С.М.Соловьев. История России с древнейших времен. Том 7
страница №15
...сударь прислал по царевой грамоте". Бояре велелисказать им: "Если познал царь неправду свою, то должен принести покорение
большое; поминки посылают за дружбу, а, видя цареву неправду и такую
недружбу, поминков посылать не за что". Гонцы отвечали: "Если б царь своей
неправды нс узнал, то нас к государю вашему не послал бы; а государь бы ваш
Казы-Гирею царю приход его под Москву простил: ведь царь ходил войною и
большой досады ему не учинил, которою дорогою пришел, тою же дорогою и назад
вышел". Но это наглое смирение оказалось хитростию: хану нужно было оплошать
московское правительство, как тогда выражались; в Москве действительно
оплошали; думали, что крымцы после несчастного похода своего не в состоянии
скоро напасть на украйны, и обманулись жестоко: в мае 1592 года калга
Фети-Гирей ворвался в Украйну безвестно, в рязанские, каширские и тульские
земли; татары побили много людей, пожгли много сел и деревень, много побрали
в плен дворян и детей боярских, которые, не ожидая нападения, не
перебирались с семействами в города; полону сведено было так много, говорит
летописец, что и старые люди не запомнят такой войны от поганых.
Хан поправился и переменил тон, сказал гонцу царскому, отправленному к
нему еще до нападения калги: "Дивлюсь я больше всего тому, что около
Троицына дня у вас прибылых больших людей ни на берегу, ни на Украйне не
было, а которые украинские люди и собрались, и они были все в лесу, на поле
не вышли и с нашими людьми не бились, только и побились немного литовские
люди. Сказывали мне царевичи и все князья: такой войны нашим людям не бывало
никогда: наши люди ни сабли, ни стрелы не вынимали, загоняли пленных
плетьми". Гонец отвечал: "Ты присылал к государю гонцов своих с любовными
грамотами, и от того людей на Украйне в сборе не было; если теперь так
оплошали, то вперед уже так не будет, не оплошится государь наш, положась на
твое слово". Но хан, довольный тем, что мог переменить тон и снова
запрашивать, не думал более о войне с Москвою, ибо должен был участвовать в
войнах султана в Молдавии, Валахии, Венгрии. На запросы ханские и обычные
уверения, что калга нападал на московские украйны своевольно, царь велел
отвечать ему: "Посылаем к тебе посла с большими поминками, а на тебе хотим
еще правды посмотреть. Одного из послов твоих Аллабердея мурзу мы оставили у
себя для большого дела, чтоб без доброго человека у нас не было и ссылка
между нами не порвалась. Когда наш посланник Семен Безобразов и твои гонцы в
Крым к тебе придут, то ты тотчас отпусти к нам своего гонца легкого и
отпиши, какого своего доброго человека нарядишь к ним в послах и какого
большого своего человека пошлешь с ним в провожатых, который с нашим добрым
человеком у Ливен будет говорить о вечном мире; напиши, к какому сроку быть
им к Ливнам и взять нашего посла и твоего посла Аллабердея с большими
поминками и запросными деньгами: мы к этому сроку пришлем при своем после,
князе Меркурии Щербатом, и своего доброго человека, который с твоим ближним
великим человеком о всяких делах приговорит и разменяется послами по
прежнему обычаю: наш посол князь Щербатый и твой посол Аллабердей пойдут к
тебе, а твой новый посол и наш старый посланник Безобразов пойдут к нам".
Посланнику Безобразову был дан наказ: "Послано с ним 1000 золотых, и ему те
золотые держать у себя тайно; как он придет в крымские улусы и проведает,
что царь в Крыму не по-старому и походу на московские украйны не чаять, или
царь ждет себе перемены от турского, или есть на нем какая-нибудь иная
худоба, или будет у него поход на Литву, по приказу турского, то ему,
Безобразову, никак не давать золотых и держать их у себя тайно, чтоб никто
не знал, и толмачи. А если он проведает, что царь наготове, собрался на
государевы украйны и худобы на нем нет никакой, то дать золотые: царю 700,
калге 200, Нурадину царевичу 100". Посланнику наказано было также выкупать
пленных: обыкновенно платили за детей боярских от 50 до 100 рублей, за
сотника стрелецкого - 50, за попадью - 25 рублей, за дочь княжескую - 50; в
последний набег попались в плен несколько людей значительных: так,
Безобразов должен был непременно выкупить Никифора Ельчанинова, дать за него
200 рублей; непременно же должен был выкупить жену Тутолмина, дать за нее
200 рублей, да от мужа до 200 рублей; за мать Щепотьевых давать до 70
рублей, да от детей ее - до 40 рублей.
Прежде отправления посла и знатного человека для переговоров о вечном
мире хан прислал гонца с требованиями от своего и султанова имени, чтоб
сведены были терские и донские козаки, чтоб царь прислал ему 30000 рублей на
постройку города на Днепре, на Кошкине перевозе, что по-русски Добрый
перевоз выше порогов, и велел бы отпустить в Крым жену умершего Мурат-Гирея.
Дьяк Андрей Щелкалов отвечал гонцу: "Это дело нестаточное, государь наш в
этом крымского и турского не послушает, мало ль что турский пишет! Прежде
писывал турский о Казани и Астрахани, и тому чему верить? Как было тому
статься? А теперь также не схожее дело. Терского города государю нашему не
снашивать. Терский город поставил государь в своей отчине, в Кабардинской
земле для того: из давних лет кабардинские черкасы холопи государевы; а
бежали из рязанских пределов в горы, и служили отцу государя нашего и теперь
служат; они били челом, чтоб для их обереганья город велел на Тереке
поставить, а теперь государю нашему от своей вотчины как отступиться?" Гонец
стал опять говорить: "Царь со мною приказывал тайно, чтоб государь города
сносить и козаков сводить с Терки (Терека) не велел, только б велел поманить
и к царю отписать, что Терку очистить, а царь об этом отпишет к турскому,
чтоб турский дал покой; на государя ходить ему не велел; а царь в это время
город на Кошкине Перевозе у Днепра поставит, все крымские улусы к Днепру
переведет и Перекоп разорит; а на городовой бы харч государь послал к
Казы-Гирею 30000 рублей" - Щелкалов отвечал: "Как этому верить? Как царю от
турского отстать? И можно ли ему против турского стоять? И каким обычаем
Город поставить и укрепить? И наряд у царя есть ли и знает ли турский про
город?" Гонец отвечал, что хан пришлет в заложники сына и по человеку из
каждого большого рода. С теми же речами гонец был у Годунова; тот отвечал
ему о Тереке также отказом, прибавив: "Сам рассуди: если кто поставит
деревеньку, хотя и не на своей земле, да устроит ее, то даром не отдаст без
крови, да без бою". На тайный наказ о строении города и присылке 30000
рублей Борис отвечал: "Такой великий запрос как можно выполнить? Столько
денег и собрать нельзя, просить бы так, как чему можно статься; да чему и
верить; царево слово, что ни приказывал к нашему государю, прямо никогда не
бывало". После этих переговоров в Думе решились отправить в Крым князя
Щербатова, послать с ним поминки, примерясь к прежнему, до 40000 рублей или
больше, да хану послать 10000 рублей, Мурат-Гирееву жену отпустить.
