Августин Аврелий. Исповедь
страница №7
... церкви, готоваяумереть, вместе со своим епископом, рабом Твоим. И там же мать моя, слуга
Твоя, первая в тревоге и бдении, жила молитвой. Мы, тогда еще не согретые
жаром Твоего Духа, все же волновались: город был в смятении и беспокойстве.
Тогда и постановлено было петь гимны и псалмы по обычаю Восточной Церкви,
чтобы народ совсем не извелся в тоске и печали; с тех пор и поныне обычай
этот соблюдается, и его усвоили многие, да почти все стада Твои и в
остальном мире.
16. Тогда упомянутому предстоятелю Твоему открыто было в видении место,
где сокрыты тела мучеников Протасия и Гервасия, которые столько лет хранил
Ты нетленными в тайной сокровищнице Твоей, чтобы своевременно взять их
оттуда в обуздание женщины лютой, но царственной. Обнаружив их и откопав,
перенесли их с подобающими почестями в Амвросневу базилику: исцелялись не
только мучимые нечистыми духами (сами демоны сознавались в своем поражении);
один медиоланец, слепой в течение многих лет и хорошо известный всему
городу,стал расспрашивать, почему так буйно ликует народ, и, узнав, в чем
дело, вскочил и попросил своего поводыря отвести его туда. Приведенный на
место, он добился разрешения подойтии прикоснуться платком к носилкам, где
покоились те, о ком сказано "дорога в очах Господних смерть святых Его".
Затем он поднес платок к глазам своим, и они сразу открылись. Об этом
разнеслась молва. Тебе возносили хвалы, горячие, сиявшие радостью; поэтому
противница Твоя, хотя и не приникла к здравой вере, но подавила в душе своей
неистовость в преследованиях. Благодарю Тебя, Боже мой. Откуда и куда повел
Ты воспоминания мои? чтобы я исповедал Тебе, о каких великих событиях я
забыл; даже тогда, когда так благоухал "аромат благовоний Твоих", мы не
кинулись к Тебе. Потому я так и плакал за пением Твоих гимнов; давно вздыхал
я о Тебе и наконец вдохнул веяние ветра, насколько проникал он в дом из
травы.
VIII.
17. "Ты, Кто позволяешь жить вместе людям единодушным", ввел в наше
общество Эводия, молодого человека из нашего муниципия. Он служил в тайной
полиции, раньше нас обратился к Тебе, крестился и, оставив мирскую службу,
вооружился для Твоей. Мы были вместе и вместе собирались пребыть в нашем
святом решении. Мы обдумывали, в каком месте лучше нам служить Тебе, и
решили все разом вернуться в Африку. Когда мы были в Остии на Тибре, мать
скончалась.
Я многое пропускаю, потому что очень тороплюсь. Прими, Господи,
исповедь мою и благодарность, пусть и безмолвную, за бесчисленные дела Твои.
Но я не пройду мимо того, что родилось в душе моей к этой слуге Твоей,
которая родила меня телом для этого преходящего света, и сердцем - для
вечного. Я буду говорить о Твоих дарах ей, не о ее собственных качествах.
Она не сама себя создала и не сама себя воспитала: Ты сотворил ее, и ни
отец, ни мать не знали, какой она будет. Ее наставила в страхе Твоем розга
Христа Твоего, руководство Единого Твоего в семье верной, члены которой были
добрыми членами Церкви Твоей. За старательное воспитание свое она не столь
хвалила мать свою, сколь некую престарелую служанку, которая носила еще отца
ее на спине, как обычно носят малышей девочки постарше. За это, за ее
старость и чистые нравы пользовалась она в христианском доме почетом от
хозяев. Потому и поручена ей была забота о хозяйских дочерях, и она
старательно несла ее. Полная святой строгости и неумолимая в наказаниях,
когда они требовались, была она в наставлениях рдзумна и рассудительна. Она,
например, разрешала девочкам, невзирая на жгучую жажду, пить даже воду
только во время очень умеренного обеда за родительским столом. Она
остерегала их от худой привычки разумным словом: "сейчас вы пьете воду,
потому что не распоряжаетесь вином, а когда в мужнем доме станете хозяйками
погребов и кладовок, вода вам может опротиветь, а привычка к питью останется
в силе". Таким образом, разумно поучая и властно приказывая, обуздывала она
жадность нежного возраста и даже жажду у девочек удерживала в границах
умеренности: пусть не прельщает их то, что непристойно.
18. И, однако, незаметно подползла к матери моей, как рассказывала мне,
сыну, слуга Твоя - подползла страсть к вину.Родители обычно приказывали ей,
как девушке воздержанной, доставать вино из бочки. Опустив туда через
верхнее отверстие сосуд, она прежде чем перелить это чистое вино в бутылку,
краем губ чуть-чуть отхлебывала его: больше она не могла, так как вино ей не
нравилось. И делала она это вовсе не по склонности к пьянству, а от избытка,
кипящих сил, ищущих выхода в мимолетных проказах; их обычно подавляет в
отроческих душах глубокое уважение к старшим.
