Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир. Рождение Дестроера
страница №5
... деталях, не точто-нибудь обязательно сделают не так.
- Почему же стало труднее, что их беспокоит?
- Они просто говорят, что стало труднее работать, труднее ликвидировать
"объект".
- А что еще?
- Не знаю. Ничего, кажется.
- Нет, есть и еще что-то!
Джимми свернул на набережную Вестсайд-драйв и аккуратно перестроился в
первый ряд. Таким был приказ Фелтона: на работе исполнять все правила,
ничего не нарушать. Никаких превышений скорости, парковка только там, где
разрешено. Это значительно облегчало дело, так как ни возникало
дополнительных трудностей, даже по мелочам.
- Есть и еще кое-что, Джимми.
- Что?
- Во-первых, стало труднее кончать тех, кого нужно. Во-вторых - раньше
они никогда серьезно не оборонялись. Никто из этих подонков, кого мы
нанимали, не получил ни одной пули, ни одной царапины.
Джимми недоуменно пожал плечами и стал готовиться к повороту на 42-ю
улицу. Из этого разговора он ничего так и не понял. Наверное, босс просто
разрабатывает вслух очередную идею.
- Почему же никто из них не был вооружен? - спросил Фелтон.
- Многие вообще не носят оружия, - ответил Джимми, съезжая на развязку
набережной.
- Люди, сующие нос в дела Виазелли или мои деда, не носят оружия?!
- Может быть, по глупости?
- По глупости? Нет, тут что-то другое. Какая-то закономерность,
определенная модель поведения. Но этот с крюком в эту модель не вписывается.
Если нам кажется, что этот крюкастый дьявол был хорош, то надо ждать
кого-нибудь похлеще. Я это нутром чую. Я в этом уверен.
- Ты думаешь, у них есть кто-нибудь получше?
- Не знаю, может ли быть еще лучше. Не думаю. Теперь жди всю свору.
- Как в сороковые?
- Как в сороковые годы.
Фелтон откинулся на спинку сиденья.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Швейцар отеля "Ройал Плаза", что на 59-ой улице, около Центрального
парка, слегка удивился, когда вышедший из "роллс-ройса" джентльмен попросил
его припарковать автомобиль. Раз ты ездишь на такой машине и имеешь шофера,
то пусть он ее и паркует! Но джентльмен бросил, что шофера он берет с собой,
и швейцар не стал спорить. Не стоит связываться с пассажирами
"роллс-ройсов"!
Убедившись, что Джимми следует за ним по пятам, Фелтон вошел в
роскошный холл отеля - инкрустированная солидная мебель, раскидистые
растения в кадках, деликатный, почти женоподобный портье.
Направляясь к лифту, Фелтон с шофером не привлекли особого внимания,
ничем не выделяясь среди респектабельных постояльцев и гостей, а кобура с
пистолетом у Фелтона под мышкой была совершенно незаметна.
- Четырнадцатый этаж.
Засунув руку в карман черной шоферской ливреи, Джимми поправил
пистолет, чем заслужил недовольный взгляд Фелтона, означавший, что на людях
делать этого не стоило.
На четырнадцатом этаже решетчатые позолоченные двери лифта открылись в
небольшое фойе, тогда как на всех остальных этажах перед выходящими из лифта
представал коридор с рядами дверей по обе стороны. Занимая целый этаж отеля,
Виазелли по совету Фелтона произвел эту реконструкцию, заменив коридор
небольшим "предбанником" с глазками для наблюдения.
Ожидая в фойе, Фелтон с усмешкой переглянулся с Джимми, так как оба
были хорошо знакомы с привычками хозяина этажа и заведенными им порядками: в
данный момент сквозь одностороннее зеркало-окно слева за ними наблюдал один
из телохранителей Виазелли. С их стороны зеркало было как зеркало. Фелтон
поправил перед ним галстук, а Джимми не удержался и сделал средним пальцем
неприличный жест своему отражению.
Дверь открылась, и одетый в темный полосатый костюм с синим галстуком
человек пригласил их войти.
Не торопясь, как пара танцоров, не проявляя никаких эмоций, они вошли в
светлую просторную комнату, переполненную мебелью, табачным дымом и людьми в
строгих костюмах. Можно было подумать, что с минуты на минуту начнется
конференция или симпозиум.
Однако здесь проходила вовсе не конференция. Когда Фелтон и Джимми
вошли и остановились в центре комнаты под массивной хрустальной люстрой, шум
разговоров разом прекратился и стал слышен лишь тихий шепот:
- Это он!.. Ага, точно... Ш-ш-ш... Тише, услышит...
Невысокий человек с наманикюренными ногтями, с темной итальянской
сигарой в зубах и кривой улыбкой направился навстречу гостям и, подойдя
поближе, сделал приветственный жест рукой.
- Э-э... Come sta, мистер Фелтон?
Фелтон попытался вспомнить, как зовут этого человека, но безуспешно и
изобразил на лице вежливую улыбку.
- Налить вам что-нибудь выпить?
- Нет, спасибо.
Невысокий драматическим жестом прижал к груди руку, точно удерживая
сердце, стремящееся выпрыгнуть прямо на золотистый ковер под ногами.
- Приношу глубочайшие извинения, мистер Фелтон, но у нас сейчас
состоится совещание, и этот человек; - кивок в сторону Джимми, - ну... в
общем, шоферу тут не место!
- О совещании я ничего не знал, - ответил Фелтон и посмотрел на часы.
- Простите, но ему придется уйти.
- Он останется.
Выразительные руки невысокого разошлись в стороны ладонями вверх, плечи
поднялись в недоумении:
- Но он... но ему...
- Он останется, - без тени эмоций повторил Фелтон.
С лица невысокого исчезла кривая улыбка, вернее ее подобие. Тонкие губы
сомкнулись, скрыв желтоватые зубы.
- Вряд ли Папаша будет этим доволен...
Фелтон молча еще раз посмотрел на часы.
Невысокий человечек отошел к стоящей у софы группе своих
соотечественников в вполголоса начал что-то быстро говорить. Те слушали,
искоса поглядывая на Фелтона и Джимми.
Джимми внимательно стал рассматривать каждого из этой компании.
Неожиданно в комнате воцарилась тишина. Слышны были только звуки
отодвигаемых кресел. Все сидевшие вскочили, все стоявшие непроизвольно
вытянулись. Взгляды всех устремились на распахнувшиеся двустворчатые двери.
Появился одетый в строгий серый костюм и полосатый принстонский галстук
человек и произнес:
- Мистер Фелтон.
Фелтон и Джимми прошли через комнату, чувствуя на своих спинах взгляды
присутствующих, Фелтон вошел внутрь. Джимми остался у закрывшихся за
Фелтоном дверей, встав перед ними как часовой, внимательно следя за всем
происходящим в комнате.