В ноябре 1593 года вместе с князем Щербатовым отправились в Ливны
боярин князь Федор Яковлевич Хворостинин да оружничий Богдан Иванович
Бельский для переговоров о вечном мире с ханским уполномоченным Ахмет-пашою.
Приехавши в Ливны, Хворостинин послал сказать Ахмет-паше, чтоб тот ехал к
ним за реку Сосну на переговоры; Ахмет отвечал, что ему за реку ехать
невместно: прежде приезжал в Путивль большой его брат Мурат князь, а с
Москвы приезжал тогда на размену послов Андрей Нагой, который приезжал за
реку Сейм к Мурату князю в шатер, потому теперь он, Ахмет-паша, государя
своего имени потерять и прежнего обычая нарушить не хочет. Хворостинин
возражал, что Андрей Нагой был дворянин обычный и великого такого дела тогда
не было, а теперь для великого дела посланы люди великие. Ахмет отвечал, что
и он у своего государя человек именитый же, да и служба его к царю Феодору
Ивановичу ведома, и ему от хана приказ - за Сосну не ездить. Когда
Хворостинин дал знать об этом затруднении царю, то получил грамоту: "Сами
знаете, что по ту и по сю сторону Сосны все наша земля, и вы бы приказали к
Ахмет-паше, что вы для доброго дела и мимо нашего указа свой съезжий шатер
на их стороне велите поставить, только бы Ахмет-паша приезжал к вам на съезд
в ваш шатер". Но Хворостинин урядился с Ахмет-пашею иначе: положили
съезжаться на середине реки на мосту. Ахмет дал шерть за хана и царевичей -
быть в прямой дружбе и братстве с царем, а Хворостинин обещал: "Если хан,
калга и все царевичи в своей правде устоят, летом 1594 года на московские
украйны воевать не будут, то государь осенью послов своих и другую половину
запроса к хану пришлет (первую половину вез Щербатов), и вперед поминки
станет посылать ежегодно, государя нашего слово инако не будет, в том верьте
нам". Ахмет отвечал: "Я вашим словам верю". Потом Ахмет стал говорить, чтоб
государь велел козаков с Дона свести, а к Дербенту и Шемахе дорогу велел
очистить. Хворостинин отвечал: "На Дону живут козаки воры, беглые люди и,
живучи на Дону, сложась с запорожскими черкасами, Азов теснят без государева
ведома и государевых посланников не слушают. А теперь как ваш государь с
нашим государем укрепятся, то государь наш пошлет на Дон рать свою и велит
тех воров, донских козаков, перехватать и перевешать, остальных с Дону
сослать, и вперед на Дону не будет ни одного человека; а на Терку государь
пошлет воеводам крепкий наказ, чтоб турецким людям тесноты и помешки нигде
не делали".
Несмотря на эти соглашения князя Хворостинина с Ахмет-пашею, дело не
вдруг уладилось в Крыму, когда приехал туда князь Щербатов с поминками:
князья, мурзы и уланы приехали к послу в стан брать государево жалованье, и
некоторые взяли поминки, а другие не взяли и говорили: "Государь ваш царь
писал к нашему государю, что послал к нам свое жалованье большое, а нам и с
гонцами присылалось больше этого: кому прежде присылалось платен по десяти,
тому теперь прислано пять - шесть, а шапки худые". Посол говорил, что хану
прислано 10000 рублей, а калге и всем князьям, мурзам и уланам - 17000
деньгами и платьем; на это мурзы отвечали: "Нам до запросных ханских денег
дела нет, эти деньги идут на городовое строение, платья и наших денег с
ханскими запросными деньгами нельзя мешать". Царевич-калга рассердился, что
ему прислано денег мало: если хану, говорил он, прислали 10000, то ему
должны были прислать 5000. Калга побранился с ханом: "Ты, - говорил он ему,
- денег много взял, завладел всем один и идешь теперь на Венгрию, а я
останусь в Крыму и пойду на московскую украйну". Хан также не хотел давать
шерти, требовал, чтоб царь ежегодно присылал ему по 10000 рублей; но
Ахмет-паша говорил хану: "Если ты теперь перед московским послом клятвы в
вечном мире не дашь и пойдешь на султанову службу в Венгрию, а государь
московский с королем литовским помирится, то вперед тебе от него ничего не
видать". Хан призадумался, ничего не сказал на это, наконец дал шерть,
согласился написать в шертной грамоте полный царский титул, согласился
приложить печать внизу грамоты, что делал он для одного турецкого султана.
"Скажи брату моему, - говорил он Щербатову, - что я ему за великую честь не
постоял, чего при прежних царях не бывало". Щербатов настаивал на
безденежное освобождение пленных с обеих сторон; хан отвечал: "Которые
пленники у князей и у мурз, тех мне взять нельзя; у меня ни одного пленника
нет, а если б были, то я бы за них брату моему никак не постоял; в Крымском
юрте не ведется, чтоб царю отнимать пленных у князей и мурз: они тем живут;
а у которых татар братья и племя в плену у вашего государя, тех они окупают
и меняют сами, а мне до них дела нет". Любопытно донесение Щербатова о том,
как он разузнавал о нужных ему вестях: "У нас, - писал он, - полоняники
старые прикормлены для твоего государева дела"; о распре калги с ханом,
например, Щербатов узнал от старого русского пленника Сеньки Иванова,
который жил в мельниках у одного мурзы. Щербатов доносил также о том, как
хан и царевич-калга угощались на его счет: однажды калга ехал от хана мимо
посольских станов и заслал к Щербатову татарина, велел ему сказать, чтоб он
выслал к нему на поле вина, меду и чего-нибудь поесть; Щербатов послал вина,
меду, коврижек, черных хлебцев и пастил. Также угощал он и самого хана.
