Богумил Райнов. Тайфуны с ласковыми именами
страница №10
...олнеотчетливо произношу я.
- Да, перед "Контис"! - негромко отвечает мосье Арон, бросая в мою
сторону заговорщический взгляд.
- Ты мне скажешь в конце концов, что это за тип? - нетерпеливо
спрашивает Флора, как только мы трогаемся в сторону отеля.
- Не обременяй себя пустяками, - внушаю я ей. - Какая тебе разница, кто
он, лишь бы дело шло на лад.
- В таком случае я пойду за ним и сама до всего докопаюсь. Он так пялил
на меня глаза, что достаточно одного моего слова...
Не закончив, она круто поворачивает в обратную сторону, и я нисколько
не сомневаюсь, что при ее нахальстве ей ничего не стоит увязаться за ним.
- Довольно ребячеств, - рычу я и хватаю ее за руку. - Ты же сама
слышала - зовут его Арон, он служит в "Нидегер и Пробст".
- А зачем он тебе понадобился? - продолжает она расспрашивать, неохотно
идя со мной.
- Чтобы заполучить ключ, понимаешь, ключом он должен меня снабдить!
Теперь ты удовлетворена?
- А где замок? - настаивает на своем эта невозможная женщина.
- Выяснится после обеда. Необходимые сведения плюс ключ - в этом и
состоит значение сделки.
- И все это время вы говорили только о ключе? - любопытствует Флора.
- Ключ стоит денег, милая. И немалых денег.
- Видела, как ты сунул что-то в его рукав. Не слепая.
Мы идем молча, потом она снова спрашивает.
- Но все же ты должен знать хотя бы приблизительно, где находится
замок... В вилле Горанофа или еще где?
- Естественно, в вилле Горанофа.
- А зачем он заказывал это устройство аж в Лозанне?
- Затем, что, наверно, имел в виду людей вроде нас с тобой. И хотел
всячески затруднить их задачу. Можешь мне поверить, я потратил немало
времени, чтоб нащупать этого Арона.
Наконец мы возвращаемся в отель. Сняв пиджак, я вытягиваюсь на
широченной супружеской кровати, просто так, чтобы немного расслабить
мышцы, и на всякий случай незаметно сую под подушку маленький лечебный
препарат. Флора тоже собирается малость отдохнуть и, чтобы не измять свое
чудесное летнее платье, которое так подчеркивает ее могучие формы,
предусмотрительно снимает его, стоя перед зеркалом.
- При виде этого прозрачного белья у меня создается впечатление, что ты
собралась не в деловую поездку, а на стриптиз, - отваживаюсь заметить ей.
- Деловая женщина всегда должна быть готова к стриптизу, дорогой мой.
Не исключено ведь, что он может оказаться и принудительным, - спокойно
отвечает Флора.
- Принудительным? В твоем случае? Не смеши меня.
Не считая нужным отвечать мне, она продолжает вертеться перед зеркалом
- вероятно, не столько осматривая себя, сколько давая мне возможность
полюбоваться ею. Что я и делаю, чтобы не обидеть ее.
Затем она идет ко мне походкой соблазнительницы из старых фильмов,
останавливается и говорит:
- Ты бы разделся, чтобы не измять брюки. Я подчиняюсь, и все с той же
целью - чтобы ее не обидеть. Потом, как-то непроизвольно, создается
ситуация, которую иные целомудренные авторы обозначают одним или
несколькими рядами точек. И мы расслабляемся, чтоб чуток подремать, ведь
до пяти еще далеко, да и "Контис" где-то совсем рядом. У меня, разумеется,
нет ни малейшего намерения вздремнуть, и нервы мои слишком напряжены, так
что я просто слежу, когда моя "супруга" заснет наконец, но она никак не
засыпает, ворочается с боку на бок, и я с трепетом ожидаю, что в один
прекрасный миг кровать под нами рухнет, сокрушенная беспокойной
красавицей.
- Ты уже потратил на эту операцию столько денег, Пьер... - слышится
сонный голос Флоры.
- Что верно, то верно, - бормочу в ответ.
- ...И потерял столько времени...
- Что верно, то верно, - повторяю я.
- ...с единственной целью - чтобы меня осчастливить, не правда ли, мой
мальчик?
- Грубовато работаешь, милая. Ты прекрасно знаешь, это не единственная
цель. Но я действительно смогу тебя осчастливить. И в силу простого
обстоятельства.
- Какого именно? - спрашивает она, но сонливость ее уже рассеялась.
- Там, где находится то, что ты ищешь, лежит и нечто другое,
интересующее меня. Предельно просто, верно?
- А что это такое - "нечто другое", Пьер?
- Бумаги, документы - словом, ерунда, не стоящая выеденного яйца.
- И ты готов пожертвовать брильянтами ради ерунды?
- Именно: готов. Как бы невероятно это тебе ни казалось. Неужто ты не
допускаешь, что есть вещи важнее денег?
- Нет. Не могу я допустить подобной глупости, - сознается она. Но вот
ее голос снова делается сонным: - Впрочем, все зависит от точки зрения.
Ты, наверно, из тех, кто, уйдя с головой в политику, бросают бомбы и
стреляются...
Чтобы она могла спокойно уснуть, я не отвечаю на ее слова и мысленно
сосредоточиваюсь на том, что меня ждет. Попросту совещаюсь сам с собой,
чтобы стала ясней перспектива. Не знаю, как долго длится совещание, но у
меня такое чувство, что Флора уже совсем притихла, и я осторожно
просовываю руку под подушку, чтобы добраться до лечебного препарата.
Должно быть, ампулка закатилась слишком далеко, раз я не могу нашарить ее
рукой. И когда мне кажется, что она уже где-то совсем рядом, надо мной
неожиданно нависают пышные груди Флоры.
- Ты спишь, мой мальчик?
Эти слова и эти груди - последнее, что я слышал и видел, прежде чем
погрузиться в неясный и странный наркотический сон.
Просыпаюсь я с острой головной болью и отвратительной горечью во рту.
Однако мне не сразу удается сообразить, что я проснулся, потому что в
голове все еще витают бессвязные образы, и я даже не в состоянии понять,
как и почему я оказался в этой незнакомой квартире. Потом наконец я
догадываюсь, что это, должно быть, отель "Терминюс", и я вижу над своим
лицом покачивающиеся пышные груди Флоры и слышу ее заботливый голос: "Ты
спишь, мой мальчик?"
Усыпила меня моим же собственным снадобьем, кобра этакая. Заметила в
зеркале, как я прячу ампулку, и, пока я раздевался, метнула ее под свою
подушку.
Еще не до конца разобравшись, что и как было, я вскакиваю с постели.