Двойные двери, через которые он прошел, всегда восхищали Фелтона:
снаружи они были покрыты орнаментом и позолотой, но изнутри выглядели
обычными дверями кабинета преуспевающего бизнесмена - солидное темное дерево
и ничего больше.
Другим был и воздух. Им можно было дышать, не чувствуя дыма десятка
горящих сигар. Паркетный пол тихонько поскрипывал под ногами Фелтона,
подошедшего к длинному письменному столу красного дерева, за которым сидел
холеный джентльмен. Перед ним была шахматная доска с расставленными
фигурами.
На благородном лице с римским профилем выделялись глубоко посаженные
темные глаза, в которых светилось дружелюбие. Аккуратные небольшие руки,
длинные, седеющие на висках волосы разделены слева консервативным пробором.
Рот с чувственными полными губами, нисколько, как ни странно, не
придавал ему женственности. Позади, на стене висела фотография плотной
матроны и девяти детишек - его семья.
Пока Фелтон усаживался в кресле поудобнее, Виазелли не отрывался от
шахмат.
Напрасно Фелтон, пристально изучая лицо и руки Виазелли, искал следы
прошедших лет - их не было: ни морщин на лице, ни дрожи в руках... Время,
казалось, не трогало этого человека.
- Как бы ты пошел в этом положении, Норман? - спросил Виазелли. Голос -
твердый, с безукоризненным оксфордским акцентом.
- Я не играю в шахматы, Кармине.
- Я тебе все объясню. Меня атакуют ферзь и ладья черных. Но я могу
уничтожить и ладью, и ферзя.
Виазелли умолк.
Фелтон положил ногу на ногу и вгляделся в расположение фигур на доске,
которое, впрочем, ни о чем ему не говорило, Фелтон понимал, что Виазелли
ждет от него комментария. Не дождется.
- Норман, почему бы мне не уничтожить атакующие фигуры?
- Если бы я играл в шахматы. Кармине, я бы тебе подсказал...
- Если бы ты умел играть, ты был бы хорошим противником.
- Я играю в другие игры.
- Жизнь не ограничивает нас в выборе наших устремлении...
- Жизнь такова, какой я ее создаю для себя.
- Тебе бы следовало родиться итальянцем.
- А тебе - евреем.
- Ну, это почти то же самое, - Виазелли улыбнулся. - Чего я никогда не
мог понять, так это твоего пристрастия к южанам.
- Какого пристрастия?
- А твой техасец, этот Джимми?
- Он работает на меня.
- Ой ли? Мне казалось, что это выглядит несколько по-другому.
- Видимость обманчива.
- Видимость - это реальность.
- У меня твой шурин... - Фелтону надоела философия.
- Тони?
- Да.
- А, мы снова возвращаемся к проблеме ферзя и ладьи черных. Уничтожать
их?
- Да, но не тогда, когда находишься в меньшинстве.
- Это как же?
- А вот так, как, например, сейчас: ты один, а я и Джимми - мы вдвоем.
- Не забывай, что там, за дверью, полно моих людей.
- Для Джимми это не проблема.
- Не думаю. Но, независимо от этого, ты не ладья и не черный ферзь. Ты
- белый ферзь, моя самая мощная фигура. Если бы мне пришлось обороняться, а
ты решил бы переметнуться к черным и стать их ферзем, то я попал бы в
безвыходное положение.
- Меня самого обложили.
Виазелли поднял глаза от доски и улыбнулся.
Фелтон положил ладонь на стол.
- Что ты думаешь? От кого мы отбиваемся?
- Я рад, что ты сказал "мы", Норман, - Виазелли тихонько похлопал в
ладоши. - Но ответить на твой вопрос не могу. Где-то через две недели сюда
прибывает комиссия Сената, и я сперва подумал, что это они что-то замышляют.
Но ведь за нами следят уже пять лет. Что, Сенат так долго готовился нанести
удар? Нет, не думаю. Да и следят за нами как-то странно. Когда этим
занимается ФБР или налоговая служба, дела передаются в суд. Но вот уже почти
пять лет вокруг нас кто-то вертится, а дальше этого дело не идет.
- Ты сказал что-то о сенатском расследовании?
- Да. Сенат начал с Запада и сейчас подбирается к нам. Уж больно много
любопытных стали совать нос в наши дела.
- Вот почему моим ребятам прибавилось работенки?
- Да. Но странно и еще кое-что. Ты говорил, что и тебя начали
беспокоить.
Фелтон кивнул:
- Может, это твои макаронники затеяли семейную свару?
Краска бросилась Виазелли в лицо, но он не подал вида, что оскорблен.
- Нет, - ответил он, - это кто-то со стороны. Кто это или что - не
знаю. А ты?
- Думаю, через пару дней буду знать.
- Хорошо. Я тоже должен знать. Что касается Тони, можешь вернуть его.
- Посмотрим.
Кармине замолчал. Его молчание иногда было весомее слов. Фелтон
понимал, что продолжать беседу опасно. Все, что нужно было Виазелли сейчас,
это - толкнуть Фелтона на первый ход, и тогда ему конец. И совершенно ничего
не значили для Виазелли размышления Фелтона о том, насколько Кармине ему
обязан и насколько Фелтон ему необходим.
Точно так все было и двадцать лет назад. Только тогда у Виазелли еще не
было резиденции в отеле "Ройал Плаза".
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Разговор происходил в комнатушке позади бакалейной лавочки, кормившей
семью Виазелли. Тогда у Кармине еще не было вырезанных из слоновой кости
шахматных фигур - он сидел, склонившись к перевернутому деревянному ящику,
на котором были грубо намалеваны черные и белые квадраты. Когда вошел
Фелтон, Виазелли с задумчивым видом передвигал дешевые деревянные фигуры.
В комнате хозяйничали стаи жизнерадостных летних мух. Виазелли поднял
глаза на Фелтона.
- Садись, - предложил он, - я хочу поговорить с тобой о деньгах.
Фелтон остался стоять.
- Что ты, второразрядный букмекер, знаешь о деньгах?
Виазелли двинул вперед пешку.
- Я знаю, что идет война. Знаю, что с этого можно много чего поиметь. И
знаю, что ты имеешь мало.
- Мне хватает.
- Две тысячи за убийство по контракту? И этого достаточно для
башковитого еврейского мальчика?
- Это больше, чем зарабатывают некоторые тупые макаронники.
Виазелли пошел слоном по диагонали.
- Сегодня - да. А завтра?
- Все равно Альфонсо не даст тебе заработать больше. Родная кровь или
нет, но он тебе не доверяет, как я слышал.
- А если Альфонсо умрет?
- Его место займет Джакомо.
- Если Джакомо умрет?
- Луи.