В Москве, при переговорах с крымским послом, встретилось также
затруднение. Посол требовал возвращения Пашая-мурзы, который выехал с
Мурат-Гиреем в нужде, казачеством, как он выражался, и по смерти
Мурат-Гирея, вступил в службу московскую; государь дал ему на волю: хочет
едет в Крым, хочет остается в Москве. Посол просил свидания с Пашаем и
говорил ему, чтоб ехал в Крым к хану и к отцу своему. Пашай отвечал, что ему
от царского жалованья в Крым не ехать, здесь он пожалован великим
государевым жалованьем, вотчинами и поместьями большими, селами и деньгами,
чего всему родству его в Крыме у хана не видать, и пожаловал его государь,
велел за него дать царевну, дочь Кайбулину. Тогда крымские послы и гонцы
начали говорить с сердцем, что он глупит, говорит не гораздо, а дьяку Андрею
Щелкалову говорили: только государь пожалует, велит его отдать, и они его
возьмут силою, и к хану в Крым отведут, связавши. Дьяк отвечал: "Если он
ехать сам не хочет, то государю в неволю его не отдавать, а сердиться вам и
в брань говорить о том непригоже". Один из крымских гонцов сказал на это:
"Только государь не велит отдать Пашая-мурзу, то за этим все доброе дело
порушится". Дьяк отвечал: "Такие непригожие речи и раздорные слова к доброму
делу непригодны: великому государю нашему не только что хана, и никого не
страшно; только хану за такие невеликие дела раскидывать, то государю его
дружба не под нужду, надобно хану о том стараться, чтоб государь наш захотел
быть с ним в дружбе и любви". Посол окончил дело, сказавши: так промолвилось
с сердца, а хан за такие невеликие дела с государем не раскинет, будет в
дружбе и в любви во веки".
Ясно было, что Крыму мир был нужен, и в Москве это понимали. Война с
Австриею отвлекла татар от московских украйн; она же мешала и султану
обращать большое внимание на Москву, хотя он и не переставал враждебно
смотреть на нее; причиною были: жалобы ногайских владельцев на притеснения
от Москвы и особенно действия козаков. Вот что говорил московским толмачам в
Крыму ногайский посол, приехавший к Ислам-Гирею: "Государь ваш князь великий
завоевал с нами, послов Уруса-князя велел обесчестить и отпустил их с Москвы
не пожаловав, а козаки волжские сильно обижают нас, много улусов у нас
повоевали, много городков поставили на Яике и за Яиком, тесноту нам сделали
большую. Меня отправил Урус-князь к турскому царю просить, чтоб турский
послал людей своих под Астрахань, а мы пойдем с ними". Толмачи отвечали, что
ногаи, забыв жалованье царя Ивана, московских послов велели грабить и
бесчестить и людей своих посылали на московские украйны ежегодно. Но турский
людей своих к Астрахани не посылал, и ногаи принуждены были подчиниться
Москве. Ногаи верно и простосердечно объясняли причины, принуждавшие их к
этому подчинению; посол ногайского князя Уруса говорил московскому послу в
Крыму: "Меня Урус-князь послал к турскому султану, чтоб турский султан на
Уруса-князя и на всех мурз не пенял, что учинились в воле государя
московского: чья будет Астрахань, Волга и Яик, того будет и вся Ногайская
орда". Потом московский посол доносил из Крыма царю: "Поехали мурзы
ногайские и все лучшие люди в Крым от неволи, заплакав, пометали отцов и
матерей, жен и детей и все имение, говорят: "Просили у нас Мурат-Гирей
царевич и воеводы астраханские лучших людей, братью нашу и детей в заклад:
но наши отцы, деды и прадеды век свой жили, а закладов не давали, в воле
государя московского бывали и присягали, но никогда над ними такой неволи не
бывало, что над нами делает теперь Мурат-Гирей царевич". Мурзы и все лучшие
люди вследствие этого послали к турскому царю бить челом, чтоб принял в
подданство.
Султан, разумеется, не мог слушать равнодушно этих жалоб; не мог
равнодушно слушать и донесений, что донские козаки приходят под Азов
беспрестанно, корабли и каторги громят и людей турецких побивают.
В июле 1584 года отправлен был в Константинополь к султану Амурату
посланник Благов известить султана о восшествии на престол Феодора,
объявить, что новый царь не велел с турецких купцов брать пошлины и тамги,
что покойный царь для султана Селима велел вывести своих ратных людей из
Терской крепости, где живут теперь волжские козаки, без государева ведома;
что вере магометанской нет нигде тесноты в России: в Касимове мечети владеет
там магометанин Мустафалей; что на Дону и близко Азова живут козаки все
беглые люди, иные козаки тут и постарели живучи, а ссора идет оттого, что
азовские люди с крымцами и ногаями ходят на государевы украйны войною, много
русских людей берут в плен и возят в Азов, а козаки этого не могут терпеть и
на них приходят, потому что их род и племя на украйнах. Благов настаивал,
чтоб султан отправил с ним своего посланника в Москву; это, собственно,
считалось нужным для того, чтоб заявить пред другими государями
дружественные сношения страшного и надменного султана с царем. Паши долго не
соглашались на это, говорили: "Султан государь великий; послы его ездят к
великим государям, к цесарю, королю французскому, испанскому, английскому,
потому что те присылают ему казну; а с вами у нас одни дела торговые".
Благов отвечал: "Государи наши никогда к турскому казны не посылывали;
государь бы ваш послал для братской любви со мною вместе посланника своего
чауша доброго: а только государь ваш со мною его не пошлет, а пошлет после
меня, то нашему государю эта присылка учинится не в любовь и султанова
посланника ко своему царскому лицу пустить не велит". Паши говорили: "Вот
тому будет 14 лет, как приходил от отца государя вашего посланник, и с ним
поминки присланы были большие, а с тобою поминки присланы малые не
по-прежнему, и государю нашему теперь для чего посылать своего посланника".