Вскакиваю, чтобы снова свалиться: жутко кружится голова, тошнит. Только
сейчас не время падать в обморок. Снова пытаюсь встать, на сей раз
медленно и осторожно. Смотрю на часы, оставленные на столе: семь минут
шестого. Слава богу. Неуверенными шагами иду в ванную и становлюсь под
душ.
Немного погодя я уже чувствую, что воскресение наступило. Я мигом
одеваюсь, и мне удается установить по некоторым пустяковым признакам: мои
карманы тщательно обшарены. Никакой пропажи не обнаруживаю но карманы
обшарены. Видимо, искала визитную карточку мосье Арона.
Я выхожу из отеля и иду по адресу, отпечатавшемуся в моей памяти.
Хорошо по крайней мере, что эти наркотики не вытравляют то, что
запечатлелось в мозгу, напротив - одним неприятным воспоминанием
становится больше.
Кривая улочка, ведущая в верхние кварталы города, кажется безобразно
крутой, но, хотя без пятнадцати шесть еще далеко не наступило, я набираю
предельную скорость, потому что при создавшейся ситуации с такой женщиной,
как Флора, нельзя быть уверенным ни в чем.
- Вы чуть поторопились. Я только что с работы, - с ноткой усталости
замечает мосье Арон, открывая дверь своей скромной квартиры.
Как известно, при деловых встречах слишком ранний приход такое же
выражение неучтивости, как опоздание. Правда, в данный момент меня заботит
не столько учтивость, сколько ключ.
- Надеюсь, он у вас? - спрашиваю я, ощущая, как в груди шалит усталое
сердце.
Вместо ответа хозяин вытаскивает из жилетного кармана упомянутый
предмет, с виду довольно солидный и весьма сложной конфигурации.
- Надеюсь, это тот самый? - снова спрашиваю я, протягивая руку.
Мосье Арон деликатным жестом отстраняет ее и говорит с достоинством:
- Не забывайте, господин, что я принадлежу к старому поколению.
Хорошо, если обычаи старого поколения оказали тут свое влияние. В
подобных сделках, при всех и всяких предосторожностях, иной раз приходится
действовать вслепую.
- Если я не ошибаюсь, между полученной суммой и магическим числом
существует некоторый разрыв, и его полагается заполнить, - намекает мне
хозяин, продолжая держать ключ на почтительном расстоянии от моей
нетерпеливой руки.
Флора запросто могла устроить мне наиподлейшую пакость, вытащив из
кармана деньги. И тогда этот расчетливый человек ни за что на свете не
расстался бы со своим ключом. Но ей это не пришло в голову, да и не могла
она решиться на такой шаг.
Выложив банкноты, чтоб заполнить существующий разрыв, я беру взамен
секретный инструмент и, пожелав мосье Арону доброго здоровья и спокойной
старости, ухожу.
Без восьми шесть.
Хотя еще только без восьми шесть, на улице уже остановился черный
"опель" Флоры, и она вот-вот вылупится из его черной скорлупы.
- Зря выходишь, милая, - предупреждаю ее. - Поедем дальше.
- А, ты здесь, мой мальчик... - приветливо, насколько ей это удается,
роняет она и возвращается на место. - Никак не могла предположить, что ты
так скоро проснешься. Так сладко уснул.
- Первым делом давай в отель, надо расплатиться, - велю я, усаживаясь в
машину.
- Нельзя ли несколько другим тоном? Ты ведь знаешь, я терпеть не могу,
когда мною командуют.
- Я бы тебе еще не так и не то сказал, дорогая. Но пользуйся моим
великодушием.
- Великодушием? Ха-ха... - Ее резкий хрипловатый смех звучит недолго. -
Ты, возможно, не догадываешься, что тебе досталась та самая доза, которую
ты приготовил для меня. А помнишь, как однажды ты меня вынудил принять
подобную пакость?..
- Не знаю, о чем ты говоришь.
- Бедняжка!.. Такое унижение пришлось вынести и такую боль в голове...
- Понятия не имею, о чем речь.
Однако Флора не склонна продолжать объяснения и включает скорость.
Остановившись возле отеля и оплатив номер, мы едем в Берн. Знакомый и
не слишком экзотичный пейзаж. Теперь, когда напряжение миновало, снова
разбаливается голова. Так что я молчу и даже пытаюсь немного подремать,
хотя попробуй подремать, сидя рядом с такой женщиной.
- Здорово же ты меня подсидел с этими пятью часами и "Контисом"... -
слышится ее голос. Поскольку я молчу, она не унимается: - Наверное, ты и
сейчас не представляешь, о чем идет речь?
- Очень смутно, - признаюсь я. - От двойной дозы я совсем выбился из
колеи.
- До такой степени, что оставил меня в дураках. Почему мне раньше не
пришло в голову узнать его адрес в "Нидегер и Пробст"? Показала бы тебе
заднее место...
- Было бы на что посмотреть, - бормочу в ответ. - Хоть ты и кичишься
своим интеллектом, должен заметить, это место у тебя куда более развито,
нежели мозг.
- Сообрази я хоть немного раньше... - продолжает сетовать Флора, не
слушая меня.
- И чего бы ты добилась? Выбросила бы две тысчонки - все Твои женские
прелести не заменят мосье Арону эту сумму, - выбросила бы две тысчонки за
ключ, который тебе совершенно ни к чему. Я полагал, ты чуточку умней, но,
выходит, ошибся.
- Напрасно ты так думаешь. Будь в моих руках ключ, я бы сама могла
вести игру! - возражает она. - Мой ключ, твой замок, но я бы сама стала
вертеть делами.
- Тебе никогда не придется вести игру, дорогая. Это не бридж и не
торговля трубками. И хотя ты не любишь, чтобы тобой командовали, в твоих
интересах не лезть на рожон, а слушаться меня, если ты действительно
намерена добраться до брильянтов.
Несмотря на одолевающую меня дремоту, мой голос звучит довольно
внушительно, и спутница какое-то время размышляет над только что
сказанным.
- Хорошо, Пьер, но имей в виду: если ты дерзнешь поставить мне подножку
у финиша, я тебя убью!
- Нечего меня пугать, - с трудом бормочу я, так как меня окончательно
разморило. - Я же знаю, что ты этого не сделаешь. Ты питаешь ко мне
слабость.
- В самом деле, едва ли я отважусь на такое, - признается она. - Нет, у
твоей Флоры не хватит сил тебя убить... - И, чтобы окончательно успокоить
меня, добавляет: - Бруннер тебя убьет.
10
Флора высадила меня у кафе близ Ост-ринга и дальше поехала одна. В
смысле конспирации наше расставание не имеет особого значения, но сейчас
мне не хватает только скандала Розмари.
Не столько отдохнув, сколько одурев от дорожной дремоты, я иду к вилле,
но при первом же повороте вижу зеленый "бьюик" американца, стоящий у
аллеи.
