Марк Блок. Апология истории
страница №2
...да, у человека, который, сидя за письменным столом, неспособен оградить//25// свой мозг от вируса современности, токсины этого вируса, того и гляди
профильтруются даже в комментарии к "Илиаде" или к "Рамаяне".
Другие ученые, напротив, справедливо полагают, что настоящее вполне
доступно научному исследованию. Но это исследование они предоставляют
дисциплинам, сильно отличающимся от тех, что имеют своим объектом прошлое.
Они, например, анализируют и пытаются понять современную экономику с помощью
наблюдений, ограниченных во времени несколькими десятилетиями. Короче, они
рассматривают эпоху, в которую живут, как отделенную от предыдущих слишком
резкими контрастами, что вынуждает их искать ее объяснения в ней самой.
Таково же инстинктивное убеждение многих просто любознательных людей.
История более или менее отдаленных периодов привлекает их только как
безобидное развлечение для ума. С одной стороны, кучка антикваров, по
какой-то мрачной склонности занимающихся сдиранием пелен с мертвых богов; с
другой, социологи, экономисты, публицисты — единственные исследователи
живого...
6. Понять настоящее с помощью прошлого.
Если приглядеться, то привилегия самопонимания, которую приписывают
настоящему, зиждется на ряде довольно странных постулатов. Прежде всего
предполагается, что условия человеческой жизни претерпели за одно-два
поколения изменение не только очень быстрое, но и тотальное, так что ни одно
мало-мальски старое учреждение, ни один традиционный аспект поведения не
избежали влияния революций в науке или технике. При этом, однако, забывают о
силе инерции, присущей множеству социальных явлений.
Человек тратит время на усовершенствования, а потом становится их более
или менее добровольным пленником. Кого из проезжавших по нашему Северу и
наблюдавших тамошний пейзаж не поражали странные контуры полей? Несмотря на
изменения, которые в течение ряда веков происходили в первоначальной схеме
земельной собственности, вид этих полос, непомерно узких и вытянутых,
разрезающих пахотную землю на несметное множество парцелл, и сегодня
повергает агронома в смущение. Затраты лишних усилий, обусловленные подобным
расположением, неудобства при эксплуатации-- факт бесспорный. Как его
объяснить? Гражданским кодексом и его неизбежными следствиями, отвечали
вечно спешащие публицисты. Измените, добавляли они, наши законы о
наследовании, и зло будет полностью уничтожено. Если бы они лучше знали
историю, если бы они к тому же лучше вникли в мышление крестьянина,
формировавшееся веками практической деятельности, они бы не считали решение
таким простым. Действительно, эта чересполосица восходит к временам столь
древним, что до сих пор ни один ученый не сумел удовлетворительно ее
объяснить; вероятно в ней больше повинны землепашцы эпохи дольменов , чем
законодатели Первой империи. Неверное определение причины здесь, как почти
всегда, мешает найти лекарство. Незнание прошлого //26// не только вредит
познанию настоящего, но ставит под угрозу всякую попытку действовать в
настоящем.
Более того. Если бы общество полностью детерминировалось лишь ближайшим
предшествующим периодом, оно, даже обладая самой гибкой структурой, при
таком резком изменении лишилось бы своего костяка; при этом надо еще
допустить, что общение между поколениями происходит, я бы сказал, как в
шествии гуськом, т. е., что дети вступают в контакт со своими предками
только через посредство родителей.
Но ведь так не бывает, даже если говорить о чисто устных контактах.
Взгляните, к примеру, на наши деревни. Условия труда заставляют отца и мать
почти весь день находиться вдали от дома, и дети воспитываются в основном
дедушками и бабушками. Итак, при каждом новом этапе формирования сознания
делается шаг вспять-- в обход поколения, являющегося главным носителем
изменений, умы наиболее податливые объединяются с наиболее отвердевшими.
Отсюда идет, несомненно, традиционализм, присущий столь многим крестьянским
обществам. Случай этот совершенно ясен. И он не единственный. Естественный
антагонизм между возрастными группами имеет место в основном между группами
смежными-- молодежь часто бывает обязана урокам стариков,-- во всяком случае
не меньше, чем урокам людей среднего 'возраста. * * *
Еще большее влияние оказывает письменность, способствуя передаче идей
поколениям, порой весьма отдаленным, т. е. по сути .поддерживая
преемственность цивилизации. Лютер, Кальвин, Лойола-- это, несомненно, люди
прошлого, люди XVI века, и историк, желающий их понять и сделать понятными
для других, прежде всего должен поместить их в среду, окунуть в умственную
атмосферу того времени, когда существовали духовные проблемы, уже,
собственно, не являющиеся нашими проблемами. Но кто решится сказать, что для
правильного понимания современного мира проникновение в суть протестантской
реформы или католической контрреформации, отделенных от нас несколькими
столетиями, менее необходимо, чем изучение многих других умственных или
эмоциональных течений, пусть даже более близких 'во времени, но и более
эфемерных?
Ошибка здесь в общем ясна, и, чтобы ее избежать, наверно, достаточно ее
сформулировать. Суть в том, что эволюцию человечества представляют как ряд
коротких и глубоких рывков, каждый из которых охватывает всего лишь
несколько человеческих жизней. Наблюдение. напротив, убеждает, что в этом
огромном континууме великие потрясения способны распространяться от самых
отдаленных молекул к ближайшим. Что мы скажем о геофизике, который,
ограничив свои расчеты километрами, решит, что влияние Луны на наш земной
шар гораздо значительней, чем влияние Солнца? Во времени, как и во
вселенной, действие какой-либо силы определяется не только расстоянием.
Наконец, можно ли считать, что среди явлений, отошедших в прошлое,
//27// именно те, которые как будто перестали управлять настоящим,--
исчезнувшие без следа верования, неудавшиеся социальные формы, отмершая
техника — бесполезны для понимания настоящего? Это означало бы забыть, что
нет истинного познания без шкалы сравнения. Конечно, при условии, что
сопоставление захватывает факты хоть и различные, но вместе с тем
родственные. Никто не станет спорить, что здесь именно такой случай.
