Богумил Райнов. Большая скука
страница №7
... о микропленке даже словом необмолвился...
- Понятно. Чтобы не дать им материала против себя.
- Верно, и это я имел в виду, - отвечает Тодоров после короткой
паузы. - История с ножом придумана, а что касается микропленки, то тут все
верно, и мне не хотелось давать им в руки еще одно оружие, чтобы они
добили им меня, когда захотят. Но главное соображение состояло не в этом,
товарищ...
- Ш-ш-ш! Что я тебе сказал?
- Главное соображение состояло в том, что отдать им пленку, когда
наша страна так нуждается в этих сведениях, значит взять грех на душу... Я
знал, что в один прекрасный день вы придете, и эта пленка...
- ...окажется крайне полезной, чтобы искупить преступление, -
заканчиваю я фразу Тодорова.
- Да что это за преступление? Вы сами видите, что никакого
преступления тут нет, что я перед вами как на духу...
- А триста тысяч, предназначавшиеся фирме "Универсаль", те, что ты
прикарманил?
Тодоров молчит.
- Что? Язык отнялся?
- Просто я попал в безвыходное положение, - бормочет мой собеседник.
- Попал в безвыходное положение, товарищ... извините, все забываю, что не
должен называть вас по... Я не оправдал их ожиданий, и они бросили меня на
произвол судьбы... Вернее, дали мне тут, в представительстве "Форда",
жалкую курьерскую должность, лишь бы с голоду не помер... И я, поскольку
положение было безвыходное...
- Не доводи меня до слез, - бросаю я. - И прежде чем врать, думай как
следует. В Редби первым утренним поездом ты не ездил. Либо ты вообще не
ездил туда, либо ездил позже, потому что, прежде чем сесть на поезд, ты
дождался, пока откроются банки, и сделал вклад на свое имя, а потом отбыл
в "Универсаль" и устно аннулировал сделку, чтобы фирма случайно не
связалась с торговым представительством и не стали спрашивать, в чем дело,
и чтобы твоя афера не раскрылась раньше, чем ты успеешь замести следы...
- Нет, это не так, уверяю вас...
- Слушай, Тодоров, ты отменил сделку уже на следующий день после
того, как была достигнута договоренность!
- Я боялся...
- И со страха ты прикарманил триста тысяч. Чего же ты так боялся?
- Ведь я же сказал: за мной следили.
- А прежде никогда не случалось, чтобы за тобой следили?
- Случалось... Но в этот раз...
- Тодоров!.
Призыв звучит вполголоса, но довольно внушительно.
- В сущности, Джонсон посетил меня в отеле еще вечером, после того
как мы расстались с Соколовым. И вначале никаких угроз не было, одни
только обещания. Обещали много. Однако я не дал согласия, и тогда они
стали меня шантажировать этим убийством, а все остальное было точно так,
как я рассказал, кроме этой истории с деньгами, но я очень перетрусил и
действительно на другой же день аннулировал сделку и, прежде чем сесть на
поезд, отнес деньги в банк, потому что мне предстояло целые сутки ехать по
дорогам ФРГ, а в дороге все могло случиться, и потом я не сомневался, что
Джонсон, раз уж он ко мне прилип, так просто не оставит меня, поэтому я
решил на всякий случай...
- Ясно, - говорю. - Не успели они тебя немного прижать, как ты
капитулировал. А сейчас перейдем к другим вопросам.
Вопросов у меня немного, и касаются они лишь некоторых деталей,
потому что сейчас не время, да и особой надобности нет досконально
докапываться до всего. Мне просто хочется выяснить некоторые частности,
имеющие отношение ко мне, а точнее - к действиям противной стороны.
Тодоров отвечает по мере своих возможностей, а я, тоже по мере
возможности, не позволяю ему сползать с твердой почвы фактов.
- Ну, а теперь? - тихо говорю я.
Сосед смотрит на меня так, словно не понимает, что я имею в виду.
- Я хочу сказать: если мы поставим крест на всем этом, ты вернешься
домой? Не сюда, на Нерезегаде, а в Софию, в ту прекрасно обставленную
квартиру?..
- Да... Только бы найти способ вырваться отсюда целым и невредимым. -
Потом, немного подумав, он повторяет: - Да, еще бы. Вернусь, конечно,
только бы найти способ...
Однако в тоне обеих деклараций чего-то явно не хватает. Прежде чем
ставить крест на его преступлении, этот человек поставил крест на своей
родине.
- Впрочем, это дело твое, - говорю. - И я пришел сюда не для того,
чтобы оформлять тебе паспорт. Адрес нашего представительства ты знаешь.
Боюсь, что тебе не известно другое: что национальная принадлежность ко
многому обязывает, к тому же, Тодоров, ты забыл о национальной гордости.
- Но ведь я... Неужто вы думаете, что я...
- Я ничего не думаю. Лучше ты подумай. И если найдешь в себе мужество
раскаяться в своем предательстве...
- Но я не предатель... Вы же сами видите, что никого я не предал!
- Никого, если не считать своей родины. И если не говорить еще о том,
что ты и меня предал.
Мой приятель умолкает.
- Что? Опять язык отнялся?
- Они меня заставили... - бормочет Тодоров. - Как только им
становилось известно, что приезжает болгарин, они тут же тащили меня на
аэродром, на вокзал или на пограничный пункт. Без конца запугивали меня, и
я должен был всех узнавать... И когда вы сошли с поезда... Не знаю, как
это получилось, но, видимо, чем-то я себя выдал, потому что Стюарт схватил
меня за руку и зарычал мне в лицо: "Ты знаешь этого человека!" И я, хотя
вначале отрицал, запутался...
- Да, да, - вставляю я. - Ты до такой степени запутался, что
незаметно для себя рассказал, кто я такой и в каком чине. Ты из той породы
людей, которые, как только запутаются, обязательно сделают подлость. Я
только что услышал о последней твоей подлости. А какая была первая,
помнишь?
И так как Тодоров молчит, а мне время дорого, я отвечаю вместо него:
- Та, с Маргаритой.
- Но зачем ворошить прошлое? С Маргаритой было совсем другое... -
пробует вывернуться старый знакомый.
- Конечно, другое, но опять же подлость. Впрочем, оставим
трогательные воспоминания и вернемся к действительности. Пока что ты
выполнил лишь два пункта программы, Тодоров. И притом не блестяще. Будем
надеяться, что ты возьмешь реванш, занявшись остальными. Завтра утром ты
первым делом передашь фирме "Универсаль" известную тебе сумму. Понятно?
- Да, да. Я готов на все.