Благов отвечал: "Разве тот посланник делал чрез государев наказ и прибавлял
свои поминки? И государь наш за то и опалу свою на него положил; а со.мною
что послано, то я и довез". Когда пришли к Благову приставы и сказали, что
паши велели взять с него деньги за проезд на корабле Черным морем, то
посланник отвечал: "Это где водится, чтоб послам не давали подвод или
корабля?" Приставы говорили: "Паши нам сказывали, что султан на тебе деньги
велел взять за то, что с тобою поминков прислано мало". Благов отвечал: "Я
привез то, что мне дано, и Амурат султан писал бы о том к нашему государю;
если на мне султан деньги за корабль велит взять, то я от этого у государя
своего в убытке не буду; но от такого малого дела между государями братская
любовь и дружба порушится и ссылки между ними вперед не будет". Благов
настоял на своем: султан отпустил с ним в Москву посланника своего Ибрагима.
И этот посланник, как прежний. отказался от переговоров с боярами о союзе
между султаном и царем, но требовал, чтоб ему выдали Мурат-Гирея царевича и
уняли донского атамана Кишкина, нападавшего на Азов. Ибрагима отпустили с
ответом, что на Дону разбойничают больше козаки литовские, чем московские,
что Кишкин отозван в Москву и остальным козакам запрещено нападать на Азов,
а о Мурат-Гирее будет наказано султану с новым царским послом.
Благов говорил в Константинополе всем одно о терских и донских козаках:
"Сами знаете, что на Тереке и на Дону живут воры, беглые люди, без ведома
государева, не слушают они никого, и мне до козаков какое дело?" Благов уже,
кроме царского наказа, мог делать подобные отзывы о козаках по собственному
опыту. Когда он ехал Доном, то козаки приходили на него, бесчестили его,
суда отнимали, много запасов пограбили. Когда в Москве узнали об этом и
узнали, что Благов возвращается вместе с посланником султановым, то
навстречу к ним отправлен был Василий Биркин. Этот Биркин, приехав на Дон,
должен был вместе с атаманом Кишкиным и другими атаманами и козаками,
которые государю служат, сыскать и перехватать грабителей, лучших
трех-четырех из них привести к государю, а других за воровство бить кнутом
на Дону; если же над ними так промыслить нельзя, то промыслить над ними
обманом, уговорить их да и перехватать, чтоб другим, на них смотря, было не
повадно воровать. В Москву дали знать, что перешел с Волги на Дон атаман
Юшка Несвитаев с товарищами и хочет воровать, приходить на Благова; Биркину
и Кишкину велено было его схватить и привести в Москву; если же Юшка
исправится и станет служить и прямить, то над ним ничего не делать. Биркин
доносил, что козаки на море захватили черкес рыболовов; Биркин стал им
говорить, чтоб они отпустили черкес, ибо от этого может пострадать царский
посланник в Константинополе, Благов; козаки отвечали ему, что за Благова не
только не отпустят пленников, но и волоса не дадут сорвать у себя; козаки,
которые служили государю, говорили Биркину, что другие козаки непременно
хотят громить Благова и турецкого посланника, и не отпустят ни одного
человека живого, чтоб в Москве вести не было. О намерении козаков громить
Благова и турецкого посланника узнали и в Азове, куда принес эти вести
бусурманин Магмет, который был прежде донским козаком; тогда турецкий
посланник не захотел ехать из Азова, и Благова долго здесь задерживали,
требуя, чтоб донские козаки дали клятву не громить посланников; за плененных
козаками черкес взяли у Благова толмача да подьячего.
Не ранее апреля 1592 года отправлен был второй посланник из Москвы в
Константинополь, дворянин Нащокин. В Думе решили: пригоже к турскому послать
посланника, чтоб ссылки не порвались; пригоже прежние ссылки припомянуть и
про то объявить, отчего посланник позамешкался, да о присылке персидского
шаха объявить, что присылал просить союза и рати, но государь ему рати не
дал и послов его отпустил ни с чем; о цесаревой присылке также приказать
устно, что цесарь и союзники его, папа, короли испанский и польский,
уговаривают царя воевать с султаном, но царь их не слушает; проведать на
султане: в дружбу ли ему это будет? Да и вестей всяких проведать.
Нащокин должен был сказать султану, что государь так долго не отправлял
к нему посланника потому, что король польский не пропускал послов чрез
Литву, а на Дону живут литовские козаки, сложась с нашими изменниками,
донскими козаками, наконец, потому, что зашли многие дела, поход на шведов.
Между прочим, Нащокину дана была такая память: приезжал к государю
терновский митрополит Дионисий и сказывал приказным людям, что у турского
султана ближний человек Иван Грек, родственник ему, митрополиту; митрополит
обещал государю служить и всякими делами промышлять и, что проведает,
государевым посланникам приказывать, и к Ивану Греку послано с ним
государево жалованье. Так, когда посланник в Царь-град приедет, то ему с
митрополитом терновским и с Иеремиею патриархом обослаться тайно, чтоб
митрополит вместе с патриархом государю служил, султановых ближних людей на
то приводил, чтоб государю служили и султана на всякое добро наводили, чтоб
он с государем захотел быть в крепкой дружбе и в любви; посланника
государева отпустил бы с добрым делом и с ним вместе отправил бы своего
посланника, доброго человека. Если патриарх и митрополит станут государю
служить и станут просить списка с государевой грамоты, которая послана к
султану, чтоб им знать государево дело, чем промышлять, то Нащокину список
дать и отослать его тайно и государево жалованье Ивану Греку отослать тайно
же.
К донским козакам, "которые атаманы и козаки на Дону вверху и которые
на низу близко Азова", послана была царская грамота с убеждением, чтоб они в
то время, как Нащокин пойдет в Азов, жили с азовскими людьми мирно и,
которые азовские люди будут ходить на Дон по-прежнему для рыбных ловель и
дров, тех не задирали бы, чтоб пленных турок и черкес отдали, за что царь
пожалует их великим жалованьем; козакам было объявлено также, что, в то
время как Нащокин будет в Турции, на Дону будет жить сын боярский Хрущев, с
которым они не должны пропускать воинских людей на государевы украйны.