- А если умрет Луи?
Фелтон пожал плечами:
- Чтобы их всех убить, на них нужно наслать чуму.
- Если умрет и Луи?
Виазелли напал конем на слона, которого только что выдвинул вперед.
Фелтон опять пожал плечами.
- Ты для чего меня позвал, чтобы поболтать?
- А если умрет и Луи? - повторил Виазелли.
- Придет кто-нибудь еще.
- Кто?
- У кого хватит ума.
- Флагерти. Займет ли Флагерти их место?
- Нет, он не потянет.
- А я?
- Ты в принципе потянешь. Но это вовсе не означает, что раз твоя
фамилия заканчивается на "и", то тебе дадут прибрать к рукам все дело.
Виазелли пошел другим конем.
- Получается хороший дебют. Какой же ты еврей, если все время пашешь на
дядю, а не на себя?
- Хочешь, чтобы я стал работать на тебя?
Виазелли пошел ферзем. Еще один ход, и мат. Потом, словно читая стихи:
- Так. Убьешь Альфонсо. Убьешь Джакомо. Убьешь Луи. Потом...
- Что потом?
- Сможет ли кто-то потом убрать тебя?
- Да, ты.
- Но как? Кроме тебя ни одного "стрелка" не останется, по крайней мере,
имеющего в голове серое вещество. Весь синдикат будет полностью
дезорганизован.
- Тогда почему бы мне не шлепнуть и тебя и взять все в свои руки?
- Не выйдет. Ты же не дурак и понимаешь, что за тобой будут охотиться и
те, и другие, и тебя прикончит первый встречный мафиози. Особенно если
учесть, что они никому, кроме итальянцев, не верят. Ты же для них чужак, и
поэтому будешь представлять смертельную опасность.
- А ты?
- Я для них все-таки свой, рано или поздно им придется смириться. К
тому же если дела пойдут на лад...
Виазелли взглянул Фелтону прямо в глаза.
- Подумай, что тебя ждет в будущем? В конце концов макаронники станут
сводить счеты, а шлепнут тебя. За что? За пару штук. Разве это достойный
конец для еврея?
- Какая разница? Смерть есть смерть.
- Но ты можешь жить, причем жить долго, и будешь как сыр в масле
кататься.
- А ты меня не продашь?
- Ты будешь моим ферзем, самой сильной фигурой. Кто же продает своего
ферзя?
- Ну, а твои "гориллы"?
- У меня их нет и не будет.
- А как же те, которые достанутся тебе в наследство?
- Отошлю их подальше, в Чикаго, Сан-Франциско, Новый Орлеан... Ты
будешь моим генералом. А я буду заниматься основным делом, приносящим
доходы. Я много думал и понял, что дело станет выгодным только в одном
случае: нужно оставить тех, кто приносит деньги, а от тех, кто приносят
неприятности, избавиться. Ни один из моих людей не будет носить оружия!
Оружие и все такое - по твоей части. Я буду платить тебе не за каждое
отдельное задание, а твердую зарплату. Плюс проценты от общей прибыли.
Покончишь с Альфонсо, Джакомо и Луи - для начала получишь миллион долларов.
- Ты знаешь, я жалею, что не умею играть в шахматы...
- Ты мог бы стать гроссмейстером! - ответил Виазелли.
Но на шахматы у Фелтона времени никогда не было. Нужно было подыскивать
себе надежных подручных. В Ист-Сайде он вышел на Мошера - парнишку, готового
целые дни проводить в тире, где он часами сажал в мишени пулю за пулей;
Анджело Скотиччио Фелтон встретил в каком-то баре, где тот обдумывал, как бы
выставить кого-нибудь на сотню долларов. Тимоти О'Хара нашелся в доках, где
он промышлял мелкими кражами с армейских складов. Джимми Робертс до встречи
с Фелтоном был техасским ковбоем с широкой улыбкой и пистолетом, охотником
за удачей.
- Вы будете моими генералами, - объяснял им Фелтон при первой встрече.
- Мы с вами должны действовать как хорошо отлаженная военная машина. Пока
это будет так, мы будем живы и богаты. Богаты по-настоящему.
- А можем стать трупами, - пробурчал Мошер.
- Можем, если не избавимся от тех, кто может сделать нас трупами.
Первым по счету стад Альфонсо Дегенерате, глава рэкетиров в Бронксе,
живший в абсолютно неприступном особняке на Лонг-Айленде. На свою беду он
был совсем в другом месте, когда к нему явился новоиспеченный маршал наемной
армии убийц Норман Фелтон со своей четверкой.
Альфонсо в это время лежал в постели с какой-то хористкой и считал себя
в абсолютной безопасности, поскольку его местонахождение было известно
только его племяннику, Кармине Виазелли. Вода Ист-Ривер показалась бы
Альфонсо очень холодной, если бы не свинцовое успокоительное, которым его
нашпиговали пятеро молодых людей. К тому же Альфонсо и в реке находился в
компании прелестной, хотя и мертвой барышни.
Джакомо Джанинни никогда не увлекался барышнями, он был человек дела.
По совету Кармине Виазелли, погруженного в траур племянника Дегенерато,
Джанинни встретился с наемным убийцей для выработки плана отмщения Альфонсо.
Встреча произошла на крыше пентхауза. Молодой пистолетчик зачем-то привел с
собой четверых товарищей, но ни один из них, несмотря на отчаянные усилия,
не смог удержать Джакомо от прыжка с крыши.
Вскоре Фелтону позвонил Виазелли.
- Они узнали, что это ты, Норман.
- Тогда они понимают, что за моей спиной стоишь ты!
- Да ладно, не так уж все и плохо. Остался один Луи, но на этот раз без
сюрпризов: он понимает, что к чему. Я тебя прошу только об одном: сделай
так, чтобы его тело никто никогда не нашел.
- Почему?
- Удобнее будет торговаться: итальянцы очень суеверны.
Луи жил на яхте, которую он никогда не покидал. Корабль был связан с
берегом телефоном, катера перевозили на сушу приказы и распоряжения Луи, а
на корабль - деньги.
Фелтону показалось, что он попал в безвыходное положение: убрать Лун
невозможно, а его исполнители раньше или позже расправятся с Фелтоном. Но
тут Луи неожиданно совершил ошибку, отдав приказ встать на якорную стоянку в
устье реки Хакенсак. Место это находилось на окраине Нью-Джерси. Рядом, на
берегу, была свалка старых автомобилей и небольшой заводик по прессовке и
упаковке металлолома. Шла вторая мировая война. Металлический лом
пользовался огромным спросом.
Луи поставил яхту в док у самого берега. Сообразив, что получил один,
возможно, последний шанс, Фелтон приступил к решительным действиям и через
сорок пять минут стал владельцем "кладбища автомобилей" со всем
сопутствующим оборудованием, переплатив раза в четыре больше настоящей цены.