- И, кроме того, ни слова о сегодняшнем рандеву! Считаю излишним
втолковывать тебе, что выполнение этих последних условий решает твою
судьбу, не мою. Не выполнив третьего условия, ты окончательно испортишь
наши отношения. И, как я уже сказал, тебе от нас не уйти. А невыполнение
четвертого связано с серьезным риском подложить свинью не Боеву, а
Тодорову. Сам должен понимать, что наша встреча, как бы ты ее ни
изобразил, будет истолкована твоими нынешними хозяевами в весьма
невыгодном для тебя свете.
- Это точно, вы правы... - спешит согласиться Тодоров.
- А теперь сосчитай до ста и уходи, а то простудишься.
Я встаю и удаляюсь, до меня доносится "до свидания", сказанное с
явным облегчением.
Вернет ли мой старый знакомый деньги? На данный вопрос мне трудно
ответить со всей определенностью. И если в свою скромную программу я
включил и условие, касающееся финансовой стороны дела, то не потому, что я
жалею эти триста тысяч, а потому, что если Тодоров решит вернуть деньги,
то это натолкнет его на мысль о возвращении на родину. Что касается
последнего пункта, то он действительно может решить мою судьбу, но тут я
надеюсь на то, что здравый смысл Тодорова восторжествует. Если, конечно,
эгоизм можно назвать здравым смыслом.
Перед ярко освещенным фасадом кабаре "Валенсия" несколько субъектов,
раздираемых противоречивыми чувствами, рассматривают рекламные снимки
исполняемых в заведении дивертисментов, которые на этих снимках выглядят
гораздо привлекательнее самих дивертисментов. Несколько поодаль, почти на
самой кромке тротуара, стоит одинокая женщина. Стоит и ждет меня темной
ночью, словно героиня старого шлягера.
- Вы сегодня просто ослепительны, - галантно произношу я вместо
приветствия.
Но комплимент не помогает.
- Вы заставили меня ждать вас целых двадцать минут, - глядя на свои
часы, говорит Грейс ледяным тоном. - Меня, наверно, приняли за уличную
девку.
- Подходили клиенты?
- Вы первый.
- Искренне сожалею... Не о том, что я первый, а что заставил вас
ждать... Но я заказал разговор с Болгарией, и очень долго не соединяли...
- Разговор, конечно, жизненно важный, - все так же холодно замечает
героиня ночного шлягера.
- Не столько жизненно, сколько финансово! Вы же знаете, что в
отношении богатства я не могу тягаться с вашим Сеймуром.
- Тогда почему вы ведете меня в это дорогое заведение? - спрашивает
Грейс, нехотя приближаясь к входу в кабаре.
- Потому что разговор состоялся. И теперь все в порядке. А главное -
вы и в самом деле ослепительны!
В своем сером костюме из плотного шелка, нарядной кружевной блузке
белого цвета, с высоко взбитыми черными волосами она действительно
выглядит хорошо.
Программу заведения пока что заменяет неистовый вой оркестра, из-за
которого несколько дней назад бедный Хиггинс лишился последних остатков
слуха. Обстановка все та же - банально-претенциозная. Разве что публики
побольше по случаю воскресенья.
Занимаем маленький столик и молча выпиваем по бокалу шампанского,
чтобы скорее привыкнуть к розовому полумраку и к волнующему ощущению, что
мы снова вместе. Женщина, вероятно, ждет, пока стихнет рев джаза, чтобы
задать мне очередной каверзный вопрос, а я жду, пока у нее рассеется
дурное настроение.
Впрочем, разговор с Болгарией действительно состоялся - я не стал бы
прибегать к уловке, которая завтра же будет раскрыта. Между двумя моими
свиданиями - одно в тишине парка, другое здесь, в саксофонном верещании
"Валенсии", - я сумел позвонить из отеля в Софию одному знакомому и
обменяться с ним несколькими фразами, которые можно понимать по-разному. Я
бы не имел ничего против, если бы Сеймур истолковал мой звонок как запрос
по поводу его предложения. Это создало бы у него впечатление, что я к его
словам отнесся серьезно, и если медлю с ответом, то лишь потому, что жду
указаний. А для меня сейчас самое важное - выиграть время. Главная моя
задача почти решена. Остается решить менее важную, скорее личного плана -
вырваться из объятий Сеймура.
Чтобы усмирить наконец джаз, дирижер делает взмах руками, от которого
чуть не взметнулся к потолку. И тут же в мертвой до головокружения тишине
я слышу шепот Грейс:
- Майкл, вы меня любите?
- На это я уже дал исчерпывающий ответ, - нежно говорю я.
- Я имею в виду не какую-то там любовь, а скорее привязанность,
дружбу...
- А, это другое дело. Я люблю всех людей. Одних больше, других
меньше. Вы из тех, кого я люблю больше.
- А Сеймур?
- Перестаньте приставать ко мне с вашим Сеймуром. Ума - палата,
согласен, но что из этого?
- Это опасный ум, - говорит Грейс. - Близость с таким человеком
здоровья не прибавляет.
- Опасный?
- Его голова, как те тихие машины, что производят ультразвук.
- Слышал что-то.
- Машины, чьи звуковые колебания оказывают вредное действие на
организм: при меньшей мощности причиняют головные боли, а при большей -
убивают на расстоянии.
- Человеку пора привыкать к головным болям, - замечаю я, почти с
кельнерской сноровкой наполняя бокалы.
- Интереснее всего то, что Сеймур питает к вам чувства, которые вы
называете дружбой. Просто невероятно!..
- Если не ошибаюсь, он и к вам питает чувства, хотя несколько иного
свойства.
- Вы путаете времена глагола, Майкл. Он, может, и питал какие-то
чувства, но это было очень давно.
Отпив из бокала, она смотрит на меня своими сине-зелеными глазами, но
взгляд ее настолько рассеян, что, кажется, она смотрит куда-то мимо меня.
- Помните ту драку в кабаке? И то, как Уильям бросился вас выручать?
Не кто-нибудь, а сам Сеймур пришел на помощь! Если бы я не видела
собственными глазами, ни за что бы не поверила.
- А вы ждали, что он будет спокойно смотреть, как те меня убивают?
- Ну конечно, именно этого я ждала. Я нисколько не сомневалась, что
он до конца останется безучастным свидетелем, и не потому, что он боится,
не из-за неприязни к вам, нет, просто в силу привычки смотреть на жизнь
как на процесс гниения. И чтобы не пачкать руки, не станет вмешиваться в
этот процесс.
- Я и в самом деле признателен ему, что он оказал мне помощь, но я и
не подозревал, что это жертва с его стороны.
