. И, наверное, не хуже других. Я еще
очень мало тебя знаю. Но любой женщине... любому человеку это приятно.
Лестно.
- Спасибо, и все же ты не сказала о себе. Почему нет выхода?
- Потому что я выбрала такую профессию, которая несет в себе риск
не вернуться домой. Не все корабли возвращаются на Землю. Это было и
это будет.
- Я понимаю, когда так говорил капитан-1. Он космический волк.
- Не надо меня недооценивать, - сказала Гражина, - если тебе
нравится форма моих бровей или ног. Я - не слабый пол.
- Не пугай меня. Мне не хотелось бы, чтобы у моей будущей жены был
характер потверже моего.
- Твое счастье, что я не буду твоей женой. К тому же я старше
тебя.
Потом Павлыш проводил Гражину до ее каюты. Они говорили о Ялте.
Оказалось, что оба жили недавно на Черной горке, в маленьком
пансионате.
Дверь в каюту Гражины была приоткрыта. Горел свет.
На кровати Гражины лежала, свернувшись калачиком, Армине.
Она сразу вскочила, услышав их шаги в коридоре.
- Прости, - сказала она Гражине. - Мне страшно одной в каюте. Я
уйду.
- Спокойной ночи, Слава, - сразу сказала Гражина.
19
Торжественность последнего собрания в кают-компании объяснялась,
видно, тем, что все присутствующие старались показать - подсознательно
или сознательно, что ничего экстраординарного не происходит. Собрались
для обсуждения важного вопроса. Разумеется, важного. Но не более. И
готовы вернуться к своим делам и обязанностям, как только обсуждение
завершится.
Павлыш сел сзади, на диван у шахматного столика.
Он подумал, что воздух здесь мертвый, наверное, потому что никогда
не оплодотворялся запахом живого мира. Павлышу захотелось открыть
окно. Именно потому, что этого нельзя сделать. Год еще можно
протерпеть в закрытой комнате, в которой нельзя открыть окно, но как
жить в этой комнате много лет? Нет, надо подумать о чем-то другом,
смотреть на лица, чтобы угадать заранее, кто и что скажет.
И он понимал, что если капитан-1, весь какой-то выглаженный,
намытый, дистиллированный сегодня, обратится к нему - он, Павлыш,
скажет: "да". Но Павлыш ничего не мог поделать с червяком, сидевшим
внутри и надеявшимся на то, что другие, например, мрачный Варгези или
Армине, складывавшая на коленях влажный платочек, или не проронивший
за последний день ни слова Джонсон, скажут: "нет".
И он поймал себя на том, что внушает Варгези, чтобы тот поднялся и
сказал: это немыслимо, чтобы все мы, включая таких молодых людей, как
Павлыш, которые очень спешат домой, отказывались от всех прелестей
жизни среди людей ради абстрактной цели... И Павлышу стало стыдно, так
стыдно, что он испугался, - не покраснел ли - он легко краснел. И он
боялся встретиться взглядом с Гражиной, для которой все ясно и которая
все решила. А почему она должна решать за него, за Павлыша?
- Павлыш, - сказал капитан-1, - вы самый молодой на борту. Вы
должны сказать первым.
Павлыш вдруг чуть не закричал: не я! Не надо меня первым!
Это как на уроке - смотришь за пальцем учителя, который спускается
по строчкам журнала. Вот миновал букву "б" и твой сосед Бородулин
облегченно вздохнул, вот его палец подбирается к твоей фамилии и ты
просишь его: ну проскочи, минуй меня, там еще есть другие люди,
которые сегодня наверняка выучили это уравнение или решили эту
задачу.
Павлыш поднялся и не глядя вокруг, ощутил, как взгляды всех
остальных буквально сжали его.
В голове была абсолютная первозданная пустота. Точно также как
тогда, в школе. Только нельзя смотреть в окно, где на ветке сидят два
воробья, и думать: какой из них первым взлетит? А что касается
уравнения, то никаких уравнений не существует...
Павлышу казалось, что он молчит очень давно, может быть, целый
час.
Но все терпели, все ждали - ждали все двадцать секунд, пока он
молчал.
- Да, - сказал Павлыш.
- Простите, - сказал капитан-1, - под словом "да", что вы имеете в
виду? Лететь или возвращаться?
- Надо лететь дальше.
- Спасибо, - сказал капитан-1.
И повернулся к молодому навигатору, стажеру, который прилетел
вместе с Павлышем.
Тот поднялся быстро, словно отличник, ожидавший вызова к доске.