- Прямо здесь вас пристукнуть, Лоран, или для вас предпочтительней,
чтобы казнь была совершена в более укромном месте? - любезно спрашивает
Ральф, высовывая голову наружу.
Безвкусная идея относительно того, чтоб меня пристукнуть, похоже,
становится все более популярной.
- Не забывайте, между нами существует соглашение, - напоминаю я.
- Только вы нарушили его.
- Вы плохо информированы. Я просто съездил с Розмари к ее Граберу...
- Знаю.
- И пока я ждал ее внизу, в холле, на меня вдруг налетела Флора.
Налетела, словно тайфун, и унесла меня...
- И в течение всего дня швыряла вас туда-сюда, словно беспомощный лист,
сорванный с дерева...
- Ну, не совсем беспомощный. Мне кажется, я кое-что сумел сделать. А
что касается Флоры, то это правда, в течение всего дня так и не смог от
нее избавиться.
- И это мне известно, - кивает Бэнтон. - Я видел, как вы вылезали из ее
машины. Что же вам удалось сделать?
- Прямо здесь, посреди дороги, будем продолжать разговор? - спрашиваю я
с нескрываемым упреком, не мысля дальнейшего существования без чашки кофе.
Американец вылезает из "бьюика", и мы идем в ближайшее кафе, гордость
этого района. Здесь и в самом деле очень уютно, но мы располагаемся
снаружи, на террасе, откуда можно наблюдать шумный бульвар с идущими от
центра и уходящими обратно трамваями, а повыше - зеленые холмы, на которых
ютятся виллы.
- Пожалуй, уже этой ночью мы сможем закончить операцию и поставить
точку на нашей сделке, - говорю я, допивая вторую чашку кофе.
- Как понять это ваше "пожалуй"? - поднимает Ральф свои меланхоличные
глаза.
- Я хочу сказать, если эти женщины не будут чудить.
- Зависит от нас. Если мы им не позволим чудить, они не будут. Скажите
сперва, что вы намерены делать. А уж потом будем составлять план.
- А по-моему, будет лучше, если мы составим партию в бридж, - как бы в
шутку говорю я. И в общих чертах излагаю свой проект. Ральф молча слушает,
должно быть, лихорадочно соображает, не таится ли в этом проекте
какое-нибудь местечко, на котором он может поскользнуться. Потом заявляет:
- Я согласен. И нечего зря время терять. Через полчаса приходите вы с
Розмари, а о Флоре я сам позабочусь.
- Наконец-то! - восклицает моя квартирантка, когда я вхожу в наш холл с
обоями, успокаивающими нервы.
- Вам бы не мешало приготовиться, милая. Через полчаса нас ждет Бэнтон.
- Зачем? Чтобы нас ликвидировать?
- Пока что в программе отсутствует такой пункт. Скорее всего, нас ждет
обычный бридж.
Розмари встает со своего любимого места на диване, где весь вечер,
наверное, сходила с ума, но, прежде чем отправиться в спальню, все же
спрашивает:
- А вы справились со своим делом?
- Думаю, что да. Хотя и не совсем.
- Почему не совсем?
- Потому что столкнулся с Флорой.
- Столкновение произошло случайно или по предварительной
договоренности? - мерит меня взглядом Розмари.
- Ни то ни другое: она выслеживала нас, значит - не случайно. Но мы с
нею об этом не договаривались, как вы себе вообразили с вашей невероятной
мнительностью.
- Эта женщина просто бесит меня своим нахальством!
- Ревнуйте, - подогреваю я ее. - Мне это доставляет удовольствие.
- Ревновать?.. Единственное, чего я боюсь, - это как бы она в последний
момент не увела брильянты.
- Едва ли это возможно. Конечно, я не пророк, но едва ли. Мне кажется,
шансы преимущественно на вашей стороне.
- Шансы - это одно, а конечный результат - другое. Вы знаете, что у
меня вся надежда на вас.
- Знаю, знаю. Но вы все же поторапливайтесь. И когда она приступает за
дверью к сложной процедуре одевания, я спрашиваю:
- А как там ваша подруга Виолета?
- Нет ее. Исчезла, - слышится из соседней комнаты голос Розмари.
- То есть как исчезла?
- Да вот, когда я к трем часам вернулась домой, схожу-ка, думаю,
проведаю ее, хотя она того не стоит. Оказывается, ее нет. Соседи говорят,
будто она еще рано утром укатила куда-то на своем "рено".
Иду на кухню и выглядываю в окно. В соседней вилле темно.
Обстоятельство, не предусмотренное в моем плане. Будем надеяться, что это
несущественно.
Полчаса спустя Тим или Том вводит нас в покои американца. Хотя одного
из них я не так давно дубасил, но по-прежнему не могу их различить. В
холле вместе с хозяином нас встречает и Флора.
- О дорогая, это прелестное платьице делает вас совсем эфирной, -
восклицает она при виде Розмари.
Что на их змеином языке означает "драной кошкой".
- А ваш строгий костюм удивительно подчеркивает достоинства вашей
фигуры.
Что на том же змеином языке означает "вашу непомерную тучность".
Делая вид, что не слышит, Флора обращается ко мне:
- Пьер, мой мальчик, я вас так давно не видела...
"Целый час", - мысленно отвечаю я.
- Пожалуй, нам не стоит терять время, - произносит Ральф и, покинув
кресло, направляется к уже приготовленному игральному столу.
Мы следуем его примеру; игра сразу входит в привычный спокойный ритм и
развивается в традиционном направлении - я проигрываю. Но и американец
тоже проигрывает - быть может, в силу того, что голова его слишком занята
другими мыслями, а может, просто потому, что он подыгрывает мне, сидя
напротив меня.
- Ничего, зато нам в любви повезет, - успокаивает он себя со
свойственным ему остроумием патриархальных времен, отчего на лицах у обеих
дам одновременно появляются иронические полуусмешки.
В это время входит Тим или Том и докладывает, что кто-то спрашивает по
телефону мосье Лорана.
- Кто это может быть? - Я стараюсь придать себе озадаченный вид,
поскольку неожиданный звонок предусмотрен моим планом.
- В самом деле, кто бы это мог быть? - явно тревожится Ральф, бросив в
мою сторону подозрительный взгляд.
Встав из-за стола, я иду по коридору к двери кабинета и слышу позади
ожидаемую реплику американца:
- Минуточку, я сейчас!..
Американец должен выступать в роли человека, терзаемого недоверием.
Итак, забыв о телефоне, мы выходим через заднюю дверь на улицу и
торопимся к стоящей в отдалении машине Бэнтона. Садимся рядом, за рулем
Ральф, он трогается, стараясь особенно не газовать. Тиму или Тому поручено
некоторое время спустя сказать дамам, что меня спешно вызвал какой-то
мосье Бенато и что хозяин, со свойственной ему мнительностью, решил
сопроводить меня.