- А другой его жест?
- Какой именно? Потому что, если вы замечаете, число их стало
угрожающе расти.
- Да, по отношению к нам - точнее, по отношению к нашим с вами
отношениям.
- Но ведь вы сами говорили, что не надо путать времена глаголов?
- Это не имеет значения. Если бы кто-нибудь другой позволил себе то,
что вы себе позволяете, уверяю вас, Сеймур тут же сделал бы из него
отбивную котлету. И вовсе не из ревности, а так, в назидание, чтобы ни
один простой смертный не смел посягать на то, что принадлежит самому
мистеру Сеймуру. Можно подумать, что он в вас влюблен.
Я собираюсь что-то возразить, но в этот момент раздается
предупредительное верещание оркестра и появляется уже знакомая парочка -
госпожа с вуалью и горничная с зеркалом.
- Это, я полагаю, будет для вас интересно, - говорю я, когда оркестр
несколько поутих. - Вы, если не ошибаюсь, еще не замужем?
Какое-то время Грейс наблюдает предбрачную церемонию. Потом,
обернувшись к столу, бросает с тоскливым видом:
- Как глупо...
- Что? Брак?
- Нет. То, что в наши дни даже самое сокровенное превращается в
жалкий фарс.
- Почему фарс? Красивое тело - это не фарс.
- Тело можно показывать и без свадебной фаты, - возражает женщина.
Потом неожиданно, безо всякой связи, с каким-то ожесточением бросает: -
Ненавижу Сеймура!
- Ненависть порой весьма двойственное чувство.
- Вполне искренне вам говорю: ненавижу его настоящей ненавистью.
- Возможно. Только чем я могу вам помочь? Застрелить его?
- Обезоружьте его, одурачьте, сделайте его смешным. Сеймур смешон!
Голову бы отдала, только бы увидеть такое зрелище.
- Насколько мне известно, мужчин делают смешными преимущественно
женщины. Так что вам и карты в руки.
- Это вовсе не женская игра. Не прикидывайтесь наивным. Я сегодня
слышала часть вашего разговора.
- Невольно, конечно.
- Вольно или невольно, но слышала.
Она берет сигарету и с такой нервозностью щелкает зажигалкой, что при
ее обычной невозмутимости это можно расценивать как психический срыв.
- Никак не выйду из-под наблюдения! - устало вздыхаю я. - Сперва
датская полиция, потом Сеймур, а теперь - вы.
- Одурачьте его, Майкл, сделайте его смешным! - упорствует Грейс.
- Мне не совсем понятен смысл вашей терминологии.
- Возьмите деньги, которые он вам предлагает!
- Деньги никогда не предлагают просто так. Раз уж вы нас
подслушивали, то должны знать, что Сеймур хочет получить взамен товар,
которым я не располагаю.
- Но Уильям сразу не станет вас прижимать, я его знаю. Ему захочется
купить вас не только долларами, но и своим поистине царским великодушием.
Постарается связать вас нитью признательности. Вы получите все, что он вам
обещал, и даже больше того. Он будет терпеливо ждать, пока вы сами не
заговорите. Оставит вас в покое на неделю или на целый месяц. А мне
потребуется всего лишь несколько часов, чтобы перебросить вас в
какую-нибудь нейтральную страну, где Сеймур и обнаружить вас не сможет и
тем более что-либо сделать.
- А вы что выиграете от этого? Свадебную фату?
- Брак вам не грозит, не бойтесь, - отвечает Грейс.
Я бросаю взгляд на эстраду: словно в подтверждение ее слов, невеста
под вуалью, достаточно прозрачной, чтоб ничего не скрывать, удаляется от
меня.
- Если хотите, я могу не надоедать вам и своей дружбой, - добавляет
женщина, чтобы окончательно меня успокоить.
- Тогда мне не понятны мотивы вашей филантропии.
- Филантропия? Если бы вы только знали, до какой степени я жажду
видеть, как этот "большой интеллект" сядет в лужу!
И во внезапном порыве долго сдерживаемого раздражения дама резким
движением разбивает о край стола бокал.
Мы снова на пустынной улице. Звонкие ночные шаги. Мелодия старого
шлягера. Идем медленно, и я рассеянно слушаю ровный голос Грейс, которая
машинально покачивает в руке изящную сумочку...
- Первое время, когда я его отвергала, он с ума сходил по мне, а
когда уступила, стала нежной, сбесился... Хотя прошло уже пять лет, он и
теперь не желает, чтобы я отдавалась ему добровольно, он должен брать меня
силой, и я должна затевать игру, сопротивляться, отталкивать его до тех
пор, пока он грубо не овладеет мной; я должна создавать у него иллюзию,
что он берет меня силой. Нормальное человеческое чувство приводит его в
ярость. Любовь для него не просто влечение, а исступленная схватка
животных; и если ты не животное, изображай себя животным... Впрочем, его
все реже прельщает и эта игра...
- Может быть, он искал в вас воплощение своего идеала, а вы не
оправдали его надежд...
- Очкарик на низких каблуках, ничего себе идеал... Когда Пигмалион -
маньяк, Галатея может быть только карикатурой. Но я не Галатея и не желаю
быть Галатеей! Я хочу быть тем, кто я есть на самом деле, понимаете?
- Понимаю, понимаю, вы только не волнуйтесь. Вам это совсем не идет.
- Я лучше вас знаю, что мне идет и что нет. Или вы тоже, как Уильям,
хотите вылепить из меня свой идеал?
- Не бойтесь. Я никогда не увлекался скульптурой, а пластическими
операциями тем более.
Мы дошли до поворота к отелю "Кодан". Тут Грейс останавливает меня.
- Не желаю идти в номер, где нас будут подслушивать. Пойдем
куда-нибудь в другое место.
- Куда "в другое место"?
- Все равно куда... На берег моря или в парк.
"Похоже, в этом городе парки находят довольно широкое применение", -
говорю про себя. А вслух произношу другое:
- Ладно, давайте возьмем такси. Я только вчера снял небольшую
квартиру. А поскольку сегодня воскресенье, то едва ли там успели
установить аппаратуру.
Через полчаса мы уже в моей новой квартире; это старая и довольно
запущенная мансарда. Однако Грейс, кажется, нисколько не удручена убогой
обстановкой.
- Это мне напоминает студенческие годы. Господи, какая была бедность
и как спокойно жилось!
- Очарование беззаботных дней.
- Скажите: очарование дней без Сеймура.
- Этот человек стал для вас чем-то вроде навязчивой идеи.