И вот, прибавляя к этой ежедневной капле ежедневно по капле - а "тот,
кто пренебрегает малым, постепенно падает" - она докатилась до того, что с
жадностью почти полными кубками стала поглощать неразбавленное вино. Где
была тогда проницательная старушка и ее неумолимые запреты? Разве что-нибудь
может одолеть тайную болезнь нашу, если Ты, Господи, не бодрствуешь над нами
со Своим врачеванием? Нет отца, матери и воспитателей, но присутствуешь Ты,
Который нас создал. Который зовешь нас. Который даже через... людей делаешь
доброе, чтобы спасти душу. Что же сделал Ты тогда. Боже мой? Чем стал
лечить? Чем исцелил? Не извлек ли Ты грубое и острое бранное слово из чужих
уст, как врачебнцй нож, вынутый из неведомых запасов Твоих, и не отрезал ли
одним ударом все гнилое? Служанка, ходившая обычно вместе с ней за вином,
споря, как это бывает, с младшей хозяйкой с глазу на глаз, упрекнула ее в
этом проступке и с едкой издевкой назвала"горькой пьяницей". Уязвленная этим
уколом, она оглянулась на свою скверну, тотчас же осудила ее и от нее
избавилась.
Так друзья, льстя, развращают, а враги, браня, обычно исправляют. Ты,
однако, воздаешь им не за то, что делаешь через них, а за их намерения. Она,
рассердившись, хотела не излечить младшую хозяйку, а вывести ее из себя -
тайком, потому ли, что так уже подошло и с местом и со временем ссоры, или
потому, что сама она боялась попасть в беду за поздний донос. Ты же,
Господи, правящий всем, что есть на небесах и на земле, обращающий вспять
для целей Своих водные пучины и подчиняющий Себе буйный поток времени. Ты
безумием одной души исцелил другую. Если кто словом своим исправил того,
кого он хотел исправить, пусть он, после моего рассказа, не приписывает
этого исправления своим силам.
IX.
19. Воспитанная в целомудрии и воздержании, подчиняясь родителям скорее
из послушания Тебе, чем Тебе из послушания родителям, она, войдя в брачный
возраст, вручена была мужу, служила ему, как господину, и старалась
приобрести его для Тебя. О Тебе говорила ему вся стать ее, делавшая ее
прекрасной для мужа: он ее уважал, любил и удивлялся ей. Она спокойно
переносила его измены; никогда по этому поводу не было у нее с мужем ссор.
Она ожидала, что Ты умилосердишься над ним, и, поверив в Тебя, он станет
целомудрен. А кроме того был он человеком чрезвычайной доброты и неистовой
гневливости. И она знала, что не надо противоречить разгневанному мужу не
только делом, но даже словом. Когда же она видела, что он отбушевал и
успокоился, она объясняла ему свой поступок; бывало ведь, что он кипятился
без толку. У многих женщин, мужья которых были гораздо обходительнее, лица
бывали обезображены синяками от пощечин; в дружеской беседе обвиняли они
своих мужей, а она их язык; будто в шутку давала она им серьезный совет: с
той минуты, как они услышали чтение брачного контракта, должны они считать
его документом, превратившим их в служанок; памятуя о своем положении, не
должны они заноситься перед своими господами. Зная, с каким лютым мужем
приходится ей жить, они удивлялись: не слыхано и не видано было, чтобы
Патриций побил жену или чтобы они повздорили и хоть на один день
рассорились. Они дружески расспрашивали ее, в чем причина; она учила их
своему обычаю, о котором я упомянул выше. Усвоившие его благодарили, не
усвоившие терпели поношение.
20. Нашептывания дурных служанок сначала восстановили против нее
свекровь, но мать моя услужливостью, неизменным терпением и кротостью
одержала над ней такую победу, что та сама пожаловалась сыну на сплетни
служанок, нарушавших в доме мир между ней и невесткой, и потребовала для них
наказания. После того, как он, слушаясь матери, заботясь о порядке среди
рабов и о согласии в семье, высек выданных по усмотрению выдавшей, она
пригрозила, что на такую же награду от нее должна рассчитывать каждая, если,
думая угодить, станет ей наговаривать на невестку. Никто уже не осмеливался,
и они зажили в достопамятном сладостном дружелюбии.
21. "Господи, милующий меня!" Ты послал этой доброй служанке Твоей, в
чреве которой создал меня, еще один великий дар. Где только не ладили между
собой и ссорились, там она появлялась - где могла - умиротворительницей. Она
выслушивала от обеих сторон взаимные, многочисленные и горькие, попреки,
какие обычно изрыгает душа, раздувшаяся и взбаламученная ссорой. И когда
присутствующей приятельнице изливалась вся кислота непереваренной злости на
отсутствующую неприятельницу, то мать моя сообщала каждой только то, что
содействовало примирению обеих. Я счел бы это доброе качество
незначительным, если бы не знал, по горькому опыту, что бесчисленное
множество людей (тут действует какая-то страшная, широко разлившаяся
греховная зараза) не только передает разгневанным врагам слова их
разгневанных врагов, но еще добавляет к ним то, что и не было сказано. А
ведь следовало бы человеку человечному не то что возбуждать и разжигать
злыми словами человеческую вражду, а, наоборот, стремиться угасить ее
словами добрыми. Такова была мать моя; Ты поучал ее в сокровенной школе ее
сердца.
22. И вот, наконец, приобрела она Тебе своего мужа на последок дней
его; от него, христианина, она уже не плакала над тем, что терпела от него,
нехристианина. Была она слугой служителей Твоих. Кто из них знал ее, те
восхваляли, чтили и любили в ней Тебя, ибо чувствовали присутствие Твое в
сердце ее: о нем свидетельствовала ее святая жизнь. Она "была женой одного
мужа, воздавала родителям своим, благочестиво вела дом свой, усердна была к
добрым делам"'. Она воспитывала сыновей своих, мучаясь, как при родах,
всякий раз, когда видела, что они сбиваются с Твоего пути.
И напоследок - Ты позволяешь ведь по милости Своей называться нам
служителями Твоими - о всех нас, живших до успения ее в дружеском союзе и
получивших благодать Твоего Крещения, она заботилась так, словно все мы были
ее детьми, и служила нам так, словно были мы ее родителями.