Разумеется, мы теперь уже не считаем, что, как писал Макиавелли и так
полагали Юм или Бональд, во времени "есть по крайней мере нечто одно
неизменное — человек". Мы уже знаем, что человек также сильно изменился --
и его дух и, несомненно, даже самые тонкие механизмы его тела. Да и могло ли
быть иначе? Духовная атмосфера претерпела глубокие изменения, гигиенические
условия, питание изменились не меньше. И все же, по-видимому, в человеческой
природе и в человеческих обществах существует некий постоянный фонд. Без
этого даже имена людей и названия обществ потеряли бы свой смысл. Можем ли
мы понять этих людей, изучая их только в их реакциях на частные
обстоятельства определенного момента? Даже чтобы понять, чем они являются в
этот именно момент, данных опыта будет недостаточно. Множество возможностей,
до поры до времени мало проявляющихся, но каждый миг способных пробудиться,
множество стимулов, более или менее бессознательных, индивидуальных или
коллективных настроений останутся в тени. Данные единичного опыта всегда
бессильны для выявления его же компонентов и, следовательно, для его
истолкования.
7. Понять прошлое с помощью настоящего. Общность эпох настолько
существенна, что познавательные связи между ними и впрямь обоюдны. Незнание
прошлого неизбежно приводит к непониманию настоящего. Но, пожалуй, столь же
тщетны попытки понять прошлое, если не представляешь настоящего. Однажды я
сопровождал в Стокгольм Анри Пиренна. Едва мы прибыли в город, он сказал:
"Что мы посмотрим в первую очередь? Здесь, кажется, выстроено новое здание
ратуши. Начнем с него". Затем, как бы предупреждая мое удивление, добавил:
"Будь я антикваром, я смотрел бы только старину. Но я историк. Поэтому я
люблю жизнь". Способность к восприятию живого — поистине главное качество
историка. Пусть не вводит нас в заблуждение некая сухость стиля — этой
способностью отличались самые великие среди нас: Фюстель, Мэтланд, каждый на
свой лад (эти были более строгими), не менее, чем Мишле. И, быть может,
она-то и является тем даром фей, который невозможно приобрести, если не
получил его в колыбели. Однако ее надо непрестанно упражнять и развивать.
Каким образом? Пример этому дал сам Пиренн — постоянным контактом с
современностью. Ибо в ней, в современности, непосредственно доступен нашим
чувствам трепет человеческой жизни, для восстановления которого в старых тек
//28// стах нам требуется большое усилие воображения. Я много раз читал,.
часто сам рассказывал истории о войне и сражениях, Знал ли я действительно
— в полном смысле слова "знать",-- знал ли я нутром это жгучее отвращение,
прежде чем сам его испытал, прежде чем узнал, что означает для армии
окружение, а для народа-- поражение? Прежде чем я сам летом и осенью 1918 г.
вдохнул радостный воздух победы (надеюсь, что мне придется еще раз вдохнуть
его полной грудью, но, увы, запах его вряд ли будет таким же), знал ли я
подлинный смысл этого прекрасного слово? По правде сказать, мы сознательно
или бессознательно в конечном счете всегда заимствуем из нашего
повседневного опыта, придавая ему, где должно, известные новые нюансы, те
элементы, которые помогают нам воскресить прошлое. Самые слова, которыми мы
пользуемся для характеристики исчезнувших состояний души, отмерших
социальных форм,-- разве имели бы они для нас какой-то смысл, если бы мы
прежде не наблюдали жизнь людей? Это инстинктивное смешение гораздо разумней
заменить сознательным и контролируемым наблюдением. Думается, что великий
математик будет не менее велик, если пройдет по миру, в котором он живет, с
закрытыми глазами. Но эрудит, которому неинтересно смотреть вокруг себя на
людей, на вещи и события, вероятно, заслуживает, чтобы его, как сказал
Пиренн, назвали антикварным орудием. Ему лучше отказаться от звания
историка. * **
Не всегда, однако, дело лишь в воспитании исторической чуткости-.
Бывает, что знание настоящего в каком-то плане еще более непосредственно
помогает пониманию прошлого.
Действительно, было бы грубой ошибкой полагать, что порядок, принятый
историками в их исследованиях, непременно должен соответствовать порядку
событий. При условии, что история будет затем восстановлена в реальном своем
движении, историкам иногда выгодней начать ее читать, как говорил Мэтланд,
"наоборот". Ибо для всякого исследования естественно идти от более
известного к более темному. Конечно, далеко не всегда свидетельства
документов проясняются по мере того, как мы приближаемся к нашему времени.
Мы несравненно хуже осведомлены, например, о Х в. нашей эры, чем об эпохе
Цезаря или Августа. Однако в большинстве случаев наиболее близкие к нам
периоды совпадают с зонами относительной ясности. Добавьте, что, механически
двигаясь от дальнего к ближнему, мы всегда рискуем потерять время на
изучение начал или причин таких явлений, которые, возможно, окажутся на
поверку воображаемыми. Даже славнейшие из нас совершали порой странные
ошибки, отвергая в своей практике регрессивный метод тогда и там, где он был
нужен. Фюстель де Куланж сосредоточился на "истоках" феодальных учреждений,
о которых он, боюсь, имел довольно смутное представление, и на зачатках
серважа, который он, зная лишь из вторых рук, видел в совершенно ложном
свете.//29//
Вовсе не так уж редко, как обычно думают, случается, что для достижения
полной ясности надо в исследовании доходить вплоть до нынешних дней. В
некоторых своих основных чертах наш сельский пейзаж, как мы уже видели,
восходит к эпохам чрезвычайно далеким. Но чтобы истолковать скудные
документы, позволяющие нам проникнуть в этот туманный генезис, чтобы
правильно поставить проблемы, чтобы их хотя бы пред. ставить себе, надо
выполнить одно важнейшее условие: наблюдать, анализировать пейзаж
современный. Он сам по себе дает перспективу целого, из которой необходимо
исходить. Не для того, конечно, чтобы рассматривать этот облик как раз
навсегда застывший и навязывать его каждому этапу прошлого, встречающемуся
при движении к верховьям потока времени- Здесь, как и повсюду, историк хочет
уловить изменение. Но в фильме, который он смотрит, целым остался только
последний кадр. Чтобы восстановить стершиеся черты остальных кадров, следует
сперва раскручивать пленку в направлении, обратном тому, в котором шла
съемка.