- Лететь дальше, - сказал он.
Павлышу стало легко. Как будто совершил очень трудное и неприятное
дело. А теперь стало легко. И он уже видел всех обыкновенными глазами.
И вообще первые слова как будто разбудили кают-компанию. Кто-то
откашлялся, кто-то уселся поудобнее...
Люди вставали и говорили "да".
И говорили куда проще и спокойней, чем представлял себе Павлыш.
Десятым или одиннадцатым встал Варгези.
Павлыш понял, что наступает критический момент. И видно - это
поняли многие. Снова стало очень тихо.
- Лететь дальше, - просто сказал Варгези.
Павлышу показалось, что все облегченно вздохнули.
А может быть, кто-то был так же слаб, как Павлыш? И вздохнул без
облегчения, а наоборот? Словно закрывалась дверь?
Но Варгези не сел. Ему хотелось говорить дальше. И никто его не
прерывал.
- Когда ты молод, - сказал Варгези, - жизнь не кажется ценностью.
Потому что впереди еще слишком много всего. Так много, что богатство
неисчерпаемо. Мне было бы легче решить, если бы я был также молод, как
Слава Павлыш. В общем - это не так трудно: пройдет несколько лет и я
буду первым человеком, который ступит на планету у другой звезды. То
есть я стану великим человеком. При всей относительности величия.
Наверное, я на месте Славы завидовал бы тому, кто должен был... кому
выпал жребий быть в последней смене. А жребий пал на нас. Только с
поправкой на тринадцать лет. Повезло ли нам? Повезло. Повезло ли мне
лично? Не знаю. Потому что я уже прошел половину жизни и научился ее
ценить. Научился считать дни, потому что они бегут слишком быстро. Но
ведь они будут также бежать и на Земле. И я буду все эти годы -
тринадцать лет - мысленно лететь к звезде и каждый день жалеть о том,
что отказался от этого полета. Ведь тринадцать лет это совсем не так
много. Я знаю. Я четырежды пережил этот срок.
И он сел.
Павлыш подумал, что Варгези немного слукавил. Он говорил лишь о
тринадцати годах. А не двадцати шести. Хотя, наверное, он прав. Не
может быть, чтобы за эти годы на Земле не сделали бы так, чтобы
достичь "Антея".
И он попытался представить себе момент - через тринадцать лет. Мне
тридцать три. Я молод. Я открываю люк посадочного катера. Я опускаюсь
на холодную траву планеты, которую еще никто не видел. Я иду по
ней...
- Армине, - сказал капитан-1.
Армине вскочила быстро, как распрямившаяся пружинка.
- Я как все, - сказала она. - Я не могу быть против всех.
- Но ты против? - спросил капитан.
- Нет, я как все.
Она пошла к выходу.
Гражина вскочила следом.
- Ничего, - сказала она. - Вы не беспокойтесь. Я сейчас вернусь.
- А ты сама? - спросил капитан-1.
- Я за то, чтобы лететь. Конечно, чтобы лететь, неужели не ясно?
И Гражина выбежала вслед за Армине.
Ни один человек из тридцати четырех членов экипажа не сказал, что
хочет вернуться.
Хотя многие хотели вернуться.
"Наверное, - подумал Павлыш, - многие бы хотели вернуться. И я
хотел бы. Но не хотел бы жить на Земле и через тринадцать лет,
спохватиться - вот сегодня я ступил бы на ту планету".
- В конце концов, - сказал механик из старой смены, один из
последних, - у меня здесь до черта работы.
20
Павлыш отправился к Гражине.
Теперь он не робел перед ее дверью. Теперь они уже никогда не будут
чужими. Какой бы ни была их дальнейшая жизнь - она одна, общая.
- Ну и что там? Чем кончилось? - спросила Гражина.
Перед ней лежала открытая книжка в синем переплете.
- Я веду дневник, - пояснила Гражина, заметив, что Павлыш смотрит
на книжку.
- Капитан-1 советовал отложить решение еще на день.
- Из-за Армине?
- Конечно. Из-за того, чтобы некоторые получили возможность
подумать еще. И сказал, что те, у кого сомнения, пускай приходят прямо
к нему. Бывает, когда вокруг люди, труднее сказать, что думаешь.
- И что?
Павлыш оглядывал маленькую каюту. Здесь Гражина жила уже год.
Ни одной картинки, ни одного украшения. Только маленькая фотография
красивой женщины. Наверное, матери. Может, она уже собралась и
готовилась улететь?