X.
23. Уже навис день исхода ее из этой жизни; этот день знал Ты, мы о нем
не ведали. Случилось - думаю, тайной Твоей заботой, - что мы с ней остались
вдвоем; опершись на подоконник, смотрели мы из окна на внутренний садик того
дома, где жили в Остии. Усталые от долгого путешествия, наконец в
одиночестве, набирались мы сил для плавания. Мы сладостно беседовали вдвоем
и, "забывая прошлое, устремлялись к тому, что перед нами", спрашивали друг
друга, пред лицом Истины, - а это Ты, - какова будущая вечная жизнь святых,
- "не видел того глаз, не слышало ухо и не приходило то на сердце человеку"
- но устами сердца жаждали мы приникнуть к струям Твоего Небесного
источника, "Источника жизни, который у Тебя", чтобы, обрызганные его водой,
в меру нашего постижения, могли бы как-нибудь обнять мыслью ее величие.
24. Когда в беседе нашей пришли мы к тому, что любое удовольствие,
доставляемое телесными чувствами, осиянное любым земным светом, не достойно
не только сравнения с радостями той жизни, но даже упоминания рядом с ними,
то, возносясь к Нему Самому сердцем, все более разгоравшимся, мы перебрали
одно за другим все создания Его и дошли до самого неба, откуда светят на
землю солнце, луна и звезды. И, войдя в себя, думая и говоря о творениях
Твоих и удивляясь им, пришли мы к душе нашей и вышли из нее, чтобы достичь
страны неиссякаемой полноты, где Ты вечно питаешь Израиля пищей истины, где
жизнь есть та мудрость, через Которую возникло все, что есть, что было и что
будет. Сама она не возникает, а остается такой, какова есть, какой была и
какой всегда будет. Вернее: для нее нет "была" и "будет", а только одно
"есть", ибо она вечна, вечность же не знает "было" и "будет". И пока мы
говорили о ней и жаждали ее, мы чуть прикоснулись к ней всем трепетом нашего
сердца. И вздохнули и оставили там "'начатки духа"* и вернулись к скрипу
нашего языка, к словам, возникающим и исчезающим. Что подобно Слову Твоему,
Господу нашему, пребывающему в Себе, не стареющему и все обновляющему!
25, Мы говорили: "если в ком умолкнет волнение плоти, умолкнут
представления о земле, водах и воздухе, умолкнет и небо, умолкнет и сама
душа и выйдет из себя, о себе не думая, умолкнут сны и воображаемые
откровения, всякий язык, всякий знак и все, что проходит и возникает, если
наступит полное молчание, - (если слушать, то-они все говорят: "не сами мы
себя создали; нас создал Тот, Кто пребывает врчно") - если они, сказав это,
замолкнут, обратив слух к Тому, Кто их создал, и заговорит Он Сам, один - не
через них, а прямо от Себя, да услышим слово Его, не из плотских уст, не в
голосе ангельском, не в грохоте бури, не в загадках и подобиях, но Его
Самого, Которого любим в созданиях Его; да услышим Его Самого - без них, -
как сейчас, когда мы вышли из себя и быстрой мыслью прикоснулись к Вечной
Мудрости, над всем пребывающей; если такое состояние могло бы продолжиться,
а все низшие образы исчезнуть, и она одна восхитила бы, поглотила и
погрузила в глубокую радость своего созерцателя - если вечная жизнь такова,
какой была эта минута постижения, о котором мы вздыхали, то разве это не то,
о чем сказано: "Войди в радость господина Твоего"? когда это будет? не тогда
ли, когда "все воскреснем, но не все изменимся"?
26. Я говорил это, если и не так и не этими словами, то Ты знаешь,
Господи, что в тот день, когда мы беседовали, ничтожен за этой беседой
показался нам этот мир со всеми его наслаждениями, и мать оказала мне: "Сын!
что до меня, то в этой жизни мне уже все не в сладость. Я не знаю, что мне
здесь еще делать и зачем здесь быть; с мирскими надеждами у меня здесь
покончено. Было только одно, почему я хотела еще задержаться в этой жизни:
раньше чем умереть, увидеть тебя православным христианином. Господь одарил
меня полнее: дал увидеть тебя Его рабом, презревшим земное счастье. Что мне
здесь делать?"
XI.
27. Не помню, что я ей ответил, но не прошло и пяти дней или немногим
больше, как она Слегла в лихорадке. Во время болезни она в какой-то день
впала в обморочное состояние и потеряла на короткое время сознание. Мы
прибежали, но она скоро пришла в себя, увидела меня и брата, стоявших тут
же, и сказала, словно ища что-то: "где я была?" Затем, видя нашу глубокую
скорбь, сказала: "Здесь похороните вы мать вашу". Я молчал, сдерживая слезы.
Брат мой что-то сказал, желая ей не такого горького конца; лучше бы ей
умереть не в чужой земле, а на родине. Услышав это, она встревожилась от
таких его мыслей, устремила на него недовольный взгляд и, переводя глаза на
меня, сказала: "посмотри, что он говорит!", а затем обратилась к обоим:
"положите это тело, где придется; не беспокойтесь о нем; прошу об одном:
поминайте меня у алтаря Господня, где бы вы ни оказались". Выразив эту
мысль, какими она смогла словами, она умолкла, страдая от усиливавшейся
болезни.