- Скоро он станет тем же и для вас.
- Я все еще не принял решения, Грейс.
- А! Вы все еще верите, что имеете право на свое собственное решение?
Фраза несет в себе довольно-таки обескураживающую иронию, но я
невозмутим и спокойно исполняю роль гостеприимного хозяина:
- Что будете пить?
- Ничего. И перестаньте, ради бога, суетиться. Лучше посидите.
Я покорно опускаюсь в продавленное кресло, в столь позднее время я и
сам не горю желанием хозяйничать. Предчувствуя, что разговор принимает
серьезный характер, закуриваю, чтобы отогнать сон.
- Быть может, вы рассчитываете, воспользовавшись самолетом или
поездом, удрать в последний момент? Но вы даже понятия не имеете о
теперешнем расписании, Майкл. Вы с глупым видом торчите на перроне
вокзала, от которого больше не отойдет ни один поезд. Последний, тот,
спасительный, отбыл сегодня во второй половине дня. А другие не
предусмотрены, поверьте мне.
- Зря вы меня пугаете, дорогая, - отвечаю, едва сдерживая зевоту. -
Ни на каком перроне я не торчу и ни о каком поезде не мечтаю. Мне пока что
и тут неплохо. Особенно после того, как удалось заполучить эту
романтическую мансарду.
- Тогда о каком своем решении вы толкуете? Вы наивный ребенок - весь
во власти Сеймура, а все еще говорите о каком-то своем решении!
- Но ведь и вы мне кое-что обещали, не так ли?
- Да. Не задумываясь над тем, как я рискую, доверившись вам.
- Тогда беспокоиться не о чем. Одно предложение мне сделал Сеймур,
другое - вы. Разве это не роскошь - иметь такой выбор при нынешних
ограниченных возможностях человека?
Женщина пытливо смотрит на меня своими холодными сине-зелеными
глазами, как бы силясь понять, что кроется за моими словами. Потом устало
говорит:
- Все же дайте мне что-нибудь выпить.
8
Копенгаген - город красивый. Но у любого города, даже у самого
красивого, есть свои задворки. Почему я поселился на таких задворках, это
вопрос особый.
Положив на столик только что купленные булочки, я приподнимаю крышку
кофеварки, чтобы посмотреть, как там сочится кофе. Оказывается, деликатный
процесс уже закончился. Дымящаяся жидкость распространяет аромат; судя по
темно-коричневому цвету, кофе получился достаточно крепкий. Наполнив им
большую фарфоровую чашку, оставленную предусмотрительной хозяйкой, даже не
присев, начинаю завтракать.
Насколько я помню, в искусство приготовления кофе меня посвящала
Франсуаз. Это было на уютной вилле в окрестностях Афин, где американцы в
свою очередь посвящали меня в искусство шпионажа. Справедливости ради я
должен признать, что в значительной мере своим воспитанием я обязан
противникам. Одни преподавали мне тонкости шифровки и дешифровки, другие -
приемы двойной игры, третьи - манеры, четвертые - идеи буржуазной
социологии. И все это безо всякой корысти, с единственным намерением -
наставить меня на путь истинный, то есть сделать предателем.
Допивая кофе, я гляжу в чердачное окошко. Унылый вид, открывающийся
перед моими глазами, не в состоянии скрасить даже летнее солнце, которое,
как это ни удивительно, уже второй день светит над этим северным городом.
За домом простирается поросший травою пустырь, пересеченный железной
дорогой, которая, судя по ржавчине на рельсах, не используется уже многие
годы. На пустыре темнеют два заброшенных барака, а за ними полуразрушенная
ограда, возле которой громоздятся кучи железного лома. Дальше виднеется
помпезная вывеска гаража, где я имел счастье взять напрокат прадедушку
теперешних "волво". Справа, чуть покосившись, торчит, словно старческий
зуб, высокая ветхая постройка. На ее слепом фронтоне еще сохранились
остатки какой-то старой рекламы. Если судить по единственно знакомому мне
слову, намалеванному огромными буквами, - это реклама сберегательной
кассы.
Неизвестно почему, польза от сберегательных касс чаще всего
рекламируется в бедняцких кварталах, то есть среди той части населения,
которой не до сбережений. Никто не убеждает богачей в пользе бережливости.
Банкиры, видимо, считают, что если какой-то слой населения живет в
бедности, то это происходит лишь от неумения беречь деньги. Или, может
быть... Впрочем, это не моя область. Банки и кассы меня теперь совсем не
занимают. Меня занимает другое. В кофейнике еще довольно много кофе, и,
так как угощать мне, вероятно, никого не придется, я наливаю себе вторую
чашку.
Грейс ускользнула от меня рано утром и так тихо, что я даже не
заметил. Лишь легкий запах духов все еще витает в мансарде, как бы
напоминая мне, что, кроме этого мира тонущих в копоти пригородов, ржавого
железа и захламленных пустырей, существует и другой мир - мир "Шанель" и
"Кристиан Диор", асфальта и неоновых огней, метрдотелей и дорогих
ресторанов.
Излишнее напоминание. Как в одном, так и в другом мире я в одинаковой
степени чувствую себя пришельцем, и если сегодня я тут, то завтра там, и
не потому, что мне так хочется, а по необходимости. Иной раз мною
овладевает чувство, что своего собственного мира у меня нет, что я
передвигаюсь не в мирах, а в узких промежутках между ними, обреченный
вечно патрулировать на этой узкой полоске, именуемой "ничейной землей",
что мое призвание не жить, а уцелеть, не творить, а предотвращать.
Покончив двумя большими глотками с кофе, смотрю на часы. Собственно
говоря, торопиться мне некуда, хотя сегодня уже понедельник - первый
рабочий день недели. Да, торопиться мне некуда, хотя дел немало. Как я и
предполагал, меня с раннего утра основательно блокировали. Прогулка в
булочную позволила мне убедиться в правильности своих прогнозов. Один
агент караулит парадный вход, другой несколько подальше читает газету,
сидя в машине. Хочешь - иди пешком, хочешь - бери такси, мы во всех
случаях тут как тут.
Но не киснуть же мне здесь, на этом чердаке, уповая на то, что хотя
бы один из этих молодцов лопнет с досады. Рассчитывать на это так же
трудно, как надеяться, что датчанин лопнет от пива. Взяв плащ, я спускаюсь
по узкой темной лестнице и, не обращая внимания на караулы, иду на
остановку автобуса.