- Я уже собралась, - сказала Гражина. - А вообще я большая
аккуратистка. Что решили?
- Единогласно. Решили - значит, решили. И послали гравиграмму.
- Которая не дойдет.
- Может, и не дойдет. А может, дойдет. Ведь не это важно.
- "Антей" продолжает полет?
- Да. А как Армине?
- Она ушла к себе.
- Она не хочет лететь?
- Она полетит как все, - сказала Гражина. - Она понимает, что ее
желание не может стать на пути желаний всех нас. И всех тех, кто
остался дома. Это и есть демократия.
Павлыш стоял в дверях. Гражина не пригласила его сесть.
- Мне трудно спорить, - сказал Павлыш. - Я не знаю, как спорить. Но
может, ей очень нужно домой?
- Что такое - очень нужно? Больше чем тебе? Больше чем мне?
- Каждый понимает это по-своему. И я сомневаюсь, имеем ли мы право,
даже если нас больше, навязывать свою волю другому.
- Глупые и пустые слова! - Гражина буквально взорвалась. - Если все
единогласны, прогресса быть не может! Чаще всего в истории
человечества меньшинство навязывало свою волю большинству. И еще как
навязывало. А непокорных - к стенке! Читал об этом?
- Это не имеет к нам отношения.
Павлыш понял, что у Гражины глаза пантеры. Это не значит, что
Павлыш видел много пантер на своем веку и заглядывал им в глаза. Но
такие вот светлые холодные зеленые глаза должны быть у пантеры.
Наверное, смотреть в такие глаза боязно. Но парадокс влюбленности
лежит как раз в том, что явления, в обычной жизни вызывающие протест,
в объекте любви пленяют. Любовь кончается тогда, когда человек
начинает тебя раздражать. Мелочами, деталями, голосом, жестами. А
Павлыш подумал, какие красивые глаза у пантер.
- К счастью, не имеет, - согласилась Гражина. - Но к нам имеет
отношение принцип демократии. Армине не сказала против.
- Но она подумала?
- Она влюблена. И тот мальчик ждет ее. - Гражина отмахнулась от
той, чужой влюбленности. Даже в слове "мальчик" звучало презрение.
- Я думал, что Армине - твоя подруга.
- Она моя подруга. И для нее я сделаю все, что в силах человека. Но
я всегда говорю правду. И если бы даже три, четыре человека
высказались за то, чтобы вернуться, я бы кричала, дралась, доказывала,
что мы должны лететь дальше. Потому что тех, кто думает правильно -
большинство.
- Не знаю, - вздохнул Павлыш.
- Ты никогда не станешь великим человеком. Ты не умеешь принимать
решений.
- Я не хочу стать великим человеком.
- Жалко. Ты и сейчас втайне надеешься, что связь восстановится и
ты вернешься в срок. Ты перепуган, но тебе стыдно в этом признаться. Я
тебе нравлюсь, и ты даже придумал романтическую историю о том, как мы
с тобой поженимся и будем вечерами смотреть на звезды во Внешнем саду.
А в самом деле ты очень хочешь домой.
- Хорошо, что ты не капитан. Ты бы всегда принимала решения за
других.
- Именно для этого и назначают капитанов. Я могу понять положение
на "Антее". Здесь сразу два капитана, здесь необычная ситуация, не
предусмотренная ни в одном справочнике. Ни одно из решений не грозит
немедленной опасностью кораблю и экипажу. И капитаны, обыкновенные
люди, растерялись.
- Я этого не почувствовал.
- Я знаю одного мужчину. Он уже третий год не может принять решения
- он измучил и меня, и другую женщину, а больше всех себя. Это
трусость и глупость. Прими он решение сразу - три недели кое-кто
помучился бы, а потом бы все вздохнули с облегчением. Люди,
неспособные принять решение, - преступники. Ты не согласен?
Павлыш понял, что его ответа не требуется. И потому сказал:
- Ты была отличницей?
- Это не так сложно, Слава. Нужно только вовремя делать уроки. Не
откладывать их на завтра.
- А дневник ведешь каждый день?
- Разумеется. К счастью, в твоем голосе звучит разочарование. Ты
создал себе образ красавицы - за неимением других. Выстроил меня в
воображении такой, какой тебе хотелось представить свою возлюбленную.
А я отказываюсь играть по твоим правилам. И ты разочарован. Вторая
неожиданность за двое суток...
- Хватит, я тебе не верю, - сказал Павлыш... - Когда человек
уверен, ему не надо кричать и злиться.