28. Я же, думая о дарах Твоих, Боже Невидимый, которые Ты вкладываешь в
сердца верных Твоих, - они дают дивную жатву - радовался и благодарил Тебя:
я ведь знал и помнил, как она волновалась и беспокоилась о своем погребении,
все предусмотрела и приготовила место рядом с могилой мужа. Так как они жили
очень согласно, то она хотела (человеческой душе трудно отрешиться от
земного) еще добавки к такому счастью: пусть бы люди вспоминали: "вот как ей
довелось: вернулась из заморского путешествия и теперь прах обоих супругов
прикрыт одним прахом". Я не знал, когда по совершенной благости Твоей стало
исчезать в ее сердце это пустое желание. Я радовался и удивлялся, видя такою
свою мать, хотя, правда, и в той нашей беседе у окошка, когда она сказала:
"Что мне здесь делать?", не видно было, чтобы она желала умереть на родине.
После уже я услышал, что, когда мы были в Остии.она однажды доверчиво, как
мать, разговорилась с моими друзьями о презрении к этой жизни и о благе
смерти. Меня при этой беседе не было, они же пришли в изумление перед
мужеством женщины (Ты ей дал его) и спросили, неужели ей не страшно оставить
свое тело так далеко от родного города. "Ничто не далеко от Бога, - ответила
она, - и нечего бояться, что при конце мира Он не вспомнит, где меня
воскресить".
Итак, на девятый день болезни своей, на пятьдесят шестом году жизни
своей и на тридцать третьем моей, эта верующая и благочестивая душа
разрешилась от тела.
XII.
29. Я закрыл ей глаза, и великая печаль влилась в сердце мое и захотела
излиться в слезах. Властным велением души заставил я глаза свои вобрать в
себя этот источник и остаться совершенно сухими. И было мне в этой борьбе
очень плохо. Когда мать испустила дух, Адеодат, дитя, жалобно зарыдал, но
все мы заставили его замолчать. И таким же образом что-то детское во мне,
стремившееся излиться в рыданиях этим юным голосом, голосом сердца, было
сдержано и умолкло. Мы считали, что не подобает отмечать эту кончину
слезными жалобами и стенаниями: ими ведь обычно оплакивают горькую долю
умерших и как бы полное их исчезновение. А для нее смерть не была горька, да
вообще для нее и не было смерти. Об этом непреложно свидетельствовали и ее
нравы и "вера нелицемерная".
30. Что же так тяжко болело внутри меня? Свежая рана оттого, что
внезапно оборвалась привычная, такая сладостная и милая, совместная жизнь?
Мне отрадно было вспомнить, что в этой последней болезни, ласково благодаря
меня за мои услуги, называла она меня добрым сыном и с большой любовью
вспоминала, что никогда не слышала она от меня брошенного ей грубого или
оскорбительного слова. А разве, Боже мой. Творец наш, разве можно сравнивать
мое почтение к ней с ее служением мне? Лишился я в ней великой
утешительницы, ранена была душа моя, и словно разодрана жизнь, ставшая
единой; ее жизнь и моя слились ведь в одно.
31. Мы удержали мальчика от плача; Эводий взял псалтирь и запел псалом,
который мы подхватили всем домом: "милосердие и правду Твою воспою Тебе,
Господи"; услышав, что происходит, сошлось много братьев и верующих женщин.
Те, на чьей это было обязанности, стали по обычаю обряжать тело; я же в
стороне, где мог это делать пристойно, рассуждал с людьми, решившими меня не
покидать, о том, что приличествовало этому часу, и лекарством истины пытался
смягчить мои муки, Тебе ведомые, неизвестные им, внимательным слушателям
моим, думавшим, что я не чувствую никакой боли. Я же в уши Твои - никто из
них меня не слышал - кричал на себя за свою слабость, ставил плотину потоку
моей скорби, и она будто подчинялась мне, а затем несла меня со всей своей
силой, хотя я и не позволял слезам прорваться, а выражению лица измениться;
но я знал, что я подавляю в сердце своем. А так как меня сильно угнетало,
что меня так потрясает смерть, которая по должному порядку и по, участи
человеческой приходит неизбежно, то еще другой болью болел я в боли моей,
томясь двойной печалью.
32. Тело было вынесено, мы пошли и вернулись без слез. При молитвах,
которые излили мы Тебе, когда предложена была за нее Искупительная Жертва,
и, по обычаю тех мест, тело до положения в гроб лежало около него, даже при
этих молитвах я не заплакал. Весь день втайне тяжко скорбел я и в душевном
смятении, как мог, просил Тебя исцелить боль мою. Ты не делал этого, думаю,
чтобы хоть на этом одном примере запечатлеть в памяти моей, как крепки цепи
привычки даже для души, уже не питающейся ложью.
Пришло мне в Голову пойти помыться (я слышал, что баням - по-гречески
они называются "прогонять скорбь"- дано такое название, потому что они
изгоняют из души тоску). Исповедую и это Тебе, Отец сирых: я вымылся и
остался в том же состоянии, как и до мытья. Из сердца моего не выпарилась
горечь скорби. Затем я заснул, проснулся; нашел, что боль моя значительно
смягчилась: я был в одиночестве на ложе своем и вспомнил правдивые слова
Твоего Амвросия, ибо Ты
Всего Создатель, Господи,
Ты, Небесами правящий,
Одевший день сиянием
Ночи покой дарующий:
Пусть тело отдохнувшее
Вновь за работу примется.
Вздохнет душа усталая,
Утихнет скорбь жестокая.