Отныне ситуацию в вилле Бэнтона целиком будут определять дамы. Пока у
них не иссякнет терпение ждать, им будет казаться, что они в гостях, но,
как только захотят уйти, им станет ясно, что они пленницы. Как мне
доказывал Бэнтон, Том или Тим при всей их хрупкости не такие уж
беспомощные.
- Виолета исчезла еще с утра, - сообщаю я, когда мы проезжаем мимо
виллы Горанова.
- Какое это имеет значение?
- Никакого, если она при своей наивности не встрянет...
- Если встрянет, шуганем, - небрежно роняет Бэнтон.
Выезжаем на шоссе, идущее к Лозанне, и стремительно мчим в унылом свете
люминесцента, от которого человека охватывает мировая скорбь. И молчим,
потому что все, что мы могли сказать друг другу, уже сказано. Движение в
эту пору небольшое, и светлая лента шоссе стремительно летит навстречу
между плотными стенами мрака. В какой-то момент позади "бьюика", на
почтительном расстоянии, обнаруживаются мощные фары, и это дает мне повод
нарушить тишину:
- Надеюсь, за нами не тащится хвостом ваш сегодняшний "ситроен" или
что-нибудь другое в этом роде?..
- Я же вас заверил, что ничего такого не будет, - сухо возражает
Бэнтон.
- Потому что стоит только вмешаться кому-то постороннему, и вся
операция полетит к чертям.
- Вы начинаете повторяться, дорогой, - замечает американец. Но и он
тоже повторяется, спрашивая недоверчиво: - А где гарантия, что вы не
завлечете меня в ловушку?
- Не становитесь смешным. Какая ловушка? Здесь, в этой стране, скорее я
в ваших руках, чем вы в моих.
Фары позади постепенно к нам приближаются, и наконец машина выходит
вперед. Неизвестный нам "мерседес" с неизвестной женщиной за рулем.
Женщина пожилая, не то что "наши". Видимо, Ральф сознательно сбавил
скорость, чтобы пропустить эту машину.
- Вы мне так и не сказали, до какого места мы едем, - подает голос
американец спустя какое-то время.
- Вам это ни к чему. Иначе у вас мог бы появиться соблазн направить
туда кого-нибудь из своих людей и этим все испортить.
- Мне в голову не приходила подобная мысль, - врет он самым
беззастенчивым образом. - Я не настолько беззащитен, чтобы нуждаться в
охране.
- Верю. Но если бы и не верил, ваш оттопырившийся справа пиджак
запросто убедил бы меня, что я не прав. Впрочем, вы, по-моему, совершенно
напрасно обременили себя этим утюгом.
- Возможно, - отвечает Ральф. - В сущности, моя работа - проверять
бумаги и считать банкноты, а не стрелять.
- Очевидно, вы говорите лишь о своей воображаемой работе в банке?
- В банке, в другом ли месте, но моя работа сугубо канцелярская.
Однако, прежде чем стать канцеляристом, я испробовал и многое другое. Так
что не путайте меня с Кенигом: вы рискуете ошибиться.
- Мне в голову не приходила подобная мысль, - уверяю его в свою
очередь. - Напротив, я рассчитываю на ваш профессионализм. Потому что,
если вы профессионал, едва ли вы станете делать глупости, на которые
способен иной любитель, - глупости, которые могут все испортить.
Конечно, я далек от того, чтобы слепо доверяться американцу. Мне даже
думается, что "бьюик" оснащен микроаппаратурой, посылающей в эфир свои
"пиу-пиу" и направляющей на расстоянии вслед за нами какой-нибудь
"ситроен". И ничего удивительного, если те, в "ситроене", поддерживают
связь с оставшимися в вилле - к примеру, с Тимом или Томом, готовыми при
необходимости подослать подкрепление. Но если верить в искренность Ральфа
нельзя, то сомневаться в его корыстолюбии не приходится. А это значит, что
по крайней мере в момент совершения сделки у нас не должно быть
свидетелей. Чтобы все получилось как надо, у начальства Бэнтона не должно
возникать никаких сомнений.
Начиная с этого момента, риск, конечно, возрастает. Бэнтону ничего не
стоит отпустить меня на все четыре стороны: я исчезаю с документами, не
имеющими особого значения, и оставляю его в покое. Но на такое великодушие
с его стороны рассчитывать не приходится. Трудно себе представить и другое
- что у него хватит глупости передать меня в руки своего начальства. Он
просто-напросто ликвидирует меня, чтобы раз и навсегда избавиться от
свидетеля.
- Так в котором часу ваши люди должны вступить в действие? - спрашиваю,
лишь бы не молчать.
- Вы становитесь просто невыносимым, Лоран, - тихо отвечает Бэнтон.
- Я ведь говорил: в считанные секунды тайник нам не открыть. И нам с
вами будет одинаково неудобно, если ваши люди раньше времени начнут совать
нос...
- Вы становитесь просто невыносимым, - повторяет американец. - Можете
быть уверены, никто не станет совать свой нос, и никто не сможет нам
помешать.
Остальную часть пути едем молча. Только при въезде в Лозанну Ральф
спрашивает:
- Теперь куда?
- К вокзалу.
- Если вы сразу назовете адрес, мне будет легче ориентироваться.
- Я не могу назвать вам то, чего сам не знаю. У меня есть только
зрительные представления, где это может быть.
В действительности все наоборот: у меня нет никаких зрительных
представлений, но я довольно точно ориентировал себя по карте. У вокзала я
говорю ему:
- Сворачивайте вниз, проезжайте под мостом, затем опять вправо.
И лишь после правого поворота я даю следующее указание, потом -
следующее. И так далее. Я сознательно усложняю маршрут, даже рискуя
заблудиться. Наконец "бьюик" втискивается в узкий проход между каким-то
высоким зданием и каменной оградой.
- Это здесь? - подозрительно спрашивает Ральф.
- В двух шагах отсюда, - успокаиваю я его. Дальше мы идем пешком, и мои
"два шага" несколько растянулись.
- Вы меня разыгрываете, дорогой, - не выдерживает Ральф.
- Какой мне резон вас разыгрывать? Хотя я тоже имею право на какие-то
предохранительные меры. Кому охота умирать в мои годы?
Наконец подходим к небольшой массивной постройке, не очень выделяющейся
среди деревьев, на пологом склоне, спускающемся к озеру.
- Вот здесь, - сообщаю я.
- Вы и в самом деле разыграли меня. На машине мы могли подъехать в
считанные секунды.
- Обойдем здание с этой стороны, - предлагаю я, не слушая его.
Оказывается, помещение у входа освещено.