Я бы мог побыть в задней части салона, чтобы понаблюдать за черным
"фордом", который следует за мной, но я прохожу вперед. Что пользы
убеждать себя в том, в чем ты и так не сомневаешься! Не приходится
сомневаться и в другом: едва ли блокада ограничивается этими двумя
субъектами, она, вероятно, организована так тщательно, чтобы предотвратить
любую мою попытку уйти. У меня в кармане два билета на самолет - один на
Вену, другой на Будапешт - плюс железнодорожный билет на Цюрих и
пароходный - на Росток, однако есть большое опасение, что все эти
документы стоят не дороже клочка старой газеты. Невольно вспоминаются
слова Грейс: последний поезд, тот самый, спасительный, уже ушел.
Сойдя на Городской площади, после короткого колебания устремляюсь к
Строгет, чтобы заставить агента вылезти из "форда" и маленько поразмяться.
Строгет, как я уже говорил, предназначена только для пешеходов.
Я, как видно, ошибся. "Хвост" не из "форда". Это один из тех
пассажиров, что садились вместе со мной в автобус. Преследователей явно
больше, и они, вероятно, поддерживают между собой радиосвязь.
Можно было бы зайти в библиотеку, но Сеймуру это покажется вовсе
смешным. Мнение Сеймура не особенно меня интересует, но человеку негоже
сознательно показывать себя в глупом свете. Моя невинная игра в
начинающего социолога давно раскрыта, так что продолжать ее ни к чему.
Лучше уж играть ту роль, в какой, по их предположениям, я должен сейчас
выступать. Пускай думают, что я стараюсь как-то убить время в ожидании
инструкций. Занятие досадное, но небесполезное: это в какой-то мере
успокоит моего противника и притупит его бдительность.
С этими мыслями я сажусь на террасе первого попавшегося кафе и
заказываю чашку кофе. Посмотрим, чего стоит этот деликатный напиток в
серийном приготовлении по сравнению с домашним.
Почти два часа я слоняюсь по заведениям и торговым улицам. Это для
меня огромная потеря времени, и все же, подобно иным отстающим
предприятиям, я живу надеждой, что как-нибудь наверстаю упущенное в конце
года, точнее, в конце рабочего дня.
Пока я "транжирю" деньги в кафе или изучаю витрины, у меня за спиной
последовательно сменяются три агента, различных по внешности, но
одинаковых по своим повадкам.
К двум часам захожу в отель "Кодан", чтобы уплатить за комнату и
забрать свои вещи. Мое предположение, что у портье я застану какую-нибудь
записку от Сеймура или от Грейс, не оправдалось. Положив чемодан в такси,
отправляюсь к своему новому местожительству - в старую мансарду. Беглый
взгляд, брошенный в заднее окно, убеждает меня, что преследование идет
своим путем. Вместо черного "форда" теперь за мной тащится черный
"опель-капитан". Эти люди, как видно, решили не останавливаться ни перед
какими расходами, лишь бы со мной ничего не случилось.
После непродолжительного отдыха в уютной мансарде снова спускаюсь
вниз, чтобы посвятить остаток дня покупкам. Раз уж обзавелся квартирой,
надо ее обставить.
Итак, обхожу несколько лавчонок в прилегающих кварталах в
сопровождении очередного шпика. Представители датской полиции следили за
мной с расстояния не менее пятидесяти метров, а люди Сеймура, томимые
страшным бичом нашего времени - недоверием, придерживаются дистанции в
тридцать метров. Успокоенные тем, что я бесцельно болтаюсь столько времени
по городу или занимаюсь будничными хозяйственными делами, они становятся
уже не настолько недоверчивыми, чтобы заходить со мною и в лавчонки.
В нейлоновой сетке, купленной по пути, две бутылки виски, пачка
печенья, несколько дешевых рюмок, небольшой веничек, соковыжималка и пачка
цейлонского чая. Все это мне абсолютно ни к чему, исключая, может быть,
виски. И уж совсем ни к чему мне соковыжималка, хотя стоит она недешево. Я
вообще редко ем фрукты, а уж добывать из них соки у меня нет никакого
желания, тем более что на рынке их полным-полно, да еще в красивом
оформлении. Дело в том, что именно в хозяйственной лавке удается
обнаружить то, что в данный момент мне единственно необходимо: телефон, да
еще в таком месте, что увидеть его с улицы невозможно.
- Я могу от вас позвонить? - обращаюсь к человеку с сигарой в зубах,
стоящему за прилавком, после того как умилостивил его столь существенной
покупкой.
Тот великодушно машет рукой в сторону телефона, вынимает изо рта
сигару, и на его лоснящейся физиономии застывает блаженная улыбка.
Адресованная, правда, не мне. В магазин только что вошла дама среднего
возраста с довольно внушительным бюстом.
- О, госпожа Петерсен!.. - приветствует ее хозяин и тут же расточает
любезности, которые я понять не могу да и не стремлюсь, потому что в моем
плане есть отстающее звено и сейчас я должен поправить дело - сейчас или
никогда.
- Господин генеральный директор? - спрашиваю вполголоса. - Вам звонит
Зидаров... Надеюсь, припоминаете... Я относительно задатка... Полагая, что
сегодня его внесли. Пока нет?.. В таком случае завтра или послезавтра вы
получите всю сумму. Извините.
Я кладу трубку и незаметно шмыгаю в дверь. Хозяин тем временем все
еще обстреливает любезностями божественную госпожу Петерсен.
Телефонный разговор состоялся, и ходить по магазинам больше не имеет
смысла. Поэтому я забираюсь в пивнушку на площади и с помощью двух бутылок
"Тюборга" поглощаю купленное печенье, заменяющее мне и обед и ужин. В
окно, возле которого я сижу, видна редкая листва нескольких подстриженных
деревьев, а дальше - огромные буквы уже знакомого мне призыва "Прокат
автомобилей" над входом в знакомый гараж. Единственная деталь пейзажа,
заслуживающая внимания, - это фигура человека в сером костюме,
опирающегося плечом на одно из деревьев и читающего газету. Фигура
очередного прилипалы.
Итак, задаток в триста тысяч не внесен. Несмотря на клятвенные
заверения, Тодоров не выполнил третьего пункта программы. В таком случае
где гарантия, что будет выполнен четвертый пункт, имеющий для меня
жизненно важное значение? Гарантии, разумеется, нет. Гарантии дают лишь
тогда, когда покупаешь хозяйственные принадлежности вроде той
соковыжималки. Если его прижмут как следует или если он придет к мысли,
что это принесет ему выгоду, Тодоров запросто расскажет где надо про
ночную встречу с товарищем Боевым, состоявшуюся не по его желанию.
Надеюсь, этого еще не случилось и, возможно, не случится в ближайшие дни.