33. А затем постепенно вернулось прежнее чувство: вспомнил слугу Твою,
ее благочестие, ее святую ласковость и снисходительность, которой вдруг
лишился, и захотелбсь мне плакать "пред лицом Твоим" о ней и для нее, о себе
и для себя. Я дал волю слезам, которые сдерживал: пусть льются, сколько
угодно. Словно на мягком ложе успокоилось в них сердце мое, ибо уши Твои
слушали плач мой, его не слышал человек, который мог бы пренебрежительно
истолковать его. И теперь, Господи, Тебе пишу я эту исповедь. Пусть читает,
кто хочет, и истолковывает, как хочет, и если найдет, что я согрешил, плача
краткий час над своей матерью, над матерью, временно умершей в очах моих и
долгие годы плакавшей надо мной, чтобы мне жить в очах Твоих, - пусть он
смеется надо мной, но если есть в нем великая любовь, пусть заплачет о
грехах моих перед Тобой, Отцом всех братьев во Христе Твоем.
XIII.
34. Когда сердце мое излечилось от этой раны (по поводу ее можно
изобличать плотские слабости), я стал лить пред Тобой, Боже наш, за эту рабу
Твою совсем другие слезы; те, которые текут, когда душа потрясена
созерцанием мытарств, ожидающих всякую душу, умирающую в Адаме. И хотя, ожив
во Христе, она, еще не разрешившись от тела, жила так, что прославлялось Имя
Твое в ее вере и нравах, я все же не осмеливаюсь сказать, что с того
времени, как Ты возродил ее Крещением, не вышло из ее уст ни единого слова,
противного заповедям Твоим. А сказано ведь самой Истиной, Сыном Твоим: "если
кто скажет брату своему: "глупец", то подлежит геенне огненной"^, и горе
человеческой жизни, даже похвальной, если, отринув милосердие, Ты разберешь
ее в мельчайших частях. Только потому, что Ты не расследуешь жестоко наших
преступлений, мы доверчиво надеемся на какое-нибудь местечко у Тебя. Что
перечисляет Тебе перечисляющий действительные заслуги свои, как не дары
Твои? о, если бы люди поняли, что они только люди, "и тот, кто хвалится, да
хвалится о Господе".
35. Итак, "хвала моя и жизнь моя", "Боже сердца моего", забыв на
короткое время о добрых делах ее, за которые в радости воздаю Тебе
благодарность, теперь умоляю Тебя за грехи матери моей: услышь меня во Имя
Излечившего раны наши, Висевшего на древе и Сидящего одесную Тебя, "дабы
ходатайствовать за нас".
Я знаю, что она была милосердна и от сердца прощала "долги должникам
своим", прости и Ты ей грехи ее, если в чем-то погрешила она за столько лет
после Крещения. Прости ей. Господи, молю Тебя, прости ей, "не входи с нею в
суд"; "милость возносится над судом"; слова Твои - истинны, и Ты обещал
милость милостивым. А быть такими - это Твой дар; " и Ты, кого помиловать,
помилуешь, и кого пожалеть, пожалеешь".
36. Я думаю. Ты уже сделал то, о чем я прошу Тебя, но "одобри, Господи,
добровольную жертву уст моих". Перед самым днем разрешения своего она ведь
думала не о пышных похоронах, не домогалась, чтобы ее положили в благовония
или воздвигли особый памятник, не заботилась о погребении на родине. Таких
поручений она нам не оставила, а хотела только поминания у алтаря Твоего,
которому служила не пропуская ни одного дня, ибо знала, что там подается
Святая Жертва, которой "уничтожено рукописание, бывшее против нас", и
одержана победа над врагом. Он считает проступки наши; ищет, в чем бы
обвинить, и ничего не находит в Том, в Ком мы победили. Кто вернет Ему кровь
невинную? Кто заплатит цену, которой Он нас купил, чтобы отобрать от врага?
К этому Искупительному Таинству прикрепилась верой душа слуги Твоей. Да
не отторгнет ее никто из-под Твоего покрова. Да не проберутся силой или
хитростью лев или змей: она не скажет, что ничего им не должна, боясь, как
бы не уличил и не схватил ее лукавый обвинитель, но ответит, что отпущены ей
грехи Тем, Кому никто не отдаст за то, что Он отдал нам, не будучи нам
должен.
37. Да пребудет она в мире со своим мужем, до которого и после которого
ни за кем не была замужем, которому служила "принося плод в терпении", чтобы
приобрести его Тебе. И внуши, Господи Боже мой, внуши рабам Твоим, братьям
моим, сынам Твоим, господам моим, которым служу словом, сердцем и письмом,
чтобы всякий раз, читая это, поминали они у алтаря Твоего Монику, слугу
Твою, вместе с Патрицием, некогда супругом ее, через плоть которых ввел Ты
меня в эту жизнь, а как, я не знаю. Пусть с любовью помянут они их,
родителей моих, на этом преходящем свете, и моих братьев в Тебе, Отец
пребывающих в Православной Церкви, моих сограждан в Вечном Иерусалиме, о
котором вздыхает в странствии своем, с начала его н до окончания, народ
Твой. И пусть молитвами многих полнее будет исполнена последняя ее просьба
ко мне, - через мою исповедь, а не только через одни мои молитвы.
I. Книга десятая
1. "Да узнаю Тебя - Ты меня знаешь - да узнаю Тебя так, как Ты знаешь
меня". Сила души моей, вниди в нее, согласуй с собой, да пребудет она Твоим
достоянием "без пятна и морщины". В этом надежда моя, потому об этом и
говорю и этой надеждой радуюсь, если радуюсь здравой радостью. Остальные
блага жизни стоят тем меньше слез, чем больше о них плачут, и стоят тем
больше слез, чем меньше о них плачут. "Ты же возлюбил правду", и тот, "кто
творит правду, приходит к свету". Я хочу творить правду в сердце моем пред
лицом Твоим в исповеди, и в писании моем пред лицом многих свидетелей.
II.