Отдать пришлось все до последнего цента. Фелтон об этом не жалел,
справедливо рассудив, что трупу деньги вообще не нужны.
Бывший владелец автокладбища, получив причитающийся ему чек, кратко
рассказал Фелтону, как действуют механизмы по обработке металлолома.
Выслушав его, Фелтон понял: судьба преподнесла ему настоящий подарок!
- Перед нами счастливое будущее, джентльмены, - сообщил он своим
генералам.
Этой же ночью в результате загадочного инцидента была повреждена
подводная часть яхты Луи. На следующее утро Джимми через рупор осведомился у
команды, не нужна ли им помощь в ремонте.
- Мы не можем оставить судно, - последовал ответ.
- И не надо. Мы вас вытащим вместе с судном по слипу, поставим в сухой
док и починим вашу яхту.
Через десять минут, посоветовавшись, экипаж согласился.
К берегу были подведены мощные краны. Яхту подцепили толстыми стальными
тросами. Краны приподняли судно, а заблаговременно прицепленные лебедки
начали вытягивать его по слипу на берег. Достигнув высшей точки подъема,
яхта медленно спустилась по наклонной плоскости и очутилась в закрытом со
всех сторон доке, со стенами из монолитного железобетона. Что произошло
потом, неизвестно, но на белый свет больше не появилась ни сама яхта, ни те,
кто находился на борту...
На следующий день опять позвонил Виазелли.
- Восхитительно! Я обещал тебе миллион? Пусть будет два миллиона! Как
тебе это удалось? И команда, и яхта, и все прочее...
- Я не трачу времени на шахматы, - ответил Фелтон.
Несколько лет прошли легко и спокойно, без проблем, Снайпер Мошер
занимался устранением свидетелей, имеющих какие-либо факты против Виазелли.
Тела исчезали бесследно.
О'Хара был занят подбором новых кадров, особенно из окружения Виазелли.
Как только там появлялся подающий надежды паренек, его тут же приглашал на
службу О'Хара, соблазняя хорошим заработком. Затем этих ребят,
представляющих потенциальную опасность для Фелтона, тихо и без шума убирали.
Таким образом, Виазелли никак не удавалось создать собственную армию.
Скотиччио в Филадельфии организовал свою маленькую империю, находящуюся под
полным контролем Фелтона.
Джимми был всегда под рукой, вроде адъютанта. Это было гораздо выгоднее
и безопаснее, чем объезжать диких лошадей, Фелтон оставался абсолютно чист
перед законом. Его имя никогда не всплывало в процессе расследований или
судебных разбирательств, он старался держаться подальше от передовой линии
фронта и вел жизнь респектабельного гражданина.
О делах Фелтона знали только его генералы, а им было выгоднее
помалкивать: полная секретность помогала держаться наверху и жить так, как
пожелаешь.
Короче говоря, все были довольны. А сейчас, глядя на забавляющегося
своими любимыми шахматами Виазелли, Фелтон думал о том, что спокойной жизни
приходит конец.
- Норман, ты все еще мой белый ферзь, - произнес Виазелли, устало
опустив ладони на край длинного стола красного дерева. - Ты и только ты моя
единственная опора.
- Спасибо за доверие, - медленно проговорил Фелтон, следя за тем, как
Виазелли ставит мат. - Но кто же тогда Максвелл?
Виазелли удивленно поднял глаза.
- Максвелл?
Фелтон утвердительно кивнул.
- Одно могу сказать тебе с уверенностью: кто-то вступил с нами в
борьбу, и этот человек или эти люди каким-то образом связаны с именем
Максвелла. Сегодня пришлось убрать одного типа. Единственное, что его
интересовало, это Максвелл.
- Максвелл?
Виазелли недоуменно уставился на шахматную доску. Что это? В игру
вступают новые, неизвестные фигуры?
- Максвелл, - повторил Фелтон.
Виазелли пожал плечами, Фелтон поднял бровь.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Римо быстро выяснил, что остаться наедине с воспитанницей Бриарклиффа
гораздо легче, чем тайком пробраться в бордель. Оказалось, что хозяйки
публичных домов более бдительны, чем деканы привилегированных женских школ.
Их вынуждала к этому сама жизнь, ведь они имели дело с вещами гораздо более
сложными, чем развитие интеллекта нового поколения передовых американских
женщин.
Римо объяснил декану, не особенно рассчитывая на успех, что он, будучи
журналистом, собирает материал для очерка "Метафизика разума". Он и сам не
знал, что это означает, но декан - толстая коровообразная матрона с
волосатым подбородком - сразу же разрешила ему находиться на территории
колледжа до одиннадцати вечера. После одиннадцати все мужчины (в
соответствии с правилами) должны покинуть территорию. Но Римо, перед тем,
как покинуть колледж, следовало бы зайти к ней и обсудить собранный для
очерка материал.
Таким образом, Римо оказался в Фэйведер-Холле с дешевым блокнотом в
руках. Назвавшись журналистом, он старался делать вид, что постоянно что-то
записывает. А в это время, группа сидящих перед ним молодых девушек
искренне, с энтузиазмом и очень громко высказывала свое мнение по теме "Как
связаны космос и женщина?"
Мнение было у каждой. Каждая стремилась его высказать. На Римо
обрушился шквал молодых голосов, улыбок, умных мыслей, не все из которых он
понимал. У каждой Римо спрашивал: "А вас как зовут?" И всякий раз ответ его
не удовлетворял. Наконец он вынужден был спросить, есть ли еще девушки в
этом корпусе?
Они дружно покачали головами. Потом одна из них сказала:
- Больше никого, если не считать Цинти.
Римо вздрогнул.
- Цинти? Как фамилия этой Цинти?
- Цинти Фелтон, - ответила барышня, - наша зубрила.
- Нехорошо так говорить, - вмешалась другая студентка.
- Но это правда!
- А где ее можно найти? - спросил Римо.
- В ее комнате, где же еще?
- Я должен выслушать и ее мнение. Прошу меня извинить, девушки. А где
находится ее комната?
- Второй этаж, первая дверь направо, - ответили они хором. - Но туда
нельзя, такие у нас правила.
Римо вежливо улыбнулся.
- Ничего, у меня есть разрешение. Благодарю вас.
Римо шел вверх по лестнице, поднимаясь по ступеням, отполированным
тысячами ног, хозяйки которых часто становились впоследствии супругами
президентов или послов. Ступени поблескивали в свете старинных ламп. Все
вокруг Фэйведер-Холла было пропитано традициями, они казалось, витали в
воздухе, их можно было при желании разливать в бутылки.