Когда Нащокин объявил козакам волю государеву, то они отвечали: "Тебя,
посланника, провожать и государю служить мы готовы; но пленников нам отдать
нельзя: взяли мы их своею кровью, а ходили эти черкесы за нами сами и наших
голов искали, а не мы на них ходили; которых нашу братью атаманов и козаков
берут азовские люди, тех на каторги сажают, и не только что не отдают даром,
и на окуп не дают, во время мира перехватали козаков 24 человека и на
каторги посажали, а эту зиму больше 100 человек по городкам азовские люди с
черкесами взяли и на каторги распродали; и то к нам государево нежалованье,
что хочет взять у нас пленников, которых мы добыли своею кровью". Сказавши
это, козаки отошли от Нащокина, стали в круг и начали читать государевы
грамоты; прочтя их, все атаманы и козаки говорили между со.бою шумно, что им
пленников не отдавать; потом некоторые подошли опять к послу и начали
говорить:
"Прежде государь нас жаловал, писывал к нам в грамотах; низовым
атаманам, и лучших называл по имени, а потом приписывал: и всем атаманам
низовым и верховым; а теперь писано наперед атаманам и козакам верховым, и
потом уже нам, низовым, и то не поимянно; но верховые козаки государевой
службы не знают. Если государь теперь с вами прислал окуп, то мы пленников
отдадим, а без окупу нам их отдать нельзя: только нам теперь отдать их без
окупу, и нам тех окупов не видать и в 10 лет, а к Москве нам по те окупы не
ездить; если же вам велел государь тех пленников взять у нас силою, то вы у
нас возьмите их из крови, а мы, пересекши их, пойдем, куда очи несут, уже то
у нас готово пропало". Нащокин отвечал: "Отъездом вам государю грозить
непригоже, холопы вы государевы и живете на государевой отчине". Козаки на
это сказали: "Если к нам государево нежалованье, то нам вперед на Дону как
жить, что уж вперед у нас пленников окупать не станут? Кого возьмем, а
турский станет писать к государю, и государь станет у нас даром брать и к
турскому отсылать: и нам на Дону чем жить?" Когда Нащокин стал им говорить,
чтоб жили в мире с Азовом, пока он сходит в Константинополь, то козаки
отвечали: "Нам теперь через прежние обычаи самим о миру задирать непригоже,
а вот наши товарищи на море, Василий Жегулин с товарищами 300 человек, и нам
их не выждав, как мириться?" Посланник привез козакам государево жалованье,
сукна, и хотел раздавать их по наказу: лучшим - хорошие, а рядовым - похуже;
но козаки сказали, что у них больших нег никого, все ровны и разделят сами
на все войско, по чему достанется. Когда, наконец, Нащокин стал им говорить,
чтоб они служили государю с Хрущевым, то они отвечали: "Прежде мы служили
государю и голов у нас не бывало, служивали своими головами, и теперь ради
государю служить своими головами, а не с Хрущевым". Но одними словами не
кончилось: по возвращении с моря атамана Жегулина козаки в числе 600 человек
пришли к посольскому шатру с саблями и ручницами и кричали, чтоб Нащокин
показал им государев наказ. Посланник отвечал, что наказ дан о многих делах
и показывать его нельзя; если же они пришли грабить государеву казну, то он,
посланник, с своими людьми готов помереть за нее. Козаки шумели много,
селитру и запасы государевы взяли силою; потом схватили донского атамана
Васильева, приехавшего с Нащокиным из Москвы, били его ослопами и посадили в
воду перед шатром посольским. Этот Васильев уговаривал их, чтоб они измены
свои покрыли, государю не грубили и пленников выдали.
Нащокин после многих затруднений достиг Константинополя и справил свое
посольство; султан уже отпустил его и решил вместе с ним отправить своего
посланника в Москву, как вдруг пришли вести, что донские козаки взяли у
азовцев в плен 130 человек и что царь московский поставил на Дону и на
Тереке четыре новых города. Тогда великий визирь сказал Нащокину: "Это ли
любовь вашего государя к нашему? За это ведь пригоже за сабли да воеваться,
а не дружиться! Если государь ваш велит с Дону козаков свести, и государь
наш также крымского хана, азовских и белгородских людей велит унять. Вы
говорите: донские козаки вольные люди, воруют без ведома вашего государя;
крымские и азовские люди также вольные. Вперед только государь ваш не сведет
с Дону козаков, и я вам говорю по богу: не только крымскому и ногаям велим
ходить, но сами пойдем своими головами со многою ратью сухим путем и
водяным, с нарядом и городом, хотя и себе досадим, а уж сделаем это, и тогда
миру не будет". Нащокин отвечал: "Дал бы бог, чтоб между государями вперед
братская любовь утвердилась; а теперь если крымский хан и пойдет на
государевы украйны, то воля божия: государя нашего рать против него готова,
и не угадать, кому что бог даст. Лучше бы крымского унять, чтоб вперед между
государями братская любовь не рушилась". Визирь сказал на это: "Правда:
когда люди с людьми сшибутся, то будет убыток на обе стороны, да уже не
воротишь. А нам стало досадно, что сделали ваши козаки. За такие дела над
послами опала бывает; но государь наш над вами за это ничего сделать не
велел, потому что у нас того в обычае не ведется, и отпустит вас к вашему
государю по прежнему обычаю, а с вами вместе посылает своего посланника".
Когда Нащокин дал знать об этом в Москву, то на Дон отправлена была
царская грамота: "Если вы начнете с азовскими людьми какой-нибудь задор и
между нами и турским сделаете этим недружбу, то вам от нас быть в опале и в
Москве вам никогда уже не бывать; пошлем на низ Доном к Раздорам большую
свою рать, велим поставить город на Раздорах и вас сгоним с Дону: тогда вам
от нас и турского султана где избыть? Так вы бы службу свою показали:
перебрав лучших атаманов и молодцов конных, послали на Калмиус, на Аросланов
улус, улус его погромили бы, языков добрых добыли и к нам с этими- языками
товарищей своих прислали, чтоб нам про ханское умышленье и про его поход
ведомо было. Если же до приходу в Азов нашего и турского посланников хан или
царевичи его пойдут на наши украйны и с ними азовские люди, то вы бы все на
конях шли под них на перевоз и на дороги и на Донец Северский, и над ними
нашим делом промышляли; а где сойдетесь на Донце с нашими людьми
путивльскими и с запорожскими черкасами, которые придут по нашему указу под
хана на Донец (а велено черкасам запорожским, гетману Христофу Косицкому и
всем атаманам и черкасам быть на Донце на дорогах и за ханом идти к нашим
украйнам), то вы бы промышляли с ними, с нашим дворянином, который с ними
будет вместе заодно".