Стало быть, есть только одна наука о людях во времени, наука, в которой
надо непрестанно связывать изучение мертвых с изучением живых. Как ее
назвать? Я уже говорил, почему древнее слово "история" мне кажется наиболее
емким, наименее ограничивающим; оно также более всего насыщено волнующими
воспоминаниями о многовековом труде. Следовательно, оно наилучшее. Если мы,
вопреки известным предрассудкам — впрочем, куда менее старым, чем оно,--
расширяем его до познания настоящего, то при этом-- надо ли тут
оправдываться?-- мы не преследуем никаких узко корпоративных интересов.
Жизнь слишком коротка, знания приобретаются слишком долго, чтобы даже самый
поразительный гений мог надеяться освоить тотальный опыт человечества.
Современная история всегда будет иметь своих специалистов, так же как
каменный век или египтология. Мы только просим помнить, что в исторических
исследованиях нет места автаркии. Изолировавшись, каждый из специалистов
сможет что-либо постичь лишь наполовину, даже в собственной области;
единственно подлинная история, возможная лишь при взаимопомощи,-- это
всемирная история.
Всякая наука, однако, определяется не только своим предметом. Ее
границы в такой же мере могут быть установлены характером присущих ей
методов. Остается задать вопрос, не следует ли придерживаться в корне
различной техники исследования в зависимости от того, приближаемся мы или
удаляемся от настоящего момента. Это и есть проблема исторического
наблюдения
ГЛАВА ВТОРАЯ. ИСТОРИЧЕСКОЕ НАБЛЮДЕНИЕ
1. Главные черты исторического наблюдения.
Что имеют в виду под изучением прошлого?
Наиболее очевидные особенности изучения истории, понимаемой в этом
ограниченном и обиходном смысле, описывались неоднократно. Историк как
таковой, говорят нам, начисто лишен возможности лично установить факты,
которые он изучает. Ни один египтолог не видел Рамсеса. Ни один специалист
по наполеоновским войнам не слышал пушек Аустерлица. Итак, о
предшествовавших эпохах мы можем говорить лишь на основе показаний
свидетелей. Мы играем роль следователя, пытающегося восстановить картину
преступления, при котором сам он не присутствовал, или физика, вынужденного
из-за гриппа сидеть дома и узнающего о результатах своего опыта по
сообщениям лабораторного служителя. Одним словом, в отличие от познания
настоящего, познание прошлого всегда будет "непрямым".
Что в этих замечаниях есть доля правды, никто не станет отрицать.
Однако они еще нуждаются в существенных уточнениях.
Представим себе полководца, одержавшего победу и тут же начавшего
собственноручно писать о ней отчет. Он составил план сражения. Он этим
сражением управлял. Благодаря незначительной территории (чтобы в нашей игре
были пущены в ход все козыри, мы воображаем стычку старых времен,
происходящую на небольшом пространстве) он мог наблюдать всю схватку — она
развертывалась на его глазах. И все же не будем обольщаться: многие
существенные эпизоды ему придется описывать по донесениям своих помощников.
Но и тогда он, став рассказчиком, будет, вероятно, вести себя так же, как за
несколько часов до того, во время боя. Когда ему приходилось ежеминутно
направлять движение своих отрядов, сообразуясь с изменчивым ходом баталии,
какая информация, по-вашему, была для него полезней: картины боя, более или
менее смутно видимые в подзорную трубу, или же рапорты, которые доставляли
ему, скача во весь опор, нарочные и адъютанты? Изредка полководец и впрямь
может само //31// лично быть полноценным свидетелем своих действий. Но даже
в нашей столь благоприятной гипотетической ситуации остается ли хоть
что-нибудь от этого пресловутого прямого наблюдения, мнимой привилегии
изучения настоящего?
Дело в том, что непосредственное наблюдение — почти всегда иллюзия и
как только кругозор наблюдателя чуть-чуть расширится, он это понимает. Все
увиденное состоит на добрую половину из увиденного другими. если я
экономист, я изучаю движение товарооборота в данный месяц, в данную неделю;
делаю я это на основе статистических сводок, которые составлял не я. Если я
исследую животрепещущее настоящее, я принимаюсь зондировать общественное
мнение по главным проблемам дня: я ставлю вопросы, записываю, сопоставляю и
классифицирую ответы. Что же составят они, как не более или менее неуклюже
исполненную картину того, что мои собеседники, как им кажется,
самостоятельно думают, или же ту картину мыслей, какую они хотят мне
представить. Они суть объекты моего опыта. Но если физиолог, анатомирующий
морскую свинку, видит собственными глазами язву или аномалию, которую ищет,
то я знакомлюсь с состоянием духа моих "людей с улицы" лишь по картине,
которую им самим угодно мне представить. Ибо в хаотическом сплетении
событий, поступков и слов, из которых складывается судьба некоей группы
людей, индивидуум может обозреть лишь маленький уголок, он жестко ограничен
своими пятью чувствами и собственным вниманием. Кроме того, он знает
непосредственно лишь собственное состояние ума; всякое изучение
человечества, каков бы ни был избранный для этого момент, всегда будет
черпать большую часть своего содержания в свидетельствах других людей.
Исследователю настоящего досталась в этом смысле не намного лучшая доля, чем
историку прошлого.
Но надо ли считать, что наблюдение прошлого, даже весьма отдаленного,
всегда до такой степени является "непрямым"?