Первая дверь справа оказалась распахнута. Римо увидел письменный стол,
пятно света от настольной лампы. Из-под стола высовывалась нога не слишком
соблазнительных очертаний. В пятне света на столе двигалась рука с
обкусанными ногтями.
- Здравствуйте, - сказал Римо, - я готовлю статью для журнала. - Да,
это не самое удачное начало разговора с девушкой, которая должна вывести
меня на своего папочку.
- Что вы здесь делаете?
В ее голосе странным образом сочетались нотки детского фальцета и
грубоватые обертоны зрелости.
- Готовлю статью для журнала.
- А-а...
Чтобы рассмотреть Римо, ей пришлось слегка повернуться вместе со
стулом. В дверях стоял рослый и симпатичный мужчина. А перед Римо предстала
типичная представительница поколения эмансипированных моралисток: девушка в
синей юбке и коричневом свитере, обутая в белые теннисные туфли. Довольно
приятное лицо. Вернее, оно было бы приятным, будь на нем хоть тень
косметики. Растрепанные волосы как ржаное поле после сильного ветра.
Изжеванный карандаш. На свитере приколот значок: "Свобода. Немедленно!".
- Я интервьюирую студенток.
- А-а.
- Хотелось бы взять интервью и у вас.
Римо занервничал. Непреодолимо захотелось пошаркать ногой. Вспомнив
уроки Чиуна, Римо попытался сконцентрироваться, начать излучать на объект
флюиды мужественности, но напрасно. Он столкнулся с чем-то, что, собственно,
и не было до конца женщиной. Все было при ней, по крайней мере с виду:
груди, бедра, глаза, рот, уши, нос, но женственность напрочь
отсутствовала...
- Так можно с вами побеседовать?
- Да. Садитесь на кровать.
Такая фраза, произнесенная любой другой женщиной, непременно показалась
бы содержащей скрытый намек, но в данном случае смысл ее был точен и
недвусмыслен: логичное предложение сесть на кровать, так как в комнате был
только один стул, уже занятый хозяйкой.
- Как вас зовут? - спросил Римо, старательно демонстрируя свой блокнот.
- Цинтия Фелтон.
- Возраст?
- Двадцать лет.
- Домашний адрес?
- Ист-Гудзон, Нью-Джерси. Противный город, хотя папе он почему-то
нравится. Да садитесь же!
- Ах, да.
Римо опустился на синее одеяло.
- А в чем, по-вашему, проявляется связь женщины и космоса?
- Метафизически?
- Естественно.
- С точки зрения метафизики, женщина - продолжатель рода человеческого
в нашем антропоидном обществе. Ее роль - вселенского свойства - ограничена
первичными доминантами. С одной стороны... Вы успеваете записывать?
- Да, да, конечно.
Римо быстрее зацарапал по блокноту, делая вид, что стенографирует всю
эту абракадабру. В конце интервью Римо, сделав умное лицо, заявил, что
поражен глубиной некоторых высказанных положений и хотел бы в следующий раз
обсудить их подробнее. Может быть, завтра?
К сожалению, весь завтрашний день у нее занят до предела.
Журналист Римо настаивал, что только она, Цинтия Фелтон, может
прояснить возникшие проблемы метафизической связи женщины и космоса.
Вновь последовал твердый отказ.
Тогда журналист Римо предложил позавтракать вместе.
И опять прозвучало "нет".
Тогда он попросил на память фотографию ее синих-синих глаз.
А почему он так жаждет подучить фотографию ее синих-синих глаз?
Да потому, что это самые-самые синие глаза, которые он когда-либо
встречал.
- Чепуха! - последовал ответ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
Римо ждал. Цинтия должна прийти в 9.15. От любой другой женщины
пунктуальности ожидать не приходилось бы. Но такое, как Цинтия, женщины,
социально ориентированные, живут в мужском ритме. Пунктуально и эффективно.
Если Макклири прокололся с квартирой Фелтона, значит, там полным-полно
ловушек... Куда его, Римо, несет?!
Римо повертел в руке стакан с водой. Да, во Вьетнаме все было
по-другому, во многом проще. Ты, в конце концов, всегда возвращался в часть.
Ночью, во время сна, кто-то тебя охранял. В общем, была какая-то
подстраховка.
Римо отпил воды. Во рту немедленно появился какой-то химический
привкус. Да, в этом деле о подстраховке приходится только мечтать. И
отступить при случае некуда. И никаких друзей вокруг. И всю оставшуюся жизнь
придется думать только об атаке или об отступлении. Он поставил стакан на
стол и взглянул в сторону входной двери. Может, просто уйти отсюда к
чертовой матери да затеряться навеки?
Римо с усилием отвел глаза от двери. Ладно, прочтем газету целиком: от
первой строки до последней, а потом, если никто так и не придет, поедем в
Нью-Джерси и посмотрим, чего на самом деле стоят этот Фелтон и его шеф,
Максвелл.
Римо углубился в чтение. Но слова теряли смысл, на каждом параграфе он
сбивался, забывал прочитанное и начинал все сначала. Он с трудом добрался до
конца передовицы, и тут кто-то выхватил у него из рук газету.
- Ну сколько можно читать газету?
Это была Цинтия, в юбке и блузке, с широкой улыбкой на лице. Смятую
газету она бросила на поднос проходившего официанта, который злобно
покосился на девушку, на что она, впрочем, не обратила ни малейшего
внимания.
Цинтия подсела к столу, плюхнула на него два каких-то тома и заявила:
- Я умираю с голода!
- Ешь, - ответил Римо.
Цинтия заглянула ему в лицо и в шутливом изумлении откинула назад
голову.
- Первый раз встречаю человека, который так рад встрече со мной. У вас
такая улыбка, как будто я только что пообещала вам сто лет здоровой,
счастливой жизни.
Римо кивнул, передал ей меню и откинулся на спинку стула.
Утонченная воспитанница Бриарклиффа, с душой, требующей исключительно
эстетических наслаждений, выпила большой стакан апельсинового сока, съела
внушительную отбивную с жареным картофелем, шоколадное мороженое и запила
все это двумя стаканами молока с двумя булочками с корицей...
Римо заказал себе рис.
- Странная диета! - удивилась Цинтия. - Вы увлекаетесь дзен-буддизмом?
- Нет, просто привык мало есть.
- Здорово! - Приступив к последней булочке, Цинтия решила, что настало
время для беседы. - Мне кажется, ваша статья должна быть о сексе.
- Это еще почему?
- Потому что секс - это сама жизнь. Секс - единственная реальность.
Секс - это без обмана.
- О, - прокомментировал Римо.
- Секс - основа жизни. - Цинтия наклонилась вперед, размахивая булочкой
как ручной гранатой. - Вот почему они стараются уничтожить секс, придать ему
ложный смысл.
- Кто "они"?