Особенно хочется надеяться на то, что Тодоров не заикнется своим хозяевам
относительно переданных мне пленок. Ведь от этого пользы ему никакой, и,
надо думать, он не настолько глуп, чтобы не понять, что подобное раскрытие
для него равносильно смертному приговору. Что касается всего остального, в
том числе и денег, то это в настоящий момент не столь важно, хотя сумма
немалая - триста тысяч.
Официантка с заученной улыбкой приносит мне пирожное, которое я имел
неосторожность заказать. От него за два метра разит одуряющим запахом
миндаля. В этом городе все без исключения сладости отличаются этим
аптечно-химическим запахом, и не только сладости, но и супы и даже
некоторые мясные блюда. Принимаясь за белесое пирожное, напоминающее своим
запахом ужасный яд, я продолжаю мысленно рассуждать: может быть, не
следовало ставить Тодорову этого третьего условия - вернуть доллары.
Деньги ведь такая вещь: взять легко, а возвратить бывает очень трудно. Тем
более что добыты они нечестным путем. Но нельзя не учитывать и другое
обстоятельство. В страхе перед тем, что ему грозит, если он не вернет
задаток, Тодоров попытается скрыться от нас, переменить местожительство.
Но так как сделать это без согласия своих хозяев он не может, то ему
придется убеждать их, что такая мера необходима. Чтобы убеждать, нужно
объяснить. А какое объяснение способен придумать этот человек, кроме
реального: "Боев напал на мой след и грозится ликвидировать меня". Так что
ненужное и неуместное третье условие ведет к невыполнению и четвертого,
которое особенно важно для меня.
Разумеется, эти соображения возникли в моей голове не вдруг и не под
действием запаха миндального пирожного. Я кое-что прикидывал еще задолго
до встречи с Тодоровым, но принимать окончательного решения не торопился,
полагая, что поведение человека во время самой встречи, возможно, тоже
придется принять в расчет. И вот, когда этот решительный момент наступает,
мною руководит не разум, а глупость, или, мягко говоря, сентиментальность.
Я пожалел не столько эти триста тысяч долларов, выкраденных из болгарской
казны, сколько человека, оставшегося без родины.
Конечно же, у меня нет никаких оснований проявлять жалость к
Тодорову. Напротив. При известных обстоятельствах, как я уже говорил, я
даже охотно нажал бы на спусковой крючок пистолета, не испытывая угрызений
совести. Как это ни глупо, но иногда и таких типов жалеешь, притом безо
всякой серьезной причины, кроме той разве, что недавно и он, как и ты, был
человеком и имел родину. Расчувствовавшись, ты уже готов помочь этому
скоту, оставляешь перед ним открытой последнюю дверь. И садишься в лужу.
Мне думается, что Тодоров пошел на предательство не по доброй воле.
Затем, уже став предателем и обеспечив себя известной суммой, он
вынашивает убогий, но кажущийся ему заманчивым план - поселиться
где-нибудь подальше и зажить новой жизнью. А что, если этого человека
припугнуть как следует, удастся ли увести его с ложного пути, заставить
отказаться от своих меркантильных планов и вернуться на родину?
Конечно, больно и обидно, что приходится силой заставлять человека
вспоминать, что у него есть родина. Но что поделаешь, иных людей порой
нужно принуждать совершать определенные поступки, особенно добрые дела.
Если бы Тодоров решился вернуть стране триста тысяч долларов, это само по
себе привело бы его к более важному для него решению: самому вернуться на
родину. Но, очевидно, у моего старого знакомого не хватило духу пойти на
такие действия. Остается надеяться, что у него не хватит духу совершить и
некоторые другие действия, которые принесли бы мне немалый вред.
Возвратившись в мансарду и оставив сетку с драгоценной соковыжималкой
на кухне, я сажусь в продавленное кресло у окошка и в эту сумеречную пору
смотрю на унылый пустырь, на строение с потемневшим фронтоном, на рекламу,
призывающую нас к бережливости. По зардевшемуся после заката небу с запада
плывут тяжелые лиловые тучи, словно торопясь скорее восстановить
статус-кво - вечную пасмурность и сырость.
В мансарде становится темно, занятые пытливым наблюдением, мои глаза
утрачивают зоркость, и в конце концов, чтобы справиться с осаждающими меня
со всех сторон думами, я решаю прибегнуть к простейшему и, видимо,
единственно возможному способу - уснуть.
На мою беду, а может, и к счастью, это не тот глубокий и сладкий сон,
когда ты погружаешься в полное забытье, а скорее полусон, в котором мне
является всякая чушь, какие-то насекомые, видения тягостные и жуткие;
среди них и тот голый каменистый холм, по которому мне предстоит совершать
перебежки, чтобы швырнуть на вершину две-три лимонки. Порой мои
отяжелевшие веки размыкаются и слух рассеянно следит за вкрадчивыми шагами
на лестнице. Озадаченные тем, что в окошке мансарды темно, и мучимые
вечной подозрительностью, прилипалы, похоже, добрались до самой двери,
чтобы, прислушавшись, убедиться, что я не улизнул из своего жилища.
Светящиеся стрелки часов показывают девять тридцать. Пожалуй, надо
внести в это дело полную ясность. Я встаю и поворачиваю выключатель.
Осторожные шаги неторопливо удаляются. Свет под дверью успокоил
недоверчивых топтунов.
Вынув из чемодана небольшой портфель, который я для солидности
два-три раза брал с собой на симпозиум, кладу в него пачку долларов и еще
кое-какие вещи, в том числе свой плоский маузер. Я настолько привык носить
под мышкой эту вещицу, что уже перестал ощущать ее тяжесть. Не исключено,
что маузер скоро мне понадобится, но пока придется с ним расстаться.
Отныне держать пистолет при себе небезопасно.
Заведенный на час ночи будильник стоит у изголовья. Сняв пиджак,
ложусь в постель.
Не знаю, как у других людей, но мой мозговой будильник почти
непогрешим, так что ровно в час ночи глаза мои раскрываются, я встаю и, не
зажигая света, собираюсь в путь. Как было установлено ранее, я могу уйти
тремя путями, но во всех случаях должен пересечь пустырь за домом. Я мог
бы через окошко вылезти на крышу, затем пойти по крышам соседних домов и
спуститься через чердак, скажем, третьего или четвертого. Операция не из
легких и не из самых верных. Невольный шум или непредвиденная встреча
могут вызвать неожиданные осложнения. Можно бы тихо спуститься вниз прямо
по лестнице и выскользнуть черным ходом. Этот путь самый простой, но и
самый опасный - ведь не исключено, что один из "сторожей" бдит здесь,
затаившись в темном углу коридора. Наконец, можно спуститься только до
второго этажа и из лестничного пролета спрыгнуть во двор. Прыгнуть с
трехметровой высоты не ахти какой подвиг. Единственно, чем я рискую, -
столкнуться с одним из своих недоверчивых преследователей, если тот решил
провести ночь во дворе. Но противник, пожалуй, не будет выставлять два
поста, если можно обойтись одним: в коридоре и даже с улицы можно держать
под наблюдением и тот и другой выход.