- Видали? - удивляется Бэнтон, глядя на светящиеся окна.
- Говорил же я, что Виолета способна выкинуть какой-нибудь фортель!
- Тем хуже для нее, - бросает мой спутник и направляется к двери.
- Постойте, так не годится, - останавливаю я его. - Уж не собираетесь
ли вы с нею разделаться?
- Зачем? Скрутим ее, сунем что-нибудь в рот.
- Оставьте ваши бандитские приемы. Я сам все сделаю. Прибегнуть к
сильным средствам никогда не поздно.
- Ладно, Лоран, действуйте, - неохотно уступает Ральф.
Я жму на кнопку звонка достаточно сильно, чтобы разбудить хозяйку, если
она уснула. Немного погодя изнутри доносится голос Виолеты, слишком
слабый, чтобы можно было что-то понять. Надавливаю на ручку, дверь
открывается. Справа в коридоре вторая дверь, ведущая в освещенное
помещение, гостеприимно распахнута, и мы входим в комнату.
Виолета лежит на диване под пестрым одеялом, она встречает нас
анемичной улыбкой:
- А, мосье Лоран!
Затем ее взгляд останавливается на американце, и улыбка сменяется
недоумением.
- Наш сосед, господин Бэнтон, - спешу его представить. - Он меня привез
на своей машине. - И добавляю: - Вы нас напугали, Виолета. Мы уже кинулись
вас разыскивать в полицейских участках. Раздобыли ваш здешний адрес.
Подумали было, что с вами бог знает что случилось...
- Случилось, - кивает девушка. Она резким движением отбрасывает одеяло,
и мы видим, что ее нога в гипсе.
- Что произошло?.. Как?.. - изумляюсь я. Она смотрит на меня
страдальческим взглядом и, не обращая внимания на Ральфа, начинает устало
объяснять:
- Сегодня утром меня чуть было не раздавили в моей собственной машине.
И столкновение было не случайным. Я на все махнула рукой, только бы меня
оставили в покое.
- Кто именно?
- Не знаю... Все...
- И вы здесь лежите в полном одиночестве? - пробую переменить тему
после неловкого молчания.
- Вовсе нет. Обо мне заботится моя подруга, я говорила вам о ней. Она
живет рядом. - Тут Виолета вспоминает об обязанностях хозяйки: - Садитесь!
Я не в состоянии вас угостить, но вы можете сами за собой поухаживать.
Бутылки в гостиной...
- Не беспокойтесь, - говорю я, садясь. Ральф продолжает стоять у двери,
чтобы пощадить свой костюм хоть после того, как столько времени мял его в
машине. Он многозначительно посматривает в мою сторону - мол, до каких пор
будем терять время. Я и сам не склонен медлить: каждая потерянная минута
приближает момент вероятного вторжения сюда людей Бэнтона - им придется
основательно попотеть, пока они отыщут это место, но в конце концов они
его все же найдут.
- Господин Бэнтон прослышал, что вы собираетесь продать эту виллу и
оставить себе ту, что в Берне, - пробую я закинуть удочку.
- Возможно... - невнятно отвечает Виолета. - Я еще окончательно не
решила, но может быть...
- Он привез меня, чтобы, воспользовавшись случаем, хотя бы бегло
осмотреть дом. Ведь мы не предполагали, что застанем вас в таком
состоянии.
- Да бог с вами... - роняет хозяйка. - Я, как видите, еще не на
смертном одре. И если у господина Бэнтона есть желание... Жаль, что я не
могу его сопровождать.
- Не беспокойтесь, мадемуазель, - нарушает молчание Бэнтон. - Нам
хотелось бы получить какое-то представление... Я не хотел бы вам
досаждать.
- Чем вы мне досаждаете? Боюсь только, комнаты далеко не в образцовом
состоянии, но если вы хотите бегло осмотреть...
Мы выходим в коридор, минуем две другие комнаты и попадаем в служебное
помещение. Дверь в подвал открыта, и мы обнаруживаем идущую вниз бетонную
лестницу. Я нащупываю выключатель. Хорошо, если там есть свет. В этих
старых подвалах не всегда догадываются ввернуть лампочку. К счастью, тут
все нормально. Спустившись вниз, мы оказываемся в просторном бетонном
помещении, совершенно пустом, если не считать отопительного устройства в
одном углу. Интересующая нас стена, вероятно, напротив. Гладкая
железобетонная стена, на которой сохранились следы опалубки - никаких тебе
ниш, только в одном нижнем углу сквозь узкое отверстие пропущены две
трубы, снабженные кранами.
Отвинтив круглую ручку одного из кранов, я сую в образовавшееся
отверстие авторучку. Ничего. Отвинчиваю другую и повторяю операцию.
Раздается слабый щелчок, и бетонная стена медленно и бесшумно отодвигается
в сторону, открывая вход в бункер.
Мы входим. Ральф нащупывает выключатель, и помещение заполняется
тусклым красноватым светом - чересчур слабая лампочка. Свет хотя и
тусклый, но его вполне достаточно, чтобы в глубине бункера разглядеть
внушительную стальную дверь сейфа, встроенного в стену.
Я с интересом наблюдаю краешком глаза за поведением американца.
Характер тут сказывается или выучка, но лицо его сохраняет совершенно
спокойное выражение.
- Давайте ключ, Лоран.
- Сперва негативы, Бэнтон.
Он запускает в карман руку, достает миниатюрную кассетку и подает мне.
- Надеюсь, здесь засняты не старые газеты...
- Можете проверить.
Я проверяю с помощью увеличительного устройства, потом прячу негативы и
достаю ключ.
- Вместе с копиями, - напоминает Бэнтон. Передаю и копии.
Американец идет в глубь бункера и, заметив, что я следую за ним по
пятам, предупреждает:
- Смотреть можете, но руками не трогать. Сунув ключ в замок, он дважды
поворачивает его и без особых затруднений открывает тяжелую дверь.
Внутренность сейфа достаточно освещена, чтобы мы могли увидеть стоящие там
два небольших чемоданчика. На каждой полке по чемоданчику, и ничего
больше.
В этот момент я слышу какое-то едва уловимое щелканье позади нас.
Оборачиваюсь и глазам своим не верю: бетонная стена медленно возвращается
на исходную позицию, и мы оказываемся заживо погребенными. Перед тем как
ей окончательно закрыться, я вижу в просвете худенькую фигуру беспомощной
Виолеты, прочно стоящей на обеих ногах, без малейших следов гипсовой
повязки. Взгляд американца тоже обращен в ту сторону. У нас на глазах
бетонный бункер неожиданно превратился в нашу гробницу.
Я приближаюсь к злополучной стене. Не затем, конечно, чтобы отодвинуть
ее руками, а в надежде найти какой-нибудь рычаг, который, возможно,
позволил бы изнутри привести ее в действие. Увы, ничего подобного я не
нахожу. Манипулировать можно лишь с внешней стороны.