- Уходи, - сказала Гражина. - Уходи, чтобы я тебя больше не видела!
Ты жалок!
Павлыш пожал плечами. Он не обиделся. Он понимал, что Гражина
разговаривала сейчас не с ним, а с тем, кто остался на Земле.
Какой удивительный человек - Гражина... Павлыш перекатывал во рту
слово, как горошинку - гражина, гражинка...
Он тихо закрыл за собой дверь.
"Проблемы, - думал он, - проблемы... У всех проблемы, а корабль
летит к звезде. И совершенно непонятно, что и когда важнее..."
Все же важнее, чтобы летел корабль.
21
Ночь на корабле, который всегда летит в вечной ночи.
Ты - часть громадного мира - каким бы ничтожным он не казался в
пространстве.
Чуть светят огни в коридорах, чуть ниже температура воздуха, чуть
поскрипывает под ногами упругий пластик пола - днем он молчит. Люди,
встретившиеся ночью в коридоре, говорят вполголоса, хотя услышать
голоса из каюты нельзя.
Павлышу, как и в прошлую ночь, не хотелось спать.
Честь космонавту, который всегда спит вовремя - это первое правило.
Павлыш его нарушил уже дважды.
Он не хотел входить. Он представил себе, как Армине заснула,
наплакавшись. Если Гражина права, то как страшно представить себе
возвращение к любимому через четверть века. Даже если он будет верен и
будет ждать - это уже не тот человек. Может, лучше, чтобы он не ждал?
Из каюты пробивался свет.
Павлыш понял, что дверь закрыта неплотно.
- Армине, - тихо позвал он, приложив губы к щели.
Если она не спит, он к ней войдет. Потому что сейчас она куда ближе
и понятнее ему, чем стальная Гражина. Хоть Павлыш и не до конца верил
в непоколебимость и самоуверенность Гражины. У каждого своя маска. А
Армине - человек без маски.
Нечаянно, а может быть и нет, он толкнул дверь и она открылась.
Каюта была пуста.
Кровать смята, но не застлана.
Он не стал заходить, это было как подглядывать.
Он вдруг подумал, что Армине сейчас - у Внешнего сада, у бассейна.
Там одиночество не столь безлико. Там видишь лес и воду.
И нельзя его нарушать.
А может, надо нарушить?
Павлыш прикрыл дверь, и пошел по коридору дальше.
Он очень удивился, увидев, что из навигационной спускается
капитан-2, высокий, смуглый человек, будто только что спустившийся с
высокой горы и обожженный тем, высокогорным солнцем.
- Не спится? - спросил он.
- Сейчас пойду спать, - сказал Павлыш.
- Спите. Вам с утра на вахту. Сейчас от вашего внимания, от
точности работы многое может зависеть.
Павлышу не хотелось бы, чтобы капитан спрашивал, какое у него
настроение или как он себя чувствует. Капитан, к счастью, ничего не
сказал. Они стояли, как люди, столкнувшиеся на улице после долгой
разлуки, которым неловко расставаться, но нечего друг другу сказать.
- Если хотите, - сказал вдруг капитан-2, - я вам завтра покажу
портреты моих сыновей. Одному шесть, другому девять. Крепкие ребята.
Показать?
- Спасибо.
- Ну ладно, спокойной ночи.
И капитан-2 беззвучно пошел по коридору к своей каюте.
А Павлыш пошел дальше, к Внешнему саду.
22
Дверь в отсек бассейна была закрыта.
Странно было, кто и зачем закрыл ее.
На корабле вообще не закрывались двери. В случае аварии автоматика
все равно сработает быстрее и надежнее.
Мало ли что могло случиться - ремонт, профилактика, просто сломался
запор. И если бы не заплата в прозрачной стене, Павлыш бы вернулся
обратно.
А тут он сделал иначе.
Его тревога была необоснованной и вернее всего смешной. Наивной.
Но он побежал к нише.
Ниша была на другом уровне, в двух минутах, если бежать.
Павлыш распахнул дверь в нишу и надел скафандр.
Это заняло еще две минуты.
Он выбежал в коридор и побежал обратно.
Бассейн и Внешний сад были отсеком. Одним из двадцати трех отсеков
"Антея". Между отсеками на случай аварии были переходники. Ввести в
действие переходник можно было, отключив автоматику.
Павлыш отключил автоматику, потом повернул тяжелый рычаг.
Тогда внешняя дверь отъезжала в сторону.