Легко понять, почему впечатление об этой отдаленности объекта познания
от исследователя царило в умах многих теоретиков истории. Дело в том, что
они прежде всего имели в виду историю событий, эпизодов, т. е. такую
историю, в которой (верно это или неверно, пока еще не время говорить)
придается крайняя важность точному воспроизведению действий, речей или
позиций нескольких личностей, участвующих в сцене, где, как в классической
трагедии, сосредоточены все движущие силы кризисного момента: день
революции, сражение, дипломатическая встреча. Рассказывают, что 2 сентября
1792 г. голову принцессы Ламбаль пронесли на острие пики под окнами Тампля,
где находилась королевская семья. Что это-- правда или вымысел? Пьер Карон,
написавший удивительно добросовестную книгу о сентябрьской резне, не
решается высказать свое мнение. Если бы ему выпало самому наблюдать с одной
из башен Тампля этот жуткий кортеж, он, наверное, знал бы, как было дело.
При том условии, что он, сохранив в этих обстоятельствах — что вполне
правдоподобно-- хладнокровие историка и справедливо не доверяя своей памяти,
позаботился бы вдобавок тут же записать свои наблюдения. В по //32// добном
случае историк, несомненно, чувствует себя по отношению к честному очевидцу
события в несколько унизительном положении. Он как бы находится в хвосте
колонны, где приказы передаются от головы по рядам. Место не слишком удачное
для получения правильной информации. Мне пришлось наблюдать во время ночного
перехода такой случай. По рядам было передано: "Внимание, воронка от снаряда
налево!". Последний в колонне услышал уже: "Шагом марш налево!", сделал шаг
в сторону и провалился.
Есть, однако, и другие ситуации. В стенах сирийских крепостей,
сооруженных за несколько тысячелетий до рождества Христова, нынешние
археологи нашли совершенно нетронутые сосуды, наполненные скелетами детей.
Трудно предположить, что эти кости оказались тут случайно; очевидно, мы
имеем дело со следами человеческих жертвоприношений, совершенных во время
строительства и как-то с ним связанных. О верованиях, нашедших себе
выражение в подобных ритуалах, нам придется, конечно, разузнавать а
источниках того времени, если они существуют, или же рассуждать по аналогии,
основываясь на других свидетельствах. Можно ли ознакомиться с верой, которую
не разделяешь, иначе чем с чужих слов? Так обстоит дело. повторяю, со всеми
явлениями сознания, когда они нам чужды. Что ж до самого факта
жертвоприношения, тут, напротив, наше положение совсем иное. Конечно, мы
этот факт, строго говоря, не устанавливаем чисто непосредственным
восприятием; равно как геолог — факт существования аммонита, окаменелости
которого он находит; равно как физик — движение молекул, воздействие
которого он обнаруживает в броуновском движении. Но весьма простое
рассуждение, исключающее возможность иного толкования, позволяет нам перейти
от бесспорно установленного объекта к факту, доказательством которого служит
этот объект. Такой ход примитивного истолкования в целом весьма близок
инстинктивным умственным операциям, без которых никакое ощущение не может
стать восприятием; в этом случае между объектом и нами нет ничего, что бы
требовало посредничества другого наблюдателя. Специалисты в области метода
обычно понимали под непрямым познанием такое, которое доходит до ума
исследователя по каналам других человеческих умов. Определение, пожалуй, не
слишком удачное: оно указывает только на присутствие посредника — но почему
это звено должно быть непременно человеческой породы? Не будем, однако,
спорить о словах, и примем общеупотребительное значение. В этом смысле наши
знания о жертвах, захороненных в стенах сирийских крепостей, никак нельзя
назвать непрямыми.
Многие другие следы прошлого также доступны прямому восприятию. Это
почти все огромное количество неписьменных свидетельств и даже большое число
письменных. Если бы известнейшие из теоретиков нашей методологии не
относились к приемам, присущим археологии, со столь странным и высокомерным
безразличием, если бы они в плане документальном не были заворожены
рассказом, как в плане фактическом — происшествием, они бы наверняка не
спешили отбросить нас к наблюдению, всегда от кого-либо или от чего-либо
зависящему. В Халдее, в царских //33// гробницах Ура были найдены бусины из
амазонита. Поскольку ближайшие его залежи находятся в центре Индии или в
окрестностях Байкала, напрашивается вывод, что, начиная с третьего
тысячелетия до нашей эры, города Нижнего Евфрата поддерживали торговые
отношения с весьма далекими краями. К индукции можно относиться по-разному.
Но считать ли ее надежной или нет, здесь, бесспорно, индукция самого
классического типа; она основана на установлении факта, и ничьи словесные
показания тут не замешаны.
Однако материальные свидетельства-- далеко не единственные обладающие
привилегией непосредственной доступности. И кремень, обточенный
ремесленником каменного века, и особенность языка, и включенная в текст
правовая норма, и зафиксированный в ритуальной книге или изображенный на
стеле обряд-- все это реальности, которые мы воспринимаем сами и толкуем с
помощью чисто индивидуального умственного усилия. Здесь нет надобности
призывать в качестве толмача ум другого. Вернемся к нашему недавнему
сравнению: вовсе неверно, будто историк обречен узнавать о том, что делается
в его лаборатории, только с чужих слов. Да, он является уже тогда, когда
опыт завершен. Но, если условия благоприятствуют, в результате опыта
наверняка получился осадок, который вполне можно увидеть собственными
глазами. * * *
Итак, определять бесспорные особенности исторического наблюдения
следует другими терминами, менее двусмысленными и более содержательными.
Специфическая его черта в том, что познание всех фактов человеческой
жизни в прошлом и большинства из них в настоящем должно быть, по удачному
выражению Франсуа Симиана, изучением по следам. Идет ли речь о костях,
замурованных в сирийской крепости, или о слове, чья форма или употребление
указывают на некий обычай, или о письменном рассказе очевидца какой-либо
сценки из давних или новых времен,-- что понимаем мы под словом "источник",
если не "след", т. е. доступный нашим чувствам знак, оставленный феноменом,
который сам по себе для нас недоступен? Не беда, если сам объект по природе
своей недоступен для ощущения, как атом, чья траектория становится видимой в
трубке Крукса, или если он под воздействием времени только теперь стал
недоступным, как папоротник, истлевший за тысячелетия и оставивший отпечаток
на куске каменного угля, или же церемонии, давно ушедшие в прошлое, которые
изображены и комментированы на стенах египетских храмов. В обоих случаях
процесс восстановления одинаков, и все науки дают тому ряд примеров.