- Это вы виноваты, Лоран, - бормочет американец, бессильно прислонясь к
стене и не считаясь с тем, что она вся покрыта толстым слоем пыли. - Если
бы мы связали ее покрепче и сунули в ее лживый рот какую-нибудь тряпку, мы
бы теперь не знали забот.
Он замолкает, сознавая всю бессмысленность своих упреков, и теперь уже
без всякого желания снова возвращается к стальной кассе.
- Давайте хоть посмотрим, что там в них. Тем более что времени у нас
много. Вполне достаточно. Пока не кончится кислород и пока мы не подохнем
тут от удушья.
Ральф вытаскивает один из чемоданчиков, ставит на бетонный пол и
открывает. Я не приближаюсь, поскольку и отсюда нетрудно разглядеть
содержимое: разные изделия из золота, золотые украшения, монеты - словом,
вещи, какие каждый обыватель обычно хранит в самом укромном месте, только
тут их много, очень много.
Наскоро порывшись в этой сокровищнице, американец приходит к
заключению:
- Брильянтов нет...
- Неужто вам этого мало?
- В данный момент в создавшейся ситуации этого мне больше чем
достаточно, - отвечает Ральф. - Но брильянтов нет...
Он небрежно отодвигает ногой чемоданчик и вытаскивает другой. Та же
картина: безделушки из желтого металла, от которого так мало проку, но
который люди привыкли считать таким драгоценным. Плюс несколько дорогих
украшений в бархатных и кожаных коробочках. Но в одной из них не просто
украшения.
- Брильянты!..
Голос американца полон меланхолии - мне кажется, он предпочел бы вовсе
не находить их. Потому что теперь, когда он их нашел, ловушка, в которой
мы оказались, вероятно, представляется ему еще более чудовищной и
зловещей.
Я подхожу ближе: надо бы и мне взглянуть на эти пресловутые брильянты.
Тем более что, как говорит Ральф, времени у нас много. Более чем
достаточно.
Камни лежат на темном бархате и, хотя освещение плохое, при малейшем
движении искрятся всеми цветами радуги.
- Они и в самом деле исключительные, - констатирует Бэнтон.
Закрыв коробочку, он порывается сунуть ее в карман, обнаруживая этим
жестом древний рефлекс собственника. Но потом все же небрежно бросает ее
обратно в чемоданчик.
- Как, по-вашему, какой толщины может быть этот бетон? - спрашивает он,
осматривая стены.
- Не менее одного метра. А потолок наверняка около двух. Передвижная
стена, конечно, намного тоньше - какие-то полметра, сущий пустяк.
- Словом, ори, пока не лопнешь, и никто тебя не услышит, - обобщает
Ральф.
- А кто бы обратил внимание на ваш ор? Милосердная Виолета, запершая
нас, чтобы мы тут сгнили и чтобы потом свободно распорядиться наследством?
Или ваши люди, которые - прошу прощения, Бэнтон, - до такой степени глупы,
что, увидев пустой подвал, тут же уедут, довольные своей
наблюдательностью.
- Оставим это. Скажите лучше, на сколько времени нам хватит воздуха?
Он снова осматривает оценивающим взглядом помещение. Бункер напоминает
комнату размером примерно четыре на четыре. Для убежища вполне достаточно,
но если судить о нем как о резервуаре воздуха, то это, конечно, мизер.
Во-первых, высота потолка - метра два, не более. Во-вторых, это помещение,
вероятно, очень давно не открывалось, воздух застоялся, и если в нем все
же есть немного кислорода, то лишь благодаря тому, что непродолжительное
время стена была отодвинута. Если кислород и проник сюда, то в плачевно
малой дозе.
- Проблемы удушья меня никогда не занимали, - признаюсь я. - Но,
учитывая жалкую кубатуру этой дыры и тот факт, что в воздухе и сейчас
кислород почти отсутствует, нетрудно предсказать, что уже через несколько
часов мы будем дышать окисью углерода собственного производства. Так что и
за остальным дело не станет.
Ральф стоит, опершись спиной о стену, больше не заботясь о том, что
испачкает костюм, и вдруг начинает медленно сползать на пол. Первое время
мне кажется, что он поддался малодушию. По крайней мере до тех пор, пока я
не услышал его смех. Совсем негромкий и невеселый смех, но от этого смеха
у него трясутся плечи, и сдержать его он не в состоянии. Наконец взрывы
мрачного веселья становятся все более редкими и к Ральфу возвращается дар
речи:
- Ха-ха... Вы только подумайте, Лоран... Я побывал в Гвинее и
Гватемале, в Панаме и Конго. Я побывал там, где стреляют из-за угла,
убивают не моргнув глазом... Верно, стрельба - не моя стихия, я уже
говорил... Моя специальность - проверять и оплачивать счета, но я столько
раз рисковал собственной шкурой и был на волосок от смерти... и всякий раз
мне удавалось уцелеть. Да, после всех испытаний я уцелел, чтобы оказаться
здесь, в этом городе... Ха-ха... чтобы какая-то дурочка, жалкая
гимназистка из числа этих, недоразвитых, ха-ха, порешила меня...
Он замолкает, словно его вконец истощил приступ странного веселья, от
которого мурашки бегут по коже, и постепенно к нему возвращается привычная
флегматичность.
- Все же не так уж плохо умереть в двух шагах от этих брильянтов, -
бросаю я.
- Брильянты исключительные!.. - машинально произносит Бэнтон.
- Чистый углерод, - добавляю я.
- Мы с вами тоже не что иное, как набор химических элементов, -
замечает американец. - Все зависит в конечном счете от структуры и
соотношения.
- Чистый углевод, - повторяю.
- Пусть будет так. Но за этим углеродом скрываются горы долларов.
- А как бы вы их использовали?
- Откуда я знаю? Как-нибудь использовал бы, будь у меня возможность
унести ноги и скрыться в неизвестном направлении. Но я профессионал и
прекрасно понимаю, что это невозможно, а если бы даже оказалось возможным,
то пришлось бы до конца своих дней жить в непрестанном страхе - нет,
помилуй бог. Такова система, Лоран. Однажды попав в нее, выйти не пытайся.
- Тогда зачем они вам, эти камни?
- Просто так: поместить в сейф в каком-нибудь банке. Все-таки какая-то
гарантия...
- Гарантия чего?
- Да отстаньте вы с вашими вопросами, - бормочет Ральф. - Надоели вы
мне.
- Надо же находить способ убить время, Бэнтон. Если мы сможем убить
время, все окажется легче...
- Я не против. Убивайте. Только не так. Не этими идиотскими вопросами.