2. Что могло бы укрыться во мне от Тебя, Господи, если бы я и не
захотел исповедаться Тебе, "очам Которого обнажена бездна человеческой
совести"? Ты скрылся бы от меня, не я от Тебя. А теперь, когда стенания мои
свидетельствуют, что стал я сам себе неугоден. Ты, свет и услада моя, Ты
позволяешь любить Тебя и тосковать о Тебе: да покраснею от стыда и отброшу
себя, да изберу Тебя и только по Твоей благости стану угоден Тебе и себе.
Каков бы я ни был, я весь перед Тобою, Господи. И я сказал, какого плода
ожидаю я от своей исповеди Тебе, принесенной не голосом плоти и ее словами,
а словами души и воплем размышлений, который слышало ухо Твое. Когда я плох,
то вот вся моя исповедь Тебе: я сам себе неугоден; когда я хорош, - то вот
вся моя исповедь Тебе: я не себе приписываю это, ибо Ты, Господи,
"благословляешь праведного", но еще раньше его, грешника, Ты делаешь
праведным. Исповедь моя свершается пред лицом Твоим, Боже мой, молчаливо и
немолчно. Молчит язык мой и вопиет сердце. Нет ни одного верного слова,
которое я бы сказал людям, и которого Ты не услышал бы раньше от меня, и
ничего верного не слышишь Ты от меня, чего раньше Ты не сказал бы мне.
III.
3. Что же мне до людей и зачем слышать им исповедь мою, будто они сами
излечат недуги мои? Эта порода ретива разузнавать про чужую жизнь и ленива
исправлять свою. Зачем ищут услышать от меня, каков я, те, кто не желает
услышать от Тебя, каковы они? И откуда те, кто слышит от меня самого обо мне
самом, узнают, правду ли я говорю, когда ни один человек не знает, что
"делается в человеке, кроме Духа человеческого, живущего в нем"? Если же они
услышат о самих себе от Тебя, они не смогут сказать: "Господь лжет". А
услышать от Тебя о себе - не значит ли узнать себя? А разве не солжет тот,
кто, узнав себя, скажет: "это неправда"? Но так как "любовь всему верит", по
крайней мере, среди тех, кого она связала воедино, то я. Господи,
исповедуюсь Тебе так, чтобы слышали люди, которым я не могу доказать,
правдива ли исповедь моя; мне, однако, верят те, чьи уши открыла для меня
любовь.
4. Изъясни же мне, Врачеватель души моей, ради чего я это делаю.
Исповедь моих прошедших грехов (Ты отпустил и покрыл их, чтобы я был
счастлив в Тебе; Ты изменил душу мою верой и таинством), эта исповедь будит
тех, кто ее читает и слушает; она не дает сердцу застыть в отчаянии и
сказать, "я не могу"; заставляет бодрствовать, полагаясь на милосердие Твое
и благодать Твою, которой силен всякий немощный, осознавший через нее немощь
свою. Хорошие люди с удовольствием слушают о бедах, пережитых другими, и
радуются не бедам, а тому, что они были, а теперь их нет. Какой же пользы
ради. Господи, Кому ежедневно исповедуется совесть моя, в надежде больше на
милосердие Твое, чем на свою невинность, какой пользы ради, спрашиваю я,
исповедоваться мне в этих писаниях пред лицом Твоим еще и людям,
рассказывая, каков я сейчас, а не каков был прежде. Пользу от исповеди в
прежнем я увидел и о ней сказал. Многие, однако, кто меня знает и кто меня
не знает, но слышал что-то от меня или обо мне, желают знать, каков я
сейчас, вот в это самое время, когда я пишу исповедь свою. Ухом своим они не
могут приникнуть к моему сердцу, где я таков, каков есть. Поэтому они и
хотят услышать мою исповедь о внутреннем, недоступном ни глазу их, ни уху,
ни уму; они хотят мне верить, иначе разве узнают они меня? Любовь, которая
делает их хорошими людьми, говорит им, что я не солгу в своей исповеди, и в
них она сама верит мне.
IV.
5. Но какой пользы ради хотят они этого? Желают ли поздравить меня,
услышав, насколько я приблизился к Тебе по благости Твоей, и помолиться за
меня, услышав, насколько я замешкался под беременем своим? Я покажу себя
таким людям. Не малая уже польза в том. Господи Боже мой, что "многие
вознесут Тебе благодарность за нас", и многие попросят Тебя за нас. Да
полюбит во мне братская душа то, что Ты учишь любить, и поскорбит о том, о
чем Ты учишь скорбеть. Пусть почувствует это душа братская, не посторонняя,
не "душа сынов чужих, чьи уста изрекают ложь, чья десница - десница
неправды", а душа брата, который, одобряя меня, за меня радуется, а порицая,
за меня огорчается, ибо одобряет ли он меня, порицает ли, - он меня любит. Я
покажу себя таким людям: пусть радуются о добром во мне, сокрушаются о злом.
Доброе во мне устроено Тобою, это дар Твой; злое во мне - от проступков
моих, осужденных Тобою. Пусть взирают на одно с радостью, а на другое с
сокрушением, пусть из братских сердец, как из кадильниц, возносятся пред
лицо Твое гимны и рыдания. Ты же, Господи, услаждаясь ароматом святого храма
Твоего, "умилосердись надо мною по великому милосердию Твоему ради Имени
Твоего", и так как Ты никогда не оставляешь начинаний Своих, то уничтожь до
конца несовершенство мое.