Но из того, что многим исследователям во всех науках приходится
воспринимать какие-то главные феномены лишь через посредство других,
производных, вовсе не следует, что приемы, к которым они прибегают,
совершенно одинаковы. Одни, как физики, имеют возможность сами про //34//
воцировать появление таких следов. Другие, напротив, вынуждены ждать, пока
эти следы предоставит им прихотливая игра сил, на которые они не имеют
никакого влияния. В том и другом случае положение ученых, очевидно, будет
совершенно различным. А как же с наблюдателями фактов-человеческих? Тут
вступает в свои права проблема датировки.
Кажется очевидным, что сравнительно сложные человеческие факты
невозможно воспроизвести или произвольно направлять (к этому, впрочем. нам
придется еще вернуться). Существует, правда, психологический эксперимент --
начиная с самых элементарных измерений ощущений до утонченнейших
интеллектуальных и эмоциональных тестов. Но его, как правило, применяют
только к индивидууму. Коллективная же психология почти не поддается
эксперименту. Невозможно — да на это никто бы и не отважился, даже если б
мог,-- умышленно вызвать панику или взрыв религиозного энтузиазма. Однако,
когда изучаемые феномены принадлежат настоящему или совсем недавнему
прошлому, наблюдатель, хоть он и неспособен заставить их повториться или
повлиять на их развитие, не так безоружен по отношению к их следам. Он может
буквально вызвать к жизни некоторые из них. А именно — сообщения очевидцев.
5 декабря 1805 г. события Аустерлица были столь же неповторимы, как и
сегодня. А если спросить, как действовал во время сражения тот или иной
полк? Пожелай Наполеон через несколько часов после прекращения огня
осведомиться об этом, ему стоило бы сказать одно слово, и кто-нибудь из
офицеров представил бы ему отчет. Неужто никогда не была составлена такого
рода реляция, доступная всем или секретная? А те, что были написаны, неужто
они затерялись? Напрасно мы будем задавать этот вопрос-- он, скорее всего,
останется без ответа, как и многие другие, гораздо более важные. Кто из
историков не мечтал о возможности, подобно Улиссу, накормить тени кровью,
чтобы они заговорили? Но чудеса "неквии" теперь уже не в моде, и у нас нет
другой машины времени, чем та, что работает в нашем мозгу на сырье,
доставляемом прошлыми поколениями.
Без сомнения, не следует преувеличивать и преимущества изучения
настоящего. Вообразим, что все офицеры, все солдаты полка погибли, или, еще
проще, что среди уцелевших не нашлось очевидца, чья память и внимательность
были бы достойны доверия. Наполеон тогда оказался бы не в лучшем положении,
чем мы. Всякий, кто являлся участником, пусть самым скромным, какого-нибудь
крупного события, хорошо это знает; случается, что важнейший эпизод
невозможно восстановить уже спустя несколько часов. Прибавьте, что не все
следы одинаково поддаются последующему воспроизведению. Если по халатности
таможни не регистрировали ежедневно в течение ноября 1942 г. ввоз и вывоз
товаров, у меня в декабре практически нет данных для оценки объема внешней
торговли за прошедший месяц. Короче, между исследованием далекого и
исследованием совсем близкого различие опять-таки лишь в степени. Оно не
затрагивает основы методов. Но из-за этого оно не становится менее
существенным, и мы должны сделать отсюда надлежащие выводы. //35//
Прошлое, по определению, есть некая данность, которую уже ничто не
властно изменить. Но изучение прошлого развивается, непрестанно
преображается и совершенствуется. Кто в этом усомнится, пусть вспомнит, что
произошло в течение немногим больше века на наших глазах. Огромные массивы
человечества вышли из мглы. Египет и Халдея сбросили свои саваны. Изучение
мертвых городов Центральной Азии позволило нам узнать языки, на которых уже
никто не умел разговаривать, и религии, давным-давно угасшие. На берегах
Инда поднялась из могилы неведомая цивилизация. Работа идет, изобретательные
исследователи, все усердней роющиеся в библиотеках, копающие в древних
землях все новые траншеи, не одиноки в своем труде, и, возможно, это еще не
самый эффективный способ обогатить наше представление о временах минувших,
Возникли приемы исследования, прежде неизвестные. Мы теперь умеем
лучше, чем наши предшественники, искать в языках ответы о нравах и эз
орудиях труда — о самих тружениках. А главное, мы научились глубже
анализировать социальные явления. Изучение верований и народных обрядов
делает только первые шаги. История экономики, о которой Курно, перечисляя
различные аспекты исторического исследования, и понятия еще не имел, только
начинает складываться. Все это несомненно. Все это открывает нам более
обширные перспективы. Но не безграничные. Нам отказано в надежде на
действительно беспредельное развитие, которое внушает наука вроде химии,
способной даже создать свой собственный объект. Дело в том, что разведчики
прошлого — люди не вполне свободные. Их тиран — прошлое. Оно запрещает им
узнавать о нем что-либо, кроме того, что оно само, намеренно или
ненамеренно, им открывает. Мы никогда не сумеем дать статистику цен в
меровингскую эпоху, так как ни один документ не отразил эти цены с
достаточной полнотой. Мы также никогда не проникнем в образ мыслей людей
Европы XI в. в такой же мере, как в мышление современников Паскаля или
Вольтера; ведь от тех не сохранилось ни частных писем, ни исповедей, и лишь
о некоторых из них мы знаем по плохим стилизованным биографиям. Из-за этого
пробела немалая часть нашей истории неизбежно принимает несколько
безжизненный облик истории мира без индивидуумов.