Попробуйте ходить на руках. Или свистеть - меня это будет меньше
нервировать. Или спойте что-нибудь...
- А ведь иные в этот час поют... И играют... Оркестр в "Мокамбо" еще не
выбился из сил...
- Да, играют, и поют, и наливаются шампанским, распутничают, занимаются
групповым сексом, обжираются мясом, заливая его бургундским. Треплются о
том, где лучше провести отпуск, на Багамских островах или на Бермудах... -
неторопливо излагает он, как бы припоминая, чем еще могут заниматься люди.
- А вот грязную работу предоставляют Бэнтону и ему подобным, и то, что
Бэнтона этой ночью заметут либо он сам задохнется в каком-то подвале в
собственных испарениях... никакого значения не имеет, это заранее
предусмотрено, как неизбежная утруска, словом, это в порядке вещей, об
этом даже не принято думать...
Он замолкает, словно желая перевести дух, и я тоже пытаюсь перевести
дух - мне не хватает воздуха, или я воображаю, что не хватает. Я чувствую,
как в голове снова начинается та отвратительная боль, с которой я
проснулся под вечер в отеле "Терминюс".
Под вечер в отеле "Терминюс" - сейчас все это мне кажется чем-то очень
далеким, почти забытым, чем-то из Ветхого завета... И Флора, и мосье
Арон...
Проходит время. Может, час, а может, больше. Не желаю смотреть на часы.
К чему на них смотреть, когда знаешь, что тебе больше нечего ждать,
кроме... И мы молчим, каждый расслабился, каждый занят своими мыслями или
пытается прогнать их.
- Вот почему мне бы хотелось унести ноги и исчезнуть, если бы мог, -
слышится снова тихий голос Ральфа, совсем тихий, потому что Ральф, в
сущности, говорит сам себе, а не мне. - Это было бы наиболее логичным.
Меня ведь всю жизнь этому учили, это было стимулом: преуспевать, двигаться
вперед. Ради чего? Чтобы иметь большее жалованье, больше денег. А раз так,
раз ты нащупал наконец эти деньги, целые горы денег, почему не набить ими
до отказа мешок и не податься куда заблагорассудится...
- И все-таки вы бы этого не сделали, - встреваю я совершенно
машинально, так как мне уже не хочется разговаривать, не хочется ничего.
- Ну конечно, потому что существует и другое: воспитание, дрессировка.
Мне все время внушали, что наша разведка - это величайшее установление,
вам тоже, наверно, говорили что-нибудь в этом роде. Мне доказывали, что
деньги - великое благо, и я поверил. Вам говорили, что брильянты - это
всего лишь чистый углерод, и вы поверили. С чего же вы взяли, что вы выше
меня, если вы такая же обезьяна, как и я?
- Однако совсем не безразлично, во что человек поверил, - возражаю я
равнодушно.
- Абсолютно безразлично... Все - чистейшая ложь. Или, если угодно,
удобная ложь. А что из того, что одна из них поменьше, а другая побольше?
Я - один. Так же как и вы. Каждый из нас сам по себе... Каждый из нас,
жалкий идиот, поверил, что это не так, ему это вдолбили с корыстной
целью...
Он прекращает рассуждения, а может, продолжает, но только про себя, для
него это все равно, поскольку - хотя и упоминает мое имя - обращается он
все время к себе. Если бы он провел день, как я, с мучительной головной
болью, если бы какая-нибудь Флора раздавила ему в рот ампулку жидкого
газа, у него наверняка пропало бы желание рассуждать, как оно пропало у
меня, и единственное, что я стараюсь сейчас делать, - это не думать о том,
что мне уже не хватает воздуха; от такого ощущения немудрено, если начнешь
царапать ногтями стену, царапать себе грудь и вообще царапаться.
- И все из-за женщин... - слышу после продолжительного молчания голос
Ральфа. - В своих устремлениях женщина - необузданное существо,
предсказать ее поступки невозможно.
- Так же как и поступки мужчины, - произношу я, едва слыша собственный
голос.
- Вовсе нет. У мужчины есть какая-то система. А раз есть система, ее
можно расшифровать... Тут себя чувствуешь уверенней: есть система, есть за
что уцепиться. Другое дело женщина... Вы сами как-то сказали, что Флора
налетела на вас, как тайфун. А ведь это истинная правда: женщины - это
стихия, ураган. И не случайно тайфуны всегда носят женские имена: Клео,
Фифи, Флора... Ох, эта мне Флора!.. Тайфуны с ласковыми именами...
Налетают и все опрокидывают вверх дном...
- Вы уверены? Мы с Розмари жили довольно спокойно... по крайней мере до
определенного времени.
- Вполне естественно. В центре урагана погода всегда спокойная.
Безоблачная и тихая. Зато попробуйте стать на его пути... Знаю я, что это
такое - ураганы. Рассказывал же: Гватемала.
- Может быть, вам хорошо знакомы ураганы, но у меня создается
впечатление, что женщин вы не знаете, - замечаю я опять же после долгого
перерыва - Ральф, наверно, уже успел забыть, о чем шла речь.
- И женщин знаю, - нудит американец, как свойственно пьяному или
засыпающему человеку. - Потому я с ними и не якшаюсь, если вы это имеете в
виду... Никогда не якшаюсь. Просто прихожу и плачу... и ухожу с
облегчением и с тем чувством отвращения, которое позволяет не думать о них
какое-то время...
Он умолкает, совсем замерев там, у стены, куда сполз в тихом
истерическом смехе, давно это было, прошли часы, а может, и годы. Потом,
по прошествии еще нескольких часов или лет, мучительно изрекает:
- Женщины хороши только на страницах журналов, Лоран... Журналов для
подрастающих онанистов... Тех журналов, где можно увидеть множество
проституток после режиссуры опытного порнографа... А в обыденной жизни их
амбиции и страсти... Нет, не говорите мне... Тайфуны с ласковыми
именами...
Затем опять, после того как миновали часы или минуты, я слышу его
голос, какой-то очень далекий:
- Впрочем, вы с полным основанием выгораживаете их... этих женщин. Не
будь их... я бы вас давно вынюхал и обезвредил.
- Каким образом? - спрашиваю я, еле разжимая зубы.
- Самым радикальным... Я вас уважаю, Лоран... самым радикальным. По
отношению к человеку вашего ранга... полумеры оскорбительны...
И мы продолжаем отдавать концы, каждый у подножия своей стены, каждый
на своем лобном месте.
- И вот на тебе... взаимно обезвредили друг друга... в этом бункере...
в этой нашей общей гробнице... И вам, должно быть, противно, что
приходится умирать рядом с таким... как я.
- Почему? На поле боя враги часто погибают рядом...
- Да, верно... погибают рядом... Но хоронить их вместе не хоронят... А
нам выпало остаться в братской могиле... в братской могиле шпионов...