- Властные структуры. Правительство и другие фашисты. Пропагандируют
всю эту бессмыслицу о любви и сексе. А любовь-то к сексу не имеет никакого
отношения! Брак - фарс, который внедряют в сознание масс властные структуры.
- Ага, "они"?
- Вот, вы меня понимаете, "они".
Цинтия впилась зубами в булочку.
- Они дошли до того, что пытаются вдолбить людям, что секс необходим
для воспроизводства народонаселения. Но, слава Богу, эта их теория
становится все менее популярной. Секс - это секс, и ничего больше. - Она
вытерла рот салфеткой. - Секс - наиболее фундаментальное ощущение человека,
как вы считаете?
Римо кивнул в знак согласия и добавил:
- А секс в браке - самое фундаментальное.
- Бред!
- Что?
- Дерьмо, - повторила девушка будничным тоном, - брак - это настоящее
дерьмо, вокруг него одно вранье и ничего больше.
- А ты не собираешься замуж?
- Для чего?
- Для фундаментальности ощущений.
- Перестаньте говорить ерунду.
- А как к этому относится твой отец? Он разве не порадуется замужеству
дочери?
- Почему вы спрашиваете о моем отце, а не о матери? - быстро спросила
Цинтия ледяным тоном.
"Нельзя медлить, надо что-то отвечать, неважно что," - пронеслось в
голове Римо.
- Потому что я не могу себе представить, что она действительно
существует. Если - да, то она должна быть женщиной. А в мире есть только
одна женщина - ты. Я люблю тебя. - Римо нежно сжал в руках ладони Цинтии.
Ход был довольно рискованным и не очень надежным, но он сработал. На
щеках девушки вспыхнул румянец, она опустила глаза.
- Это довольно неожиданно, а?
Она как-то с испугом обвела зал глазами, словно он был наполнен
исключительно агентами, следящими за ее любовной жизнью.
- Я, право, не знаю, что сказать...
- Скажи: "Пойдем погуляем!"
Еле слышно Цинтия промолвила:
- Пойдем погуляем!
Римо выпустил ее руки. Прогулка оказалась полезной. Цинтия
разговорилась и уже не могла остановиться. Ее рассказ постоянно сбивался на
отца, его занятия и образ жизни.
- Не знаю точно, что он делает с ценными бумагами, но зарабатывает он
очень много. Ты, Римо не думаешь о деньгах. Вот что мне в тебе очень
нравится.
- По-моему, похвалы заслуживает твой отец. Представь себе, как трудно
удержаться от соблазнов, когда у тебя столько денег, когда можно стать
богатым плейбоем, путешествовать, транжирить деньги...
- Нет, папочка не такой! Он сидит безвылазно дома, как будто его пугает
окружающий мир - жестокий и злой.
Римо не стал возражать. В воздухе еле заметно пахло жареным кофе.
Осенний холодок забирался под пиджак. Полуденное солнце светило, но не
давало тепла.
Неподалеку какой-то высокий и плотный человек разглядывал витрину. За
время прогулки он уже дважды проходил мимо Римо и Цинтии.
Римо потянул Цинтию за руку.
- Пойдем-ка туда.
Они прошли четыре квартала, и за это время Римо узнал, что дома Цинтия
бывала редко, что о своей матери она ничего не знает, и что дорогой папочка
чересчур мягок со слугами. Еще Римо точно узнал, что за ними следят.
Так они прогуливались и беседовали. Тесно прижавшись друг к другу, они
гуляли под осенними деревьями, сидели на камнях и говорили о жизни и любви.
Когда стало совсем темно и холодно, они вернулись в отель, в номер Римо.
- Что ты хочешь на ужин? - спросил Римо.
Цинтия покрутила ручки телевизора и удобно устроилась в кресле.
- Бифштекс с кровью и пиво.
- Хорошо, - сказал Римо и снял трубку внутреннего телефона.
Пока он заказывал ужин, Цинтия разглядывала номер, обставленный в стиле
"Невыразительный двадцатый век". Несколько цветных пятен, чтобы номер хоть
немного отличался от больничной палаты. Комната была оформлена
среднестатистическим дизайнером-неудачником для несуществующего в природе
среднестатистического человека.
Цинтия подтянула колени к подбородку. С ее растрепанными волосами надо
было что-то делать.
Не успел Римо положить трубку, как телефон зазвонил, будто Римо нажал
трубкой на кнопку звонка. Римо пожал плечами и улыбнулся Цинтии. Та
улыбнулась в ответ.
- Это, наверное, наши бифштексы.
Римо снял трубку. Низкий голос на другом конце провода произнес:
- Это мистер Кэбелл?
- Да, - ответил Римо, мысленно пытаясь представить по голосу лицо его
обладателя. Похоже на то, что это был их "хвост". Выходит, Фелтон охраняет
свою дочь?
- Мистер Кэбелл, у меня к вам важное дело. Вы не могли бы спуститься в
фойе?
- Нет. - Посмотрим, на что решится звонящий.
- Речь идет о ваших деньгах.
- Каких деньгах?
- Вчера, расплачиваясь в баре, вы уронили двести долларов. Это говорит
управляющий. Деньги в моем офисе.
- Давайте разберемся с этим утром.
- Прошу вас, давайте решим эту проблему теперь же. Мы не хотим лишней
ответственности.
- Управляющий, говорите?
Римо понимал, что тактически его загнали в угол. Он был в комнате,
вокруг - враги. Да, им удалось его прижать. Прав был Макклири, когда
говорил, что на безопасную жизнь надеяться нечего. В любом случае элемент
неожиданности он уже потерял. Только два дня, и он уже лишился своего
основного преимущества.
Римо почувствовал, как вспотела рука, сжимающая трубку. Он глубоко
вздохнул, загоняя воздух во все уголки легких, внутрь и вниз, до самой
диафрагмы. Ну что же... Теперь или никогда. Римо вытер ладонь о брюки. По
телу пробежала волна адреналина.
- Ладно, сейчас спущусь.
Подойдя к встроенному шкафу, Римо достал чемодан и вынул из него свой
плащ. Загородив его от Цинтии, вынул из кармана длинный металлический
предмет. Специальный шприц. Внутри - пентатол. Если не сработают болевые
точки, эта штука отлично развязывает язык.
- Я на секунду покину тебя, меня ждут. Насчет статьи.
Цинтия сделала недовольное лицо.
- Наверное, это кто-то очень симпатичный. Неужели для тебя так важна
несчастная статья, что ты готов бросить меня одну в такой момент?
- Ну не сердясь, дорогая, - Римо попытался поцеловать ее в щеку, но
Цинтия сердито отстранилась, - я скоро вернусь.
- Ты можешь меня уже не застать!
Римо открыл дверь.
- Такова жизнь.