6. Вот в чем польза от исповеди моей, не в повести о том, каким я был,
а каков я сейчас: да исповедаю я это не только пред Тобой в тайном
"ликовании и трепете", в тайной скорби и надежде, но и перед верующими
сынами человеческими; они участвуют в радости моей и делят смертную долю
мою; они мои сограждане и спутники в земном странствии, все равно,
предшествовали они мне, последуют ли за мною или сопровождают меня в моей
жизни. Это рабы Твои, братья мои, которых Ты захотел сделать сыновьями
Своими и моими господами, служить которым приказал мне, если я хочу жить с
Тобой и о Тебе. Если бы Сын Твой наставлял только словами, этого было бы
мало, но Он указал путь Своими делами. И я иду, по нему, действуя словом и
делом, действуя "под кровом крыл Твоих", и в опасности великой находился бы
я, не укройся душа моя под крылами Твоими и не будь Тебе известна немощь
моя. Я малое дитя, но вечно жив Отец мой и надежен Хранитель мой; он родил
меня и хранит меня. В Тебе все мои блага. Ты всемогущ. Ты всегда был со
мной, был еще до того, как я пришел к Тебе. И я расскажу тем людям, которым
я служу по повелению Твоему, не о том, каким я был, но каков уже я и каков
еще до сих пор. Но "я не сужу о себе сам": пусть, памятуя это, меня и
слушают.
V.
7. Ты, Господи, судишь меня, ибо "ни один человек не знает, что есть в
человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем". Есть, однако, в
человеке нечто, чего не знает сам дух человеческий, живущий в человеке, ты
же. Господи, создавший его, знаешь все, что "в нем. И хотя я ничтожен пред
лицом Твоим и считаю себя "прахом и пеплом", но я знаю о Тебе нечто, чего о
себе не знаю. Мы видим, конечно, "сейчас в зеркале нечто загадочное", а не
"лицом к лицу", и поэтому, пока я странствую вдали от Тебя, я ближе к себе,
чем к Тебе, но, однако, я знаю, что над Тобой нельзя совершить насилия, а
каким искушениям я смогу противостоять и каким нет - этого я не знаю. Есть
только надежда, что "Ты верен" и потому не допустишь "быть искушаемым сверх
сил"; "дабы могли мы выдержать". Ты, искушая, в то же время указываешь выход
из искушения. Итак, я исповедуюсь и в том, что о себе знаю; исповедуюсь и в
том, чего о себе не знаю, ибо то, что я о себе знаю, я знаю, озаренный Твоим
светом, а то, чего о себе не знаю, я не буду знать до тех пор, пока "потемки
мои" не станут "как полдень" пред лицом Твоим.
VI.
8. Ясно сознаю я, Господи, что люблю Тебя: тут сомнений нет. Ты поразил
сердце мое словом Твоим, и я полюбил Тебя; и небо и земля и все, что на них
- вот они со всех сторон твердят мне, чтобы я любит Тебя, и не перестают
твердить об этом всем людям, "дабы оказались они неизвинительны". Ты глубже
"пожалеешь того, над кем сжалишься, и окажешь милосердие тому, над кем
умилосердишься" - иначе глухим возглашали бы и небо и земля хвалы Твои. Что
же, любя Тебя, люблю я? Не телесную красоту, не временную прелесть, не
сияние вот этого света, столь милого для глаз, не сладкие мелодии всяких
песен, не благоухание цветов, мазей и курений, не манну и мед, не члены,
приятные земным объятиям, - не это люблю я, любя Бога моего. И, однако, я
люблю некий свет и некий голос, некий аромат и некую пищу и, некие объятия -
когда люблю Бога моего; это свет, голос, аромат, пища, объятия внутреннего
моего человека - там, где душе моей сияет свет, который не ограничен
пространством, где звучит голос, который время не заставит умолкнуть, где
разлит аромат, который не развеет ветром, где пища не теряет вкуса при
сытости, где объятия не размыкаются от пресыщения. Вот что люблю я, любя
Бога моего.
9. А что же такое этот Бог? Я спросил землю, и она сказала: "это не я";
и все, живущее на ней, исповедало то же. Я спросил море, бездны и
пресмыкающихся, живущих там, и они ответили: "мы не бог твой; ищи над нами".
Я спросил у веющих ветров, и все воздушное пространство с обитателями своими
заговорило; "ошибается Анаксимен: я не бог". Я спрашивал небо, солнце, луну
и звезды: "мы не бог, которого ты ищешь", - говорили они. И я сказал всему,
что обступает двери плоти моей: "скажите мне о Боге моем - вы ведь не бог, -
скажите мне что-нибудь о Нем". И они вскричали громким голосом: "Творец наш,
вот Кто Он". Мое созерцание было моим вопросом; их ответом - их красота. .
Тогда я обратился к себе и сказал: "ты кто?" И ответил; "человек". Вот
у меня тело и душа, готовые служить мне; одно находится во внешнем мире,
другая внутри меня. У кого из них спрашивать мне о Боге моем, о Котором я
уже спрашивал своими внешними чувствами, начиная с земли и до самого неба,
куда только мог послать за вестями лучи-глаз своих? Лучше, конечно, то, что
внутри меня. Все телесные вестники возвестили душе моей, судье и
председательнице, об ответах неба, земли и всего, что на них; они гласили:
"мы не боги; Творец наш, вот Он". Внутреннему человеку сообщил об этом
состоящий у него в услужении внешний; я, внутренний, узнал об этом, - я, я
душа, через свои телесные чувства. Я спросил всю вселенную о Боге моем, и
она ответила мне: "я не бог; Творец наш, вот кто Он".
10. Неужели всем, у кого внешние чувства здоровы, не видна эта красота?