В сущности, именно тут твое место, говорю я, правда не вслух, потому
что у меня нет сил говорить вслух. В этом бункере времен войны. В бункере,
который сохранился, хотя война уже далеко позади... В сущности, нам обоим
здесь место, оставшимся от войны, для которых война никогда не
кончалась... И нечему тут удивляться, что мы оказались вместе, Ральф... И
нечего прикидываться дураком... потому что ты прекрасно знаешь, что она
совсем иная, эта наша война, не похожая на ту, с окопами и огневыми
позициями... это совсем другая война, и каждый находится в тылу
противника, и у каждого в тылу имеется свой противник... и пока она
продолжается, нам придется иметь дело друг с другом, нам или другим таким,
как мы... потому что противник без противника немыслим... потому что мы
порождаем друг друга, и, не будь одного, пропала бы нужда в другом, мы
соприкасаемся друг с другом, как день и ночь, как свет и мрак...
Свет, да... Только он уже заметно слабее... Он исчезает. Наверно,
спускаются сумерки. И я удивляюсь, до каких же пор нам сидеть в этом
мраке, неужели никто не догадается включить свет.
Мы с Бориславом притихли каждый в своем кресле под зеленым фикусом,
верхушка которого уже касается потолка этого кабинета. На диване,
разумеется, восседает мой бывший начальник, в моем представлении он всегда
был немного педант, так же как он всегда придерживался мнения, что я
немного авантюрист. А вот у генерала другая особенность, он не любитель
официальных заседаний. Вот и сейчас он меряет неторопливыми шагами ковер и
задумчиво останавливается то здесь, то там.
- Это не первый случай, - сухо произносит мой бывший начальник, так как
ему первому предоставлено слово. - Боев с задачей справится, и неплохо,
преодолеет все трудные этапы, и наконец, когда пора поставить точку, он,
вместо того чтобы поставить точку, обязательно полезет в западню... Это не
первый случай...
- В западню угодить немудрено, - проявляет нетерпение Борислав. - Если
бы в жизни все было как на бумаге, этого бы, конечно, не случилось...
- Как бывает в жизни, не вы один знаете, - спокойно отвечает мой бывший
начальник. - Мы тоже выросли не в канцеляриях... Хорошо начертанный на
бумаге план можно так же хорошо выполнить. Особенно если этим займется
такой опытный работник, как Боев. Если, конечно, вовремя сумеет подавить в
себе склонность к авантюризму...
- Какой еще авантюризм? - снова вторгается Борислав вопреки
установленному порядку. - Разве это авантюризм?
- Ты пока помолчи, - тихо говорит генерал. - Не прерывай человека.
- Пускай, - произносит мой бывший начальник. - Меня это не смущает.
Только ему надо быть более объективным. - Он окидывает моего друга острым
холодным взглядом и продолжает: - А как иначе назвать весь этот торг с
американцем? И зачем, собственно, он ему понадобился, этот торг? Чего ради
ему надо было соваться в этот бункер?
- Разве не ясно: чтобы пополнить досье. Чтобы добраться до последнего
недостающего куска, - отвечает Борислав.
- Данные, содержащиеся в этом куске, не настолько важны, чтобы ставить
на карту свою жизнь. Их можно было получить и в ходе следствия.
- Да, но, возможно, не все, а сколько маеты, сколько времени потратили
бы!
- Но не рисковать жизнью, - спокойно возражает бывший шеф.
- В конце концов он рисковал собственной жизнью... - кипятится
Борислав, проглотив конец фразы. Я знаю, что он хотел сказать: "...а не
вашей".
- Наша жизнь принадлежит не только нам, - сухо поясняет бывший шеф.
- Верно, - соглашается Борислав. - Но что поделаешь: есть люди, которые
привыкли доводить дело до конца, выполнять задачу полностью, до последней
точки" даже если это связано с риском не вернуться.
- Не вернуться - значит не до конца выполнить задачу, - возражает мой
бывший шеф. - Или выполнить, заплатив слишком дорогую цену.
Я внимательно слушаю их, скрючившись в кресле. У меня такое чувство,
что они начинают повторяться - это нередко случается, когда возникает
спор, хотя генерал не без оснований считает, что истина рождается в споре.
Я внимательно слушаю их, и порой мне становится как-то не по себе и я
прихожу в недоумение. В самом деле, раз речь идет обо мне, то, может,
имеет смысл и у меня спросить, как я сам смотрю на вещи, а не продолжать
разговор так, словно меня здесь нет?
- Ты и впрямь немного пристрастен, Борислав, - отзывается наконец
генерал. - Нельзя закрывать глаза на то, что последнего куска досье у нас
до сих пор нет. Нет у нас его, хотя и заплатили мы за него слишком
дорого... - Он замолкает, потом говорит с каким-то упреком в голосе, но
упрекает он вроде бы не Борислава, а самого себя: - Пристрастен ты,
браток... и я тебя понимаю... Мы потеряли опытного работника... и
товарища...
И только теперь я начинаю соображать, почему мне не дают слова - потому
что я умер.
Темнеет все больше и больше, уже почти ничего не видно. Но это не
черная пелена ночи, а беспокойный сумрак неясных сновидений. И, как всегда
в такие моменты, я вижу Любо, который идет с беспечным видом своей
неторопливой походкой, слегка припадая на одну ногу.
В те времена, когда мы с ним преследовали в пограничье бандитов среди
голых каменистых холмов, Любо тяжело ранили, и хотя ему удалось выжить, он
с тех пор прихрамывает, едва заметно, но все же прихрамывает, и это стало
его неотъемлемой чертой. Он даже во сне является мне чуть прихрамывая,
хотя было бы логично предположить, что призрак не обязательно должен
строго копировать человека - он может передвигаться, не припадая на одну
ногу.
Он подходит ко мне, останавливается, но на меня не смотрит, словно это
явка и мы делаем вид, что совсем не знаем друг друга, а оказались рядом по
чистой случайности.
- Своему бывшему начальнику ты можешь говорить все что угодно, браток,
но только не мне, - бормочет Любо, почти повернувшись ко мне спиной. -
Я-то знаю, зачем ты сунулся на виллу американца, знаю и то, как ты
очутился в бункере. На виллу ты полез только ради того, чтобы выручить
моего мальчишку.
- Не болтай глупости, - говорю. - Ты же знаешь, я выполнял задачу.
- Расскажи это кому-нибудь другому, только не мне, я как-никак сам тебя
учил этому ремеслу и знаю все твои повадки. И нечего мне толковать, зачем
ты это сделал.
- Но, выручив Бояна, я тут же мог отправиться восвояси.
- В том-то и дело, что не мог. И ты это прекрасно понимал. У тебя была
возможность ретироватьс...