- Иди к черту! Если не вернешься к тому временя, когда я закончу ужин,
то, клянусь, я уйду!
Римо послал ей воздушный поцелуй и закрыл за собой дверь. Щелкнул
замок, и тут же в голове вспыхнул ослепительный свет, а зеленый ковер
коридора рванулся навстречу лицу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Римо пришел в себя на заднем сиденье неосвещенного автомобиля. Рядом с
ним, уперев в бок револьвер, сидел человек, следивший за ним сегодня. На
голове у него была невыразительная шляпа, какие носят коммивояжеры.
Опущенные поля затеняли лицо типичного мясника.
Спереди, повернувшись к Римо, сидел худощавый человек в шляпе
"Стэтсон". Виднелась толстая шея водителя. Машина стояла где-то на окраине
города. Римо разглядел в темноте какие-то деревья, но ни уличных фонарей, ни
освещенных окон не было видно.
Римо потряс головой, не столько для того, чтобы прояснить ее, сколько
чтобы показать, что он очнулся.
- Ага, - сказал худощавый, - наш гость проснулся. Мистер Кэбелл, вы не
представляете, насколько мы сожалеем о печальном инциденте там, в отеле. Но
вы должны знать, что полы в гостиничных коридорах могут быть очень
скользкими... Сейчас вам лучше?
Римо притворился, что не может пошевелить даже мизинцем.
Худощавый заговорил снова:
- Не стану рассказывать, зачем мы вас сюда привезли, хочу только
изложить кое-какие факты.
Он поднес к губам сигарету. Ага, в правой руке оружия нет!
- Пришлось похитить вас, мистер Кэбелл. Нас могут за это отправить на
электрический стул, скажете вы?
Римо моргнул.
- А если мы вас убьем, то наказание будет точно таким же... Но хотим ли
мы вас убить?
Римо не двигался.
- Нет, - сам ответил на свой вопрос худощавый, - убивать вас нам бы не
хотелось. Нам хочется подарить вам две тысячи долларов.
Огонек сигареты осветил улыбку на лице худощавого.
- Возьмете?
Римо хрипло прошептал:
- Если вы так настаиваете... К тому же я уже доставил вам столько
хлопот, что теперь просто неудобно будет отказываться.
- Очень хорошо. Мы хотим, чтобы вы потратили эти деньги там, откуда
приехали, в Лос-Анджелесе.
Худощавый вынул изо рта сигарету левой рукой. И в ней не было оружия.
- Отправляйтесь туда немедленно! Если вы останетесь здесь, придется вас
убрать. Если хоть одна живая душа узнает о нашем разговоре, мы вас убьем.
Если вы сюда вернетесь, мы вас убьем. Учтите, мы будем следить за вами еще
долго и проверим, как вы соблюдаете нашу договоренность. Если вы ее
нарушите, мы вас убьем. Понятно?
Римо пожал плечами. Пистолет сильнее уперся в ребра. Он незаметно
приподнял локоть.
- Все ясно. Кроме одного.
- Чего же?
- Дело в том, что убивать буду я!
Левый локоть ударил "мясника" по кисти, рука подхватила выбитый
пистолет. Правая рука попала худощавому в точку между глазом и ухом. Левая
рука прижала пистолет к верхней губе "мясника", а повернувшийся водитель
получил удар ребром ладони по основанию черепа. Римо ощутил, как под рукой
хрустнули кости. Так же, как хрустели деревяшки на тренировках в Фолкрофте.
Возник голос Чиуна: "Плавно. Точнее, еще точнее. Прямо в цель". Римо
аккуратно послал в нокаут "мясника" и скользнул на переднее сиденье.
Водитель лежал головой на баранке, изо рта струилась кровь. Этот уже не
очухается.
Римо посмотрел на худощавого. Что это, неужели удар был неточен?
Прикоснувшись кончиками пальцев к виску, Римо ощутил под кожей раздробленные
кости черепа и струящуюся по скуле теплую липкую жидкость. Вот не повезло,
черт побери, и этот мертв!
Римо перебрался назад, где начинал приходить в себя "мясник". Взял его
за руку, подождал немного, завел кисть за спину и потянул вверх. Раздался
стон.
- Фелтон, - шепнул Римо в ухо, напоминающее цветную капусту с торчащим
пучком волос. - Фелтон. Слышал о таком?
- О-о.
Римо поднял завернутую за спину руку повыше.
- Так кто же это?
- Я не видел его, это босс Скотти.
- Кто такой Скотти?
- Это тот, с кем ты разговаривал. Скотиччио.
- Худощавый в шляпе?
- Да, да, худощавый.
- Его прислал Фелтон? - Римо вывернул руку еще сильнее.
- А-а-а! Господи, не надо! Да! Фелтон сказал Скотти, что боится за свою
дочь, что кто-то ее преследует. Эта та девушка, с которой ты гулял. Мы
должны были ее охранять.
Рука поднялась еще выше.
- Так. Теперь вопрос на жизнь или смерть. Кто такой Максвелл?
- Что?
Мышцы плеча и сустав начали поддаваться нажиму.
- Максвелл.
- Не знаю! Не знаю! Не знаю! Господи!
Щелк! Рука мясника поднялась выше головы, а сам он без сознания
завалился вперед. Римо нащупал в своем кармане шприц. Игла погнута. Черт с
ней, этот тип, похоже, говорил правду.
Римо взглянул на часы. С тех пор, как он закрыл за собой дверь
гостиничного номера, прошло сорок минут. Значит, они не могли завезти его
далеко.
Римо снова перебрался на переднее сиденье в, кряхтя, перебросил назад
худощавого, а потом и водителя. Оказалось, что ворочать трупы труднее, чем
сделать из живого человека мертвеца. Римо вынул из замка зажигания целую
связку ключей, вышел из автомобиля, который оказался "Кадиллаком", и открыл
багажник. Там лежал свернутый брезент. Раю отнес брезент в салон, положил
"мясника'' на лежащие тела, прикончил его, прикрыл тела брезентом и завел
двигатель.
Сориентировавшись, он довольно быстро нашел ведущее в город шоссе.
Добравшись до отеля, Римо припарковал машину у главного входа. Полицейским
сегодня повезло, по дороге ни один из них его не остановил. Римо запер
автомобиль и положил в карман связку ключей. Кто знает, какую дверь удастся
ими открыть?
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
- Мерзавец! - "ласково" встретила его Цинтия, - подонок вонючий!
Девичье лицо покраснело от злости. Волосы торчали во все стороны.
Уперев руки в бедра, она стояла у кровати, на которой покоились отбивная,
овощной салат и жареный картофель. Зеркало над тумбочкой было заляпано
губной помадой. Она, должно быть, оставила ему на зеркале несколько
посланий, зачеркивая предыдущие по мере изобретения еще более обидных слов и
выражений, а затем решила высказать все лично.