Но козаки не только не хотели показать своей службы по царским
требованиям, даже не хотели дать провожатых для послов. Князь Волконский,
отправленный встречать турецкого посланника под Азов, доносил царю: "Донские
атаманы и козаки о провожанье нам отказали, что им неволею послать
провожатых нельзя, а которые охотники сами захотят ехать, то они им не
запрещают; но охотников с нами идет только человек с тридцать. Хотели с нами
идти в провожатых атаманы и козаки многие: но приехал с Украйны на низ в
войско козак Нехорошко Картавый, который сбежал с твоей государевой службы
из Серпухова, и сказывал козакам, что на Москве их товарищам нужда большая,
твоего государева жалованья им не дают, на Дон не пускают, служат на своих
конях, корму им не дают, а иных в холопи выдают. Услыхавши это, многие
атаманы и козаки с нами ехать раздумали, а которые охотники с нами едут, и
тем мы не верим, потому что побежали от донских козаков 40 человек, думаем,
что пошли к черкасам".
Турецкий посланник, Резван, приехавши в Москву, объявил те же
требования, о которых Нащокин слышал уже от визиря в Константинополе, то
есть, чтоб донские козаки были сведены и крепости на Дону и Тереке
разрушены. Государь приговорил с боярами: "Турского посланника отпустить, а
с ним вместе к Амурату султану отправить своего посланника для того, чтоб
ссылка вперед не порвалась; против грамоты султановой отписать, что государь
чрез Кабардинскую землю турецким людям, которые станут ходить в Дербент и
Шемаху, дорогу отворяет; а про козаков отписать по-прежнему, что на Дону
живут воры, беглые люди и, соединясь с литовскими черкасами, турецким
городам тесноту делают без государева ведома; а городов государевых на Дону
нет". Новым послом был назначен дворянин Исленьев, который отправился в июле
1594 года. Исленьев должен был отдать грамоту и жалованье терновскому
митрополиту и сказать ему: "Как был посланник Нащокин, то ты государю
служил, и эта твоя служба государю известна, послужи и теперь". К патриарху
повез Исленьев паробка для наученья греческому языку. Подробности
переговоров этого посла нам неизвестны; из сношений с Австрийским двором
узнаем, что Исленьев был задержан в Константинополе новым султаном,
Магометом III.
Изо всех этих переговоров мы видим, что султан, кроме сведения козаков
с Дону, требовал еще уничтожения крепости московской на Тереке. Мы видели,
как после взятия Астрахани Московское государство должно было войти в
сношения с народцами кавказскими, которые, враждуя друг с другом, боясь
турок и крымцев, требовали его покровительства, предлагали подданство; Иоанн
IV вошел в родственный союз с черкесскими владетелями и построил крепость на
Тереке, которую потом оставил по требованию султана. При Феодоре, в 1586
году, явились в Москве послы от кахетинского князя Александра, который,
угрожаемый с одной стороны турками, с другой - персами, бил челом со всем
народом, чтобы единственный православный государь принял их в свое
подданство, спас их жизнь и душу. Царь принял Александра в подданство:
отправлены были в Кахетию учительные люди, монахи, священники, иконописцы,
чтоб восстановить чистоту христианского учения и богослужения среди народа,
окруженного иноверцами; дана была и помощь материальная: отправлен снаряд
огнестрельный. Терская крепость исправлена и занята стрельцами. Из Москвы
требовали, чтоб Александр доставил в эту крепость запасы на 2500 человек, но
он отказался: "Для дальней дороги, для гор высоких, да и запасу собрать
столько нельзя". Московскому войску легко было защитить Александра от
владельца тарковского (Шевкала), сделать последнему утеснение великое и
отнять у него реку Койсу, вследствие чего он и бил челом государю, но нельзя
было решиться за Кахетию вступить в явную борьбу с страшными турками: турки
требовали от Александра запасов и пропуска войскам их чрез его землю в
Дербент и Баку; Александр отвечал: "С запасом чрез свою землю не пущу, и
своих запасов не дам: я холоп царя русского, а турского не боюсь". Но из
Москвы дали ему знать, чтоб он жил с турским, переманивая его, пока промысл
над ним учинится. Александр видел, что чрез подданство Москве он не достиг
главной цели своей, не может надеяться скорой и сильной обороны, видел, что
ему советуют по-прежнему, как слабому, хитрить с сильными, переманивать их,
и потому не мог быть усерден. Он бил челом, чтоб государь опять послал на
Шевкала большую рать, взял Тарки и посадил тут из своих рук свата
Александрова, Крым-Шевкала. Из Москвы отвечали, что рать будет отправлена,
но чтоб и он с своей стороны послал туда же свою рать с сыном и сватом;
московский воевода, князь Хворостинин, действительно вошел в землю Шевкалову
и взял Тарки, но понапрасну дожидался полков кахетинских; вместо них явились
неприятели, разные горские народцы; Хворостинин принужден был разорить Тарки
и выступить оттуда; но он возвратился на Терск с немногими людьми: 3000
человек было у него истреблено горцами. Было ясно, что Московское
государство в конце XVI века еще не могло поддерживать таких отдаленных
владений; но Феодор уже принял титул государя земли Иверской, грузинских
царей и Кабардинской земли, черкасских и горских князей.
Ведя переговоры с императором немецким о союзе всех христианских
государей против турок и приказывая послам говорить султану, что царь из
дружбы к нему не слушает предложений императора, королей и папы, Годунов в
то же время вел переговоры с Персиею о том же самом союзе против турок, и
также московские послы утверждали в Константинополе, что царь не слушает
предложений шаха. Неудачная борьба с турками заставила шаха Годабенда в 1586
году предложить царю союз против султана; шах не щадил обещаний, говорил,
что отдаст русским Баку и Дербент, если даже и сам возьмет их у турок. Сын
его, Аббас Великий, продолжал сношения все с тою же целию; этот, кроме
Дербента и Баку, уступал царю Кахетию, владение русского присяжника
Александра; посол его, склоняя Годунова к союзу, говорил, что такие два
великие государя, как царь и шах, не только смогут стоять против турского,
но и сгонят его с государства. От этого нового союзника московскому
правительству нечего было позаимствовать хорошего в нравственном отношении.