Бесшумно спустившись на второй этаж, я без всяких осложнений покидаю
дом. Выручает меня бетонный козырек над дверью, ведущей во двор. На
пустыре никого - это я установил в результате длительных наблюдений из
окна мансарды, - и я легко пересекаю его и осторожно обхожу бараки. От
улицы меня отделяет лишь ограда. Перепрыгивать через ограды небезопасно.
Поэтому я иду вдоль ограды до дома с рекламой сберегательной кассы.
Задняя дверь распахнута, так же как и парадная, и я, как порядочный
гражданин - полагаю, что так оно и есть, - спокойно выхожу на улицу.
Несколько больше времени отнимают у меня поиски такси, потому что в
такую пору только сумасшедший может мечтать о подобной роскоши. Мне
пришлось отмахать километра два, пока я наконец увидел на стоянке три
захудалые машины, очевидно ровесницы моего "волво".
Через четверть часа такси доставляет меня к месту назначения - на
вокзал, - увы, не для того, чтобы сесть на поезд, хотя поезда тут
курсируют всю ночь. Именно этим объясняется оживление, царящее в огромном
светлом зале. Так что мой приход удивить никого не может. Через зал
попадаю в помещение со шкафчиками для ручной клади. Опустив в автомат
монетку, получаю ключ от шкафчика, и это избавляет меня от необходимости
непосредственного общения с людьми. Кладу портфель в шкафчик N_87,
доставшийся мне как выигрыш, запираю его и возвращаюсь в такси.
Освобождаю машину недалеко от здания, несущего на своем фронтоне
призыв к бережливости. Преодолев без происшествий пустырь, я должен теперь
приступить к довольно-таки рискованному атлетическому упражнению: по
возможности бесшумно залезть на подоконник первого этажа, с него - на
бетонный козырек задней двери, а оттуда через окно попасть на лестницу. Я
немного ободрал себе ладони, зато избежал столкновения в коридоре с теми
любопытными типами - людьми Сеймура.
Остается выполнить еще одну задачу - самую важную. Но это завтра. В
самый плохой день - вторник, и в такое неподходящее время - в семь часов
вечера.
Стук в дверь, сперва не очень деликатный, а потом просто нахальный,
отрывает меня от чашки чудесного эликсира, получаемого путем смешивания
молотого кофе с кипятком. Эликсир, преимущество которого можно в полной
мере оценить только в Дании, поскольку здесь это единственный продукт, не
имеющий запах миндаля.
"Вот и начинаются неприятности, - думаю я, направляясь к двери. - Что
ж, пускай, они ведь тоже предусмотрены программой". Решительно распахнув
дверь, оказываюсь лицом к лицу с очаровательной Грейс.
- Ах, вы еще не одеты? - бросает она с упреком вместо приветствия. -
Не иначе и этой ночью принимали участие в брачных церемониях "Валенсии"...
- Что поделаешь, других развлечений нет, - небрежно отвечаю я,
провожая ее в свои скромные покои.
- Надеюсь, не в роли жениха?
- Чашку кофе? Только что сварил. Сам лично.
- Это не может меня отпугнуть, - заявляет дама, располагаясь в
продавленном кресле. - Я все же попробую вашего кофе.
Так что немного погодя я снова принимаюсь за дегустацию этого
ароматного эликсира, на сей раз в обществе женщины.
- Не так уж плох, - отпив глоток, выносит свой приговор секретарша. -
Но я так и не услышала, чем вы занимались ночью.
- Если имеется в виду прошедшая ночь, то об этом вы могли бы
справиться у сеймуровских соглядатаев. Вы, вероятно, заметили их. Они
торчат здесь уже вторые сутки.
- Верю. Но ведь это Сеймур их подослал, не я.
- Какое это имеет значение? Скажите, что вы по поручению шефа
требуете, чтобы вам дали справку о том, как ведет себя этот сомнительный
тип Михаил Коев.
Грейс берет предложенную сигарету, закуривает и останавливает на мне
пытливый взгляд.
- Вы продолжаете шутить, Майкл, как будто ничего не произошло, как
будто вокруг вас ничего особенного не происходит. Могу даже предположить,
что в душе вы упиваетесь своим героизмом, своей способностью шутить с
петлей на шее. Однако на вульгарном языке такой героизм обычно называют
глупостью... Глупость и легкомыслие - вот что означает ваше поведение
независимо от того, как вы сами его оцениваете.
- А как вы оцениваете свое поведение?
- Вам его оценивать. Мы с вами вместе в последний раз, и я пришла еще
раз предложить вам единственно возможный путь к спасению!
- И, не задумываясь, готовы совершить свою спасительную операцию на
виду у людей Сеймура?
- Пусть это вас не беспокоит. Я пришла сюда именно по распоряжению
Сеймура. И чтобы не забыть, должна сразу передать вам его наказ... хотела
сказать "приглашение". Он будет ждать вас в восемь вечера на Городской
площади, перед кафе.
- Мерси. А ваше приглашение в чем будет заключаться?
- Я уже сказала.
- Но вы упускаете из виду, что я буду забаррикадирован со всех
сторон. Так что с вами или без вас выйти отсюда будет одинаково
невозможно.
- Ошибаетесь. Невозможно, если вы будете действовать без меня.
- Вот как? А ведь вы только что утверждали, что те, внизу, не ваши
люди, а его, Сеймура. Как же вы сумеете их убедить, чтобы они закрыли
глаза, пока мы с вами будем совершать спасительное бегство?
- Вот что, Майкл, перестаньте острить и постарайтесь понять меня,
потому что я в самом деле в последний раз с вами и мне едва ли удастся
увидеть вас, если даже захочу. - Голос Грейс стал тихим и бесстрастным.
- Вы повторяетесь, - говорю я. - Может, хватит меня запугивать,
переходите к вашему плану. Согласитесь, должен же человек знать, на что он
идет.
- План в общих чертах вам уже известен. А что касается деталей...