- Свинья! Бросил меня тут и отправился пьянствовать!
Римо не смог удержаться и ухмыльнулся.
В ответ эстетствующая воспитанница Бриарклиффа широко размахнулась,
намереваясь влепить ему пощечину. Римо помимо собственной воли автоматически
среагировал на удар: левая рука поставила блок под удар девушки, а правая -
со сжатыми смертоносными костяшками согнутых пальцев "выстрелила" в
солнечное сплетение Цинтии.
- Нет! - только и успел он выкрикнуть, пытаясь отвести и хоть немного
смягчить страшный удар, но полностью остановить его так и не смог. Цинтия
пошатнулась. Глаза закатились. Губы раскрывшегося рта зашевелились, словно
пытаясь что-то сказать. Девушка рухнула на колени. Римо подхватил ее и хотел
было положить на кровать, но вовремя заметил размазанный по покрывалу ужин и
аккуратно опустил ее на серый ковер.
Слава Богу, он все-таки не попал ни в солнечное сплетение, ни в ребра!
Но много ли надо, чтобы укокошить барышню? Она лежит без сознания и,
кажется, не дышит. Римо опустился на колени и через рот стал вдыхать воздух
ей в легкие, одновременно энергичными нажатиями массируя грудную клетку в
области сердца. Цинтия пошевелилась. Римо выпрямился и прекратил
искусственное дыхание. Пропади они пропадом, эти его рефлексы!
- Дорогая, ну как ты?
Она открыла глаза, глаза синие-синие. Она глубоко вздохнула. Она обняла
Римо за плечи. Она приподняла голову и притянула Римо к себе. Римо крепко
поцеловал ее. Цинтия нашла его руку. Римо тихонько подул ей в ухо, и она
застонала:
- Милый, я хочу, чтобы ты был у меня первым...
Римо стал первым. Прямо на ковре, среди слез радости, рук, стонов и
вздохов.
- Я не думала, что это случится именно так, - промурлыкала Цинтия.
Ее блузка лежала рядом, бюстгальтер свешивался со спинки кровати, а на
юбке лежал Римо, сжимая в объятиях ее молодое тело.
Римо поцеловал слезы, сбегающие по розовым щечкам, сначала одну щеку,
потом - другую.
- Это было ужасно, - всхлипнула она.
- Ну ладно, успокойся.
- Я не думала, что это так случится. Ты воспользовался моей
беспомощностью. - Цинтия втягивала воздух трясущимися губами, что предвещало
еще одно море слез.
- Прости меня, дорогая. Я просто так сильно люблю тебя, - ответил Римо,
стараясь придать голосу убедительно-нежный тон.
- Тебе от меня нужен только секс.
- Нет. Мне нужна ты. Метафизическая, космологическая ты.
- Неправда. Секс - это все, что ты хотел.
- Нет, я хочу жениться на тебе.
Слезы иссякли.
- Теперь придется, - твердо сказала Цинтия.
- Очень хорошо.
- Я теперь забеременею?
- Ты разве не знаешь? - спросил удивленно Римо. - Мне казалось, что
современные девушки прекрасно разбираются в этих вещах.
- Я - нет.
- А как же твои вчерашние речи?
- У нас в Бриарклиффе все так об этом говорят...
Она задрожала, нижняя губа задергалась, хлынули слезы, и Цинтия Фелтон,
апологет чистого, фундаментального секса, разрыдавшись как дитя, обиженно
протянула:
- А теперь я больше не девушка...
До самого рассвета Римо рассказывал ей, как он ее любит. До самого
рассвета она все требовала и требовала клятв и заверений в вечной любви. В
конце концов, когда взошло солнце, а остатки ужина на кровати окончательно
засохли, Римо решительно произнес:
- Хватит!
Цинтия удивленно заморгала.
- С меня хватит! - повторил Римо. - Сегодня купим обручальные кольца и
отправимся в Нью-Джерси. Вечером я буду просить твоей руки у господина
Фелтона.
Цинтия затрясла головой.
- Нет, это невозможно.
Растрепанные волосы напоминали разорванную корзину из плетеных прутьев.
- Это еще почему?!
Цинтия потупилась:
- Мне нечего надеть.
- А я думал, что тебя одежда нисколько не волнует.
- В Бриарклиффе - да...
- Ладно, купим все, что захочешь.
Юная Цинтия-философ задумалась. Судя по выражению ее лица, думала она о
сущности истинной любви и смысле жизни в метафизическом понимании. Затем
Цинтия изрекла:
- В первую очередь надо купить кольца!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
- Что?! Какие три тысячи долларов? - звучал в трубке резкий голос
Смита.
В телефонной будке на Пенсильвания-Стэйшн Римо, прижав трубку плечом к
уху, растирал замерзшие руки.
- Да, три тысячи. Мне нужно купить кольца. Я в Нью-Йорке. Мох невеста
настаивает, чтобы купить их непременно у "Тиффани".
- Непременно у "Тиффани"?
- Да.
- Но почему именно там?
- Она так хочет.
- Три тысячи... - проговорил с сомнением Смит.
- Послушайте, доктор, - Римо старался говорить потише, чтобы не было
слышно снаружи, - мы и так израсходовали многие тысячи, а успеха пока не
добились. Это несчастное кольцо может помочь выполнить задание, а вы
устраиваете шум из-за нескольких несчастных сотен.
- Не нескольких сотен, а трех тысяч! Подождите секунду, я сейчас
кое-что уточню. Тиффани. Тиффани. Х-м-м. Так, все в порядке.
- Что в порядке?
- Вам там откроют кредит.
- Без наличных?
- Хотите купить кольцо именно сегодня?
- Да.
- Покупайте в кредит. И не забудьте, у вас осталось всего несколько
дней.
- Понятно.
- И вот еще что. Знаете, иногда помолвки расстраиваются и некоторые
девушки возвращают кольца, если...
Римо повесил трубку и прислонился к стеклянной стенке будки. Он
чувствовал себя так, словно кто-то выпотрошил его, оставив в животе зияющую
пустоту.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ
Первый раз в жизни Римо ехал на такси через мост Джорджа Вашингтона.
Когда он был воспитанником детского дома Сент-Мэри, у него не было на это
денег, а когда стал полицейским, пропало желание.
И вот теперь, двенадцать минут назад, на Пятой авеню Нью-Йорка Римо
остановил такси и сказал водителю:
- Ист-Гудзон, Нью-Джерси.
Тот сперва отказался, но, увидев пятидесятидолларовую бумажку,
смягчился. Они пересекли весь город и вскоре попали на новый, нижний ярус
моста Вашингтона, называемый "Марта Вашингтон".
Цинтия никак не могла оторваться о...