Павлыш вошел в шлюзовую камеру. Убедился, что герметизация
работает. Включил внутреннюю дверь.
Приборы на пульте показали, что в бассейновой - нормальное
давление. Значит, успел.
Дверь за его спиной закрылась. Затем, очень медленно, открылась
внутренняя.
Павлыш вбежал в бассейную.
Армине сидела в кресле у бассейна и смотрела в воду.
Очень спокойно. Она так глубоко задумалась, что и не заметила, как
Павлыш вошел в зал.
А Павлыш в полной растерянности замер у двери.
Последние несколько минут были наполнены действием, гонкой - дышать
некогда, одним всепоглощающим желанием - успеть и страхом опоздать...
А секунды в переходнике, пока закрывались и открывались двери, дали
возможность воображению отчетливо и убедительно нарисовать то, что
сейчас предстоит увидеть: распахнутую дверь во Внешний сад и
стеклянное, подобно стеклянным деревьям, тело Армине.
А Армине сидела у бассейна.
Павлыш страшно испугался. Вот-вот она повернет голову и спросит,
подняв густые брови: "Ты что здесь делаешь в скафандре?". И что
ответить? "Я решил, что ты покончила с собой и побежал надевать
скафандр, чтобы, не рискуя собственной драгоценной жизнью, вынести
тело из Внешнего сада".
Павлыш, стараясь не произвести ни малейшего шума, начал отступать в
переходник - только бы уйти незамеченным.
И это обратное движение оказалось почти роковым.
Армине услышала.
Вернее всего, она в тот момент собралась с духом и решила
подняться, поэтому шорох шагов Павлыша донесся до нее.
Она резко обернулась - не как человек, а как испуганное маленькое
животное. И как испуганное животное стремительно вскочила и кинулась к
перегородке Внешнего сада.
Павлыш не понял смысла движения - он уже отказался от мысли, что
Армине может покончить с собой. Поэтому он остановился и сказал ей
вслед:
- Не бойся, это я, Слава.
И тут он понял, что Армине набирает код на двери Внешнего сада.
Он мысленно считал - и оставался нем и недвижим - число единиц
кода. Их должно быть семь. Щелкнула первая цифра. Вторая, третья,
четвертая... Она же сейчас откроет дверь!
- Армине! - завопил Павлыш. - Стой, Армине! Пожалуйста!
Пятая, шестая...
- Смотри, что я сделал! Смотри на меня!
Он обеими руками откинул крепление шлема и рванул его назад. Шлем
сорвался, оцарапав лоб, и покатился по полу.
Может быть от этого неожиданного звука Армине обернулась.
И увидела, что Павлыш стоит без шлема.
- Ты что? - сразу поняла она. - Нельзя. Там вакуум!
- Я знаю, знаю!
- Ты же погибнешь.
- Да.
- Но тебе нельзя! Это только я. Я так хочу! Надень шлем!
- Не надену.
- Я все равно открою дверь! Мне надо уйти!
- Открывай.
Павлыш не успел испугаться в тот момент, когда срывал шлем, и не
боялся теперь. Он уже понимал, что Армине не сможет открыть дверь,
зная, что Павлыш погибнет тоже.
Армине кинулась к Павлышу. Нет, не к Павлышу, она побежала к шлему,
что медленно катился к бассейну, и Павлыш вместо того, чтобы
перехватить девушку, как зачарованный смотрел на шлем. Шлем
подкатывался к кромке бассейна и было интересно, кто первый? Успеет ли
шлем упасть в воду! Или Армине схватит его. Как будто на стадионе,
Павлыш болел за шлем.
Армине успела первой. Она подхватила шлем, когда он уже скатывался
в воду, прижала к груди и тут же побежала к Павлышу. Наверное, со
стороны это выглядело смешно - Армине старалась нахлобучить шлем на
Павлыша. Она словно лишилась рассудка. Ведь невозможно надеть шлем на
мужчину, который этого не хочет.
Павлышу не стоило труда схватить девушку за руки - ее запястья
оказались совсем тонкими - и отвести к дивану. Армине шла послушно,
даже не пыталась вырваться, так замирает в руках маленькая птица.
- Садись, - сказал Павлыш. Сел рядом. Но рук Армине не отпустил.
- Мне больно, - сказала Армине.
- А ты не убежишь? - Павлыш отпустил ее руки.
- Мне больно. Мне больно... - Она повторяла как заклинание. - Мне
больно, - и Армине уже плакала. Она плакала так сильно, что упала на
диван. Она била