Но не будем чрезмерно сетовать. В подчинении неумолимой судьбе нам,
бедным адептам истории, часто высмеиваемым новейшими науками о человеке,
досталась не худшая доля, чем многим нашим собратьям, которые посвятили себя
дисциплинам более старым и более уверенным в себе. Такова общая участь всех
исследований, чья миссия вникать в явления завершенные. Я полагаю, что
исследователь доисторических времен столь же неспособен из-за отсутствия
письменных данных восстановить религиозные обряды каменного века, как и
палеонтолог — железы внутренней секреции плезиозавра, от которого
сохранился лишь скелет. Всегда неприятно сказать: "я не знаю", "я не могу
узнать". Но говорить об этом надо только после самых энергичных, отчаянных
розысков. Бывают, однако, моменты, когда настоятельный долг ученого велит,
испробовав все, примириться со своим незнанием и честно в нем признаться.
//36//
2. Свидетельства.
"Здесь Геродот из Фурий излагает то, что ему удалось узнать, дабы дела
человеческие не были повергнуты временем в забвение и дабы великие дивные
деяния, совершенные как эллинами, так и варварами, не утратили своей славы".
Так начинается самая древняя книга истории-- я разумею в Западном мире,--
дошедшая до нас не в виде фрагментов. Поставим, например, рядом с нею один
из путеводителей по загробному миру, которые египтяне времен фараонов
вкладывали в гробницы. Перед нами окажутся два основных типа, которые можно
выделить в бесконечно разнообразной массе источников, предоставленных
прошлым в распоряжение историков. Свидетельства первого типа-- намеренные.
Другие-- ненамеренные,
В самом деле, когда мы, чтобы получить какие-нибудь сведения, читаем
Геродота или Фруассара, "Мемуары" маршала Жоффра или крайне противоречивые
сводки, которые печатаются в теперешних немецких и английских газетах о
нападении на морской конвой в Средиземном море, разве мы не поступаем именно
так, как того ожидали от нас авторы этих писаний? Напротив, формулы
папирусов мертвых были предназначены лишь для того, чтобы их читала
находящаяся в опасности душа и слушали одни боги. Житель свайных построек,
который бросал кухонные объедки в соседнее озеро, где их ныне перебирает
археолог, хотел всего лишь очистить свою хижину от мусора; папская булла об
освобождении от налогов хранилась так тщательно в сундуках монастыря только
для того, чтобы в нужный момент ею можно было потрясти перед глазами
назойливого епископа. Во всех этих случаях забота о создании определенного
мнения у современников или у будущих историков не играла никакой роли, и
когда медиевист в "благословенном" 1942 г. листает в архивах коммерческую
корреспонденцию Ченами, он совершает нескромность, которую Ченами наших
дней, застигнув его за чтением их деловой корреспонденции, осудили бы весьма
сурово.
Повествовательные источники — употребим здесь это несколько
причудливое, но освященное обычаем выражение, т. е. рассказы, сознательно
предназначенные для осведомления читателей, не перестали, разумеется,
оказывать ученым ценную помощь. Одно из их преимуществ — обычно только они
и дают хронологическую последовательность, пусть не очень точную. Чего бы ни
отдал исследователь доисторических времен или историк Индии за то, чтобы
располагать своим Геродотом? Однако историческое исследование в своем
развитии явно пришло к тому, чтобы все больше доверять второй категории
свидетельств — свидетелям невольным. Сравните римскую историю, как ее
излагал Роллен или даже Нибур, с той, которую открывает нашему взору любой
нынешний научный очерк: первая черпала наиболее очевидные факты из Тита
Ливия, Светония или Флора, вторая в большой мере строится на основании
надписей, папирусов, монет. Только этим путем удалось восстановить целые
куски прошлого: весь доисторический период, почти всю историю экономики, всю
историю социаль //37// ных структур. Даже теперь кто из нас не предпочел бы
держать в руках вместо всех газет 1938 или 1939 г. несколько секретных
министерских документов, несколько тайных донесений военачальников?
Это не означает, что документы подобного рода более других свободны от
ошибок или лжи. Есть сколько угодно фальшивых булл, и деловые письма в целом
не более правдивы, чем донесения послов. Но здесь дезинформация, если она и
была, по крайней мере не задумана специально для обмана потомства. Указания
же, которые прошлое непредумышленно роняет вдоль своего пути, не только
позволяют нам пополнить недостаток повествования или проконтролировать его,
если его правдивость внушает сомнение: они избавляют наше исследование от
опасности более страшной, чем незнание или неточность,-- от неизлечимого
склероза. В самом деле, без их помощи историк, вздумавший заняться
исчезнувшими поколениями, неизбежно попадает в плен к предрассудкам, к
ложным предосторожностям, к близорукости, которой страдали сами эти
поколения. Например, медиевист не будет придавать ничтожное значение
коммунальному движению только потому, что средневековые писатели не очень-то
стремились ознакомить с ним свою публику; не отнесется он пренебрежительно и
к великим течениям религиозной жизни, хотя они занимают в повествовательной
литературе своего времени куда меньше места, чем баронские войны. Короче,
история — приведем излюбленную антитезу Мишле — должна быть все 'более и
более отважной исследовательницей ушедших эпох, а не вечной и
неразвивающейся воспитанницей их "хроник".
Впрочем, даже в явно намеренных свидетельствах наше внимание сейчас
преимущественно привлекает уже не то, что сказано в тексте умышленно. Мы
гораздо охотнее хватаемся за то, что автор дает нам понять, сам того не
желая. Что для нас поучительнее всего у Сен-Симона? Его нередко искаженные
сообщения о событиях того времени? Или же удивительно яркий свет,
проливаемый "Мемуарами", на образ мыслей вельможи при дворе "короля-солнца"?