Аббас велел сказать Годунову, что перемирие, заключенное им с султаном, есть
только хитрость, что он отдал туркам в заложники шестилетнего племянника
своего - и это ничего: "Ведь племянника своего мне убить же было". Посол
персидский также говорил Годунову: "Один племянник шахов у турского, а двое
у шаха посажены по городам и глаза у них повынуты; государи наши у себя
братьев и племянников нс любят". И переговоры с Персиею о союзе против турок
кончились так же, как и переговоры с Австриею), ничем.
Но если Московское государство не могло утвердить свою власть на
юго-востоке, в странах кавказских, по условиям местным и по столкновению там
с государствами магометанскими, бывшими тогда еще во всей силе: то оно могло
беспрепятственно распространять свои владения в обычном направлении, к
северо-востоку. В бывшем Казанском царстве и при Феодоре, как при отце его,
волновались черемисы, но были укрощаемы; главным средством к их усмирению
служили постройки городов, населенных русскими людьми: Цывильска, Уржума,
Царева-города на Кокшаге, Санчурска и других. Русские люди успели
утвердиться и за Уралом, в Сибири, куда при Иоанне IV проложили дорогу
козаки с Ермаком. Мы видели, что Грозный, узнав об успехах последнего,
послал в Сибирь воевод, князя Волховского и Глухова. Эти воеводы соединились
с Ермаком осенью 1583 года, были приняты с большою честию, козаки надарили
им дорогих мехов, но не озаботились главным, собранием съестных припасов на
зиму для гостей. Сделался голод между русскими, и много померло козаков и
московских служилых людей, в том числе и воевода князь Волховской. Весною
1584 года голод прекратился, но постигли несчастий другого рода: Карача,
который покинул Кучума после плена Маметкулова, стоял с своим улусом на реке
Таре; он прислал к Ермаку просить помощи против Ногайской орды; Ермак,
поверив одной шерти, не взявши заложников, отправил к нему Ивана Кольцо с
сорока человеками козаков, которые все были изменнически истреблены
Карачею); другой атаман, Яков Михайлов, подошедший к улусу на разведку, был
также убит. После этого Карача облег малочисленных козаков в городе и стоял
с половины июня, желая выморить русских голодом; но в одну ночь, когда
улусники спали, ничего не подозревая, атаман Мещеряк вышел из города и
ударил на неприятельский стан: Карача, потерявши двоих сыновей, побежал из
стана; на рассвете улусники собрались и дали битву козакам в надежде
подавить их числом, но Мещеряк, засевши в стану Карачи, отбивался до полудня
и заставил неприятеля отступить; Карача потерял надежду одолеть козаков и
ушел за Ишим. Но торжество козаков не было продолжительно; бухарские купцы
дали знать Ермаку, что Кучум не пропускает их в город Сибирь; Ермак с
небольшим отрядом (50 человек) отправился по Иртышу к ним навстречу, не
нашел их и с 5 на 6 августа расположился ночевать на берегу реки; козаки,
утомленные путем, крепко заснули, а на другом берегу не спал Кучум. В
глубокую ночь, под проливным дождем, он переправился через реку, напал на
сонных козаков и истребил их; Ермак, как носился слух, желая достигнуть
своего струга, утонул в Иртыше.
После голода и трех поражений козаков осталось так мало в Сибири, что
атаман Мещеряк счел невозможным оставаться здесь долее и выступил по дороге
на Русь. Сибирь снова была занята Кучумом, который, однако, скоро был выгнан
из нее соперником своим Сейдяком. Но эти князьки недолго могли на свободе
выгонять друг друга. Новое правительство московское высылало в Сибирь
воеводу за воеводой. Осенью 1585 года пришел воевода Мансуров, который
поставил городок на Оби, при устье Иртыша. Остяки пришли осаждать его и
принесли с собою славного идола, к которому на поклонение ходили из дальних
мест, но пушечное ядро, вылетевшее из русского городка, разбило его, и
остяки, потерявши надежду на свое божество, не беспокоили больше русских;
мало того, Лугуй, князь двух городов и четырех городков на Оби, приехал в
Москву с челобитьем, чтоб русские ратные люди, которые сидят в городе на
устье Иртыша, не воевали его племени и людей, а он будет давать дань в
Вымской земле приказным людям. За то, что он приехал прежде всех бить челом,
государь его пожаловал, велел привозить дань ему самому или его братьям, или
племянникам по семи сороков соболей лучших. Воеводы Сукин и Мясной основали
на берегу Туры город Тюмень, а воевода Чулков в 1587 году основал Тобольск;
Сейдяк вздумал было приступить к этому городу, но был разбит и взят в плен.
Соперник его, Кучум, держался в Барабинской степи и нападал на русские
владения; в 1591 году воевода князь Кольцов-Мосальский разбил его близ озера
Чили-Кула, взял в плен двух жен его и сына, Абдул-Хаира. После этого Кучум
обратился к царю с просьбою, чтоб тот отдал ему юрт и отпустил племянника
Магмет-Кула, а он, Кучум, будет под царскою высокою рукою; три года ему не
было ответа, а на четвертый, как видно, Кучум опять показался опасен, и в
1597 году отправлена была к нему царская грамота, в которой, перечисливши
все грубости Кучума при царе Иоанне и после, Феодор писал: "Теперь в нашей
отчине, в Сибирской земле, города поставлены, в них осадные люди с огненным
боем устроены, а большой своей рати в Сибирскую землю на тебя послать мы не
велели для того, что ожидаем от тебя обращенья: а если б наша большая рать
послана была в Сибирь, то тебя бы нашли, где б ты ни был, и неправды твои
тебе отомстили бы. Мы, великий государь, хотели тебя пожаловать, устроить на
Сибирской земле царем, а племянник твой Магмет-Кул устроен в нашем
государстве, пожалован городами и волостями по его достоинству и служит
нашему царскому величеству. А как ты козаком кочуешь на поле с немногими
людьми, то нам известно. Ногайские улусы, которые кочевали вместе с тобою,
на которых была тебе большая надежда, от тебя отстали; Чин-Мурза отъехал к
нашему царскому величеству, остальные твои люди от тебя пошли прочь с двумя
царевичами, а иные пошли в Бухары, ногаи, в козацкую орду, с тобою теперь
людей немного, - это нам подлинно известно; да хотя б с тобою было и много
людей, то тебе по своей неправде против нашей рати как стоять? Знаешь сам,
какие были великие мусульманские государства Казань и Астрахань, и те отец
наш, пришедши своею царскою персоною, взял, а тебе, будучи на поле и живучи
козаком, от нашей рати и огненного боя как избыть? Теперь за твои прежние