Женщина замолкает и прислушивается, повернув голову к двери. Но со
стороны лестницы ничего не слышно. Она делает знак, чтобы я придвинулся
поближе к ней, и продолжает почти шепотом:
- Вечером вы должны постараться сделать то, чего не сделали до сих
пор. Вы достаточно ловки, и вас не надо учить, как следует держаться
человеку, если он после долгих колебаний решил принять сделанное
предложение. И конечно же, сразу потребуйте обещанную сумму наличными...
- После чего Сеймур сунет руку в кармашек и выложит мне триста
тысяч...
- Не беспокойтесь, они у него есть, и если не в кармашке, то в
домашней кассе. Я уверена, что сегодня же вечером вы их получите.
- Прямо так и выдаст и расписки не потребует?..
- А если и потребует? - шепчет Грейс, пронзая меня взглядом. - Как вы
не поймете, что в вашем положении скупиться на какую-то подпись не
приходится.
- Ну хорошо, хорошо. Дальше?
- Допускаю, что, когда вы, чтобы получить деньги, придете к нему, он
предложит вам заночевать у него или вообще остаться у него жить. Вам ни в
коем случае не надо отказываться.
- Ладно, не буду. А потом?
- Ваша задача на этом кончается. О дальнейшем позабочусь я. Важно,
чтобы вы развязали мне руки, а там все будет в порядке. И вам остается
ждать, когда я скажу "пора". Паспорт для вас, билеты на самолет да и сам
отъезд - все это моя забота. Не сомневайтесь, все будет сделано наилучшим
образом и успех гарантирован.
- А как же те, что будут следовать за нами по пятам?
- Никто за нами следовать не будет. Уильяма я знаю предостаточно. Он,
к счастью, воображает, что хорошо знает меня и вас. Стоит вам принять его
предложение, как он тут же успокоится: теперь, мол, дело в шляпе.
- Может, мне все-таки сделать жест негодования по поводу этих
прилипал, что не отрываются от меня ни на минуту?..
- Сделайте, если хотите. В конце концов Сеймур сам снимет наблюдение,
я в этом уверена. Это в его стиле: доверие за доверие.
- Не забывайте, что наблюдение можно вести и более изощренными
способами.
- Господи! И вы беретесь меня учить?! Я ведь тоже имею некоторое
понятие о наблюдении и слежке. Словом, не волнуйтесь, все будет, как я вам
говорю!
Грейс долго смотрит на меня с вызывающей уверенностью. Я тоже смотрю
ей в глаза, но просто, спокойно.
Наконец женщина переводит взгляд на столик, гасит сигарету в
недопитом кофе и, оставив мокрый окурок на блюдце, произносит с какой-то
усталостью:
- Мне кажется, вы мне не доверяете.
- Вас это удивляет?
- Честно говоря, да, - отвечает Грейс тем же усталым тоном и снова
смотрит мне в глаза.
- Выходит, до этого вы меня считали чересчур доверчивым?
- Я считала вас более умным. Неужели вы до сих пор не в состоянии
понять, что то, что я вам предлагаю, хорошо это или плохо, для вас
единственно возможный выход?
- Не впадайте в патетику, - тихо говорю я, потому что секретарша,
увлекшись, повысила тон.
И, помолчав немного, добавляю:
- В сущности, я вам верю.
- Наконец-то!
- Единственное, что меня смущает... нельзя ли план немного
изменить...
- А именно?
- Выполнить только первую его половину.
- Я вас не понимаю, - говорит Грейс, хотя я по глазам вижу, она
отлично все понимает.
- Я хочу сказать, не лучше ли будет для нас обоих, если я выполню ту
часть задачи, что вы возлагаете на меня, а вы воздержитесь от выполнения
своей. Грейс будет по-прежнему оставаться у Сеймура секретаршей, Майкл
станет его помощником, и это позволит Грейс и Майклу безмятежно прожить на
этом свете долгие годы и даже народить кучу детей.
Женщина пронзает меня негодующим взглядом и пожимает плечами:
- Это уж наше дело. Вы человек взрослый, сами в состоянии сделать
выбор.
- Но, должен признаться, это не так просто...
Я замолкаю, как будто и в самом деле поглощен этим сложным занятием.
Грейс порывается встать, но я доверительно кладу руку на кисть ее руки и
продолжаю:
- Меня вот что заботит. Склонен ли Сеймур выполнить те обещания,
которые он мне тогда щедро надавал? Вы, конечно, знаете, о каких обещаниях
идет речь, надеюсь, это не ускользнуло от вашего острого слуха.
- Только это? Можете не волноваться, - холодно отвечает секретарша. -
Уильям еще не утратил привычки держать слово, хотя нынче это не модно.
- Тогда все в порядке... По крайней мере что касается деловой
стороны...
- А разве для вас существует и какая-то другая сторона?
- Скажите, Грейс, если мы оба останемся у Сеймура, вы не перестанете
меня любить?
- Разумеется, - ледяным тоном успокаивает меня женщина. - Я буду
любить вас в той же мере, в какой вы меня.
Мы молча смотрим друг на друга. В этом споре Грейс проявляет бОльшую
выдержку - она снова заговорила, а ее зеленый взгляд не отрывается от
меня.
- Напрасно вы меня испытываете, Майкл. Я в самом деле ненавижу этого
человека.
Секретарша резко поднимается с кресла, но идет не к двери, а к окну и
становится ко мне спиной, разглядывая унылый пейзаж пригорода. Лишь только
сейчас я замечаю, что пастельно-синий костюм отлично сидит на ее стройной
фигуре и очень гармонирует с ее высоко взбитыми черными волосами.
- Вы сегодня великолепны, как никогда, - произношу я и тоже подхожу к
окну.
Она медленно оборачивается, словно не в силах оторваться от
задымленного пейзажа и унылых мыслей.
- Мне пора... Сеймуру может понадобиться машина.
- Нет, вы в самом деле великолепны, и вам от меня не уйти.
- Впрочем, Сеймур может еще полчасика подождать, - говорит Грейс,
глядя на свои часы...
Поправляя прическу перед убогим зеркалом в алюминиевой рамке, женщина
говорит безразличным тоном:
- Пожалуй, это эпилог нашего романа, не правда ли?
- Что это вы вдруг?
- У меня такое чувство, что из двух решений вы выбрали третье...
- Самоубийство?
- Именно.
- Чтобы быть искренним до конца, скажу, что пока ничего не выбрал, -
признаюсь я, помогая ей надеть светло-синий жакет.
- Нет, выбрали, об этом говорит ваше спокойствие.
Грейс достает из сумочки какую-то визитную карточ...