Среди житий святых раннего средневековья по меньшей мере три четверти не
дают нам никаких серьезных сведений о благочестивых личностях, чью жизнь они
должны изобразить. Но поищем там указаний на особый образ жизни или мышления
в эпоху, когда они были написаны, на то, что агиограф отнюдь не собирался
нам сообщать, и эти жития станут для нас неоценимыми. При нашей неизбежной
подчиненности прошлому мы пользуемся по крайней мере одной льготой: хотя мы
обречены знакомиться с ним лишь по его следам, нам все же удается узнать о
нем значительно больше, чем ему угодно было нам открыть. Если браться за
дело с умом, это великая победа понимания над данностью. * * *
Но как только мы откажемся просто протоколировать слова наших
свидетелей, как только вознамеримся сами заставить их говорить, пусть против
их воли, нам, более чем когда бы то ни было, необходимо составить вопросник.
Это поистине первая неотложная задача всякого правильно ведущегося
исторического изыскания.//38//
Многие люди, и среди них, кажется, даже некоторые авторы учебников,
представляют себе ход нашей работы до странности наивно. Вначале, мол, есть
источники. Историк их собирает, читает, старается оценить их подлинность и
правдивость. После этого, и только после этого, он пускает их в дело. Но
беда в том, что ни один историк так не действует. Даже когда ненароком
воображает, что действует именно так.
Ибо тексты или археологические находки, внешне даже самые ясные и
податливые, говорят лишь тогда, когда умеешь их спрашивать. Кремневые орудия
в наносах Соммы изобиловали как до Буше де Перта, так и потом. Но не было
человека, умеющего спрашивать,-- и не было доисторических времен. Я, старый
медиевист, должен признаться, что для меня нет чтения увлекательней, чем
какой-нибудь картулярий. Потому что я примерно знаю, о чем его спрашивать.
Зато собрание римских надписей мне мало что говорит. Я умею с грехом пополам
их читать, но не опрашивать. Другими словами, всякое историческое изыскание
с первых же шагов предполагает, что опрос ведется в определенном
направлении. Всегда вначале-- пытливый дух. Ни в одной науке пассивное
наблюдение никогда не было плодотворным. Если допустить, впрочем, что оно
вообще возможно.
Да, не будем поддаваться первому впечатлению. Бывает, конечно, что
вопросник остается чисто инстинктивным. Но все равно он есть. Ученый может
даже не сознавать этого, а между тем вопросы диктуются ему 3'тверждениями
или сомнениями, которые записаны у него в мозгу его прошлым опытом,
диктуются традицией, обычным здравым смыслом, т. е.-- слишком часто --
обычными предрассудками. Мы далеко не так восприимчивы, как нам
представляется. Нет ничего вредней для начинающего историка, чем советовать
ему просто ждать в состоянии бездействия, пока сам источник не пошлет ему
вдохновение. При таком методе многие вполне добросовестные изыскания
потерпели неудачу или дали ничтожно мало.
Нам, естественно, необходим этот набор вопросов, чрезвычайно гибкий,
способный по пути обрастать множеством новых пунктов, открытый для всех
неожиданностей — и все же такой, чтобы он мог сразу же служить магнитом для
опилок документа. Исследователь знает, что намеченный при отправлении
маршрут не будет выдержан с абсолютной точностью. Но без маршрута ему грозит
вечно блуждать наугад. ***
Разнообразие исторических свидетельств почти бесконечно. Все, что
человек говорит или пишет, все, что он изготовляет, все, к чему он
прикасается, может и должно давать о нем сведения. Любопытно, как люди,
чуждые кашей работе, плохо представляют себе масштаб ее возможностей. Они
все еще придерживаются давно устаревшего мнения о нашей науке, мнения тех
времен, когда умели читать только намеренные свидетельства. Упрекая
"традиционную историю" в том, что она оставляет в тени "явления
значительные" и притом "более чреватые последствиями, более //39// способные
изменить будущую жизнь, чем все политические события", Поль Валери приводил
как пример "завоевание земного шара" электричеством. Тут мы готовы ему
аплодировать. К сожалению, это абсолютно верно: на такую огромную тему не
создано еще ни одного серьезного труда. Но когда побуждаемый как бы самим
избытком своей строгости к оправданию промаха, который он только что
изобличил, Поль Валери добавляет, что подобные явления неизбежно
"ускользают" от историка, ибо, продолжает он, "они специально не отражены ни
в одном документе",-- на этот раз обвинение, перенесенное с ученого на
науку, неправильно. Кто поверит, что на предприятиях, дающих электрический
ток, нет своих архивов, сводок потребления сырья, карт электрической сети?
Историки, скажете вы, до сих пор пренебрегали анализом этих источников.
Безусловно, они глубоко неправы, но, может быть, виноваты также не в меру
ревнивые хранители столь ценных сокровищ. Наберитесь же терпения. История
пока еще не такова, какой должна быть. Но это не основание валить на ту
историю, какая может быть создана, бремя ошибок, присущих лишь истории,
дурно понятой.
Удивительное разнообразие наших материалов порождает, однако, одну
трудность, правда, настолько серьезную, что ее можно причислить к
трем-четырем великим парадоксам профессии историка.
Было бы большим заблуждением считать, что каждой исторической проблеме
соответствует один-единственный тип источников, применимый именно в этом
случае. Напротив, чем больше исследование устремляется к явлениям глубинным,
тем скорее можно ждать света от сходящихся в одном фокусе лучей — от
свидетельств самого различного рода. Какой историк религии захочет
ограничиться перелистыванием теологических трактатов или сборников гимнов?
Он хорошо знает: об умерших верованиях и чувствах нарисованные и
скульптурные изображения на стенах святилищ, расположение и убранство
гробниц скажут ему. пожалуй, не меньше, чем многие сочинения. Наши знания о
германских нашествиях основаны не только на чтении хроник и грамот, но в
такой же мере на раскопках погребений и на изучении названий местностей. По
мере приближения к нашему времени требования, понятно, меняются. Но от этого
они не становятся менее настоятельными. Неужели нам, чтобы понять
современное общество, достаточно погрузиться в чтение парламентских дебатов
или министерских документов? Не нужно ли вдобавок уметь истолковать
банковский баланс, текст для непосвященного еще более загадочный, чем
иероглифы? Может ли историк эпохи, в которой царит машина, примириться с
незнанием того, как устроены машины и как они изменяются?