грубости и неправды пригоже было нам на тебя послать свою рать с огненным
боем и тебя совсем разгромить. Но мы, истинный христианский милостивый
государь, по своему царскому милосердому обычаю смертным живот даем и винным
милость кажем, видя тебя в такой невзгоде, наше жалованное и милостивое
слово тебе объявляем, чтоб ты ехал к нашему царскому величеству безо всякого
сомнения: захочешь быть в нашем государстве Московском, при наших царских
очах, и мы тебя устроить велим городами и волостями и денежным жалованьем по
твоему достоинству; а если, бывши у нас, захочешь быть на прежнем своем
юрте, в Сибири, и мы тебя пожалуем на Сибирской земле царем и станем тебя
держать милостиво". Кучум отвечал требованием Иртышского берега, писал к
тарским воеводам: "До сих пор я пытался против вас стоять, Сибирь не я
отдал, сами вы взяли. Теперь попытаемся помириться: на конце не будет ли
лучше? С ногаями я в союзе, и только с обеих сторон станем, то княжая казна
шатнется; а хочу помириться правдою, и для мира на всякое дело уступки
сделаю". О дальнейших сношениях мы не знаем; по всем вероятностям, они
прекратились вследствие несогласия Кучума ехать в Москву. Не скоро
успокоились и другие князьки: так, в июле 1592 года царь писал Строгановым,
чтоб они собрали с своих городов сотню ратных людей, давали им найму
помесячно и запасов дали бы на всю осень и зиму: из них 50 человек пеших,
которые должны были идти в Сибирь с воеводою Траханиотовым, и 50 конных,
назначенных на войну против пелымского князя. Но самым верным средством
укрепления Сибири за Москвою было построение городков, население их и мест
окрестных русскими людьми; в царствование Феодора были построены: Пелым,
Березов, Сургут, Тара, Нарым, Кетский острог.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ФЕОДОРА ИОАННОВИЧА
Царская власть. - Соборы. - Приказы. - Финансы. - Торговля. - Города. -
Береговая служба. - Козаки. - Местничество. - Укрепление крестьян. - Холопи.
- Переселения. - Церковь. - Учреждение патриаршества. - Нравы и обычаи. -
Искусство.
Царствование Грозного было тяжело не для одного только сословия,
которое особенно испытывало гнев царский, не для одних только тех мест,
которые были разгромлены Иоанном: кроме того, что земщина должна была
испытывать от опричнины, страшно изнурительны были беспрерывные войны, и
государство при восшествии на престол Феодора находилось в самом незавидном
положении. На соборе, созванном в июле 1584 года, было положено отставить
тарханы для воинского чина и оскудения, "пока земля поустроится и помощь во
всем учинится царским осмотрением". В тринадцатилетнее царствование Феодора
земля имела возможность поустроиться, потому что продолжительных войн не
было, а правитель Годунов там, где дело не шло о его личных выгодах, любил
показывать свое попечение о благе общем, свою вражду к злоупотреблениям лиц
правительственных, свое милосердие, и потому современники имели право
прославлять царствование Феодора как счастливое, безмятежное, в которое и
начальные люди, и все православное христианство начали от бывшей скорби
утешаться.
Годунов действовал именем царским, был силен властию, от царя
истекавшею, властию, которая давала ему средство осиливать людей знатнейших:
естественно, что в выгодах Годунова было поддерживать царское значение на
той высоте, на которую оно было возведено государями предшествовавшими. В
важнейших делах, как, например, для временного прекращения тарханов, по
поводу переговоров с Польшею и т. п., созывались соборы, или чрезвычайные
собрания Думы, где, кроме бояр и думных людей, присутствовало духовенство.
По свидетельству Флетчера, царь приказывал призывать на собор тех из
принадлежавших к Думе вельмож, которых сам заблагорассудит, патриарх же
приглашал, кроме митрополитов и архиепископов, тех епископов, архимандритов
я монахов, которые пользовались особенною известностию и уважением. Соборы
обыкновенно созывались по пятницам, в Столовой палате; царь садился на
троне, недалеко от него, за небольшим четырехугольным столом, за которым
могло поместиться человек двенадцать, садился патриарх с духовенством и
некоторые из знатнейших членов Думы с двумя дьяками, которые записывали все,
что происходило; прочие члены садились на скамьях около стены. Потом один из
дьяков излагал содержание дела, для рассуждения о котором созван собор;
спрошенные о мнении духовные лица обыкновенно отвечали, что государь и Дума
его премудры, опытны, гораздо способнее их судить о том, что полезно для
государства, потому что они, духовные, занимаются только служением богу и
предметами, относящимися до религии, и потому просят государя и думных людей
сделать нужное постановление, а они вместо советов будут помогать им
молитвами.
Для управления делами внешними и внутренними существовали приказы, и
некоторые из них носят название четвертей, или четей: первый - Посольский,
находившийся в ведении думного дьяка Андрея Щелкалова, получавшего 100
рублей жалованья; второй - Разрядный - в ведении Василия Щелкалова, за
которого управлял Сапун Абрамов; жалованье и здесь было то же - 100 рублей;
третий - Поместный - в ведении думного дьяка Елизара Вылузгина, получавшего
500 рублей жалованья; четвертый - Казанского дворца - в ведении думного
дьяка Дружины Пантелеева, человека замечательного по уму и расторопности; он
получал 150 рублей в год. В царских грамотах четверти называются по имени
дьяков, ими управлявших, например: "Четверть дьяка нашего Василья
Щелкалова". В других же приказах сидели бояре и окольничие: так, в 1577 году
царь приказал сидеть в Разбойном приказе боярину князю Куракину и
окольничему князю Лобанову. При областных правителях находились по-прежнему
дьяки, помощники, или, лучше сказать, руководители их, потому что эти дьяки
заведовали всеми делами. Областные правители обыкновенно сменялись через
год, за исключением некоторых, пользовавшихся особенным благоволением: для
них срок продолжался еще на год или на два; они получали жалованья по 100,
по 50, по 30 рублей; народ, по свидетельству Флетчера, ненавидел их за
взятки, и русский летописец говорит, что Годунов, несмотря на доброе желание
свое, не мог истребить лихоимства; правители областей брали взятки и потому
еще, что должны были делиться с начальниками четей или приказов. В четыре
самые важные пограничные города назначались правителями...