Если почти всякая человеческая проблема требует умения оперировать
свидетельствами всевозможных видов, то технические приемы исследования,
напротив, неизбежно различаются в зависимости от типа свидетельств, Освоение
каждого из них требует немалого времени, полное владение-- еще более долгой
и постоянной практики. Лишь очень немногие ученые могут похвалиться умением
одинаково хорошо читать и критически разбирать средневековую хартию,
правильно толковать названия местностей //40// (а это прежде всего-- факты
языка), безошибочно датировать предметы доисторического, кельтского,
галло-романского быта, анализировать растительный покров луга, нивы,
пустоши. Но без всего этого можно ли описать историю заселения какой-нибудь
местности? Мне кажется, мало найдется наук, которым приходится пользоваться
одновременно таким огромным количеством разнородных орудий. Причина в том,
что человеческие факты-- самые сложные. Ибо человек-- наивысшее создание
природы.
Историку полезно и, на мой взгляд, необходимо владеть, пусть в
минимальной степени, основными приемами его профессии. Хотя бы для того,
чтобы уметь заранее оценить надежность орудия и трудности в обращении с ним.
Перечень "вспомогательных дисциплин", рекомендуемых начинающим, слишком
краток. По какой абсурдной логике людям, которые добрую половину времени
обучения могут знакомиться с предметом своих занятий лишь через посредство
слов, позволяют, наряду с прочими пробелами, не знать основных достижений
лингвистики?
Однако какими бы разнообразными познаниями мы ни стремились наделить
наиболее вооруженных исследователей, они всегда — и, как правило, очень
скоро-- доходят до определенного предела. И тут уж нет иного выхода, кроме
как заменить многообразную эрудицию одного человека совокупностью
технических приемов, применяемых разными учеными, но направленных на
освещение одной темы. Этот метод предполагает готовность к коллективному
труду. Он также требует предварительного определения, по общему уговору,
нескольких крупных ведущих проблем. До такого отрадного положения нам еще
очень далеко. Но будем верить, что оно наступит и в значительной мере станет
определяющим для будущего нашей науки.
3. Передача свидетельств.
Одна из самых трудных задач для историка-- собрать документы, которые,
как он полагает, ему понадобятся. Он может это сделать лишь с помощью
различных путеводителей: инвентарей архивов или библиотек, музейных
каталогов, библиографических списков всякого рода. Порей встречаешь этаких
верхоглядов, удивляющихся тому, что на подобную работу тратится столько
времени как создающими их учеными, так и другими серьезными работниками,
которые ими пользуются. Но разве часы, затраченные на такое дело, хоть и не
лишенное тайной прелести, но уж безусловно не окруженное романтическим
ореолом, не избавляют в конечном счете от самого дикого расточительства
энергии? Если я увлекаюсь историей культа святых, но, допустим, не знаю
Bibliotheca Hagiographica Latina отцов-болландистов , то неспециалисту
трудно представить, скольких усилий, до нелепого бесплодных, будет мне
стоить этот пробел в научном багаже. Если уж действительно о чем-то жалеть,
так не о том, что мы можем поставить на полки наших библиотек изрядное
количество этих пособий (пере //41// числение которых по отраслям дается в
специальных указателях), а о том что их пока еще недостаточно, особенно для
эпох менее далеких- что их создание, особенно во Франции, лишь в
исключительных случаях ведется по разумно намеченному комплексному плану;
что их публикация, наконец, слишком часто зависит от каприза отдельных лиц
или от скупости плохо информированных издательских фирм. Первый том
замечательных "Источников по истории Франции", которым мы обязаны Эмилю
Молинье, не был переиздан со времен первой публикации в 1901 г. Этот простой
факт стоит целого обвинительного акта. Конечно, не орудие создает науку. Но
общество, хвастающееся своим уважением к наукам, не должно быть равнодушно к
их орудиям. И, наверно, было бы разумно с его стороны не слишком полагаться
на академические заведения, условия приема в которые, благоприятные для
людей преклонного возраста и послушных учеников, не очень-то способствуют
развитию предприимчивости. Да. у нас не только Военная школа и штабы
сохранили в век автомобиля мышления времен запряженной волами телеги
17.
Впрочем вехи-указатели, даже превосходно сделанные, мало чем помогут
исследователю, у которого нет заранее представления о территории, где ему
придется вести разведку. Вопреки тому, что, кажется, иногда думают
начинающие, источники отнюдь не появляются по таинственному велению свыше.
Их наличие или отсутствие в таком-то архивном фонде, в такой-то библиотеке,
в такой-то почве зависит от причин, связанных с человеком и превосходно
поддающихся анализу, а проблемы, возникающие в связи с перемещением этих
памятников,-- отнюдь не просто упражнение в технике исследования: сами по
себе они затрагивают интимные аспекты жизни прошлого, ибо речь идет о
передаче воспоминаний через эстафету поколений. В начале серьезных
исторических трудов автор обычно дает список шифров архивных материалов,
которые он изучил, изданий источников, которыми пользовался. Это превосходно
— но недостаточно. Всякая книга по истории, достойная этого названия,
должна была бы содержать главу или, если угодно, ряд параграфов, включенных
в самые важные места и озаглавленных примерно так: "Каким образом я смог
узнать то, о чем буду говорить?" Уверен, что, ознакомившись с такими
признаниями, даже читатели-неспециалисты испытают истинное интеллектуальное
наслаждение. Зрелище поисков с их успехами и неудачами редко бывает скучным.
Холодом и скукой веет от готового, завершенного. * * *
Меня иногда посещают работники, желающие написать историю своей
деревни. Как правило, я говорю им следующее (только чуть попроще - чтобы
избежать неуместной в данном случае учености): "Крестьянские общины лишь
изредка и довольно поздно заводили свои архивы. Сеньории же, напротив,
будучи сравнительно хорошо организованными и преемственными учреждениями,
обычно сохраняли свою документацию с давних пор. Для любого периода до 1789
г., а в особенности для более давних //42//
эпох...