почему же не всем говорит она об одном и том же? Животные, и крохотные и
огромные, видят ее, но не могут ее спросить: над чувствами - вестниками не
поставлено у них судьи - обсуждающего разума. Люди же могут спросить, чтобы
"невидимое Божие через творения было понятно и узрено". Привязавшись,
однако, к миру созданному, они подчиняются ему, а подчинившись, уже не могут
рассуждать. Мир же созданный отвечает на вопросы только рассуждающим: он не
изменяет своего голоса, т. е. своей красоты, и не является в разном облике
тому, кто только его видит, и тому, кто видит и спрашивает; являясь, однако,
в одинаковом виде обоим, он нем перед одним и говорит другому; вернее, он
говорит всем, но этот голос внешнего мира понимают только те, кто, услышав
его, сравнивают его с истиной, живущей в них. Истина же эта говорит мне:
"Бог твой не небо, не земля и не любое тело". Их природа говорит об этом
видящему; она предстает, как глыба меньшая в части своей, чем в целом. И ты,
душа, говорю это тебе, ты лучше, ибо ты оживляешь глыбу тела, в котором
живешь, и сообщаешь ему жизнь: ни одно тело не может этого доставить телу.
Бог же твой еще больше для тебя: Он Жизнь жизни твоей.
VII.
11. Итак, что же я люблю, любя Бога? Кто Он, пребывающий над вершинами
души моей? Этой душой моей поднимусь к Нему. Я пропускаю ту силу, которая
соединяет меня с телом и наполняет жизнью его состав. Не эта сила поможет
мне найти Бога моего, иначе Его нашли бы и лошадь и мул, у которых нет
разума, но есть эта самая сила, оживляющая и их тела. Есть другая сила,
которой я оживляю не только мою плоть, но и сообщаю ей чувствительность. Ее
создал Господь, повелев глазу не слышать, но видеть, а уху не видеть, но
слышать, определив каждому чувству в отдельности его место и его
обязанности: разное выполняю я с их помощью, оставаясь единым, я - разум.
Пропускаю и эту силу мою; и она есть у лошади и мула: и у них тело обладает
внешними чувствами.
VIII.
12. Итак, пропускаю и эту силу в природе моей; постепенно поднимаясь к
Тому, Кто создал меня, прихожу к равнинам и обширным дворцам памяти, где
находятся сокровищницы, куда свезены бесчисленные образы всего, что было
воспринято. Там же сложены и все наши мысли, преувеличившие, преуменьшившие
и, вообще, как-то изменившие то, о чем сообщили наши внешние чувства. Туда
передано и там спрятано все, что забвением еще не поглощено и не погребено.
Находясь там, я требую показать мне то, что я хочу; одно появляется тотчас
же, другое приходится искать дольше, словно откапывая из каких-то тайников;
что-то вырывается целой толпой, и вместо того, что ты ищешь и просишь,
выскакивает вперед, словно говоря: "может, это нас?" Я мысленно гоню их
прочь, и наконец, то, что мне нужно, проясняется и выходит из своих скрытых
убежищ. Кое-что возникает легко и проходит в стройном порядке, который и
требовался: идущее впереди уступает место следующему сзади и, уступив,
скрывается, чтобы выступить вновь, когда я того пожелаю. Именно так и
происходит, когда я рассказываю о чем-либо по памяти.
13. Там раздельно и по родам сохраняется все, что внесли внешние
чувства, каждое своим путем: глаза сообщили о свете, о всех красках и формах
тел, уши - о всевозможных звуках; о всех запахах - ноздри; о всех вкусах -
рот; все тело в силу своей общей чувствительности - о том, что твердо или
мягко, что горячо или холодно, гладко или шероховато, тяжело или легко,
находится вне или в самом теле. Все это память принимает для последующей,
если она потребуется, переработки и обдумыванья, в свои обширные кладовые и
еще в какие-то укромные, неописуемые закоулки: для всего имеется собственный
вход, и все там складывается.
Входят, однако, не сами чувственные предметы, а образы их, сразу же
предстающие перед умственным взором того, кто о них вспомнил. Кто скажет,
как они образовались, хотя и ясно, каким чувством они схвачены и спрятаны
внутри?
Пусть я живу в темноте и безмолвии, но если захочу, я могу вызвать в
памяти краски, различу белое от черного, да и любые цвета один от другого.
Тут же находятся и звуки, но они не вторгаются и не вносят путаницы в
созерцаемые мной зрительные образы: они словно спрятаны и отложены в
сторону. Я могу, если мне угодно, вытребовать и их, и они тут как тут: язык
мой в покое, горло молчит, а я пою, сколько хочется, и зрительные образы,
которые, однако, никуда не делись, не вмешиваются и ничего не нарушают, пока
я перебираю другую сокровищницу, собранную слухом. Таким же образом
вспоминаю я, когда мне захочется, то, что внесено и собрано другими моими
чувствами; отличаю, ничего не обоняя, запах лилий от запаха фиалок;
предпочитаю мед виноградному соку, и мягкое жесткому, ничего при этом не
отведывая и ничего не ощупывая, а только вспоминая.
14. Все это происходит во мне, в огромных палатах моей памяти. Там в
моем распоряжении небо, земля, море и все, что я смог воспринять чувством, -
все, кроме мной забытого. Там встречаюсь я и сам с собой и вспоминаю, что я
делал, когда, где и что чувствовал в то время, как это делал. Там находится
все, что я помню из проверенного собственным опытом и принятого на веру от
других. Пользуясь этим же богатством, я создаю по сходству с тем, что
проверено моим опытом, и с тем, чему я поверил на основании чужого опыта, то
одни, то другие образы; я вплетаю их в прошлое; из них тку ткань будущего:
поступки, события, надежды - все это я вновь и вновь обдумываю как
настоящее. "Я сделаю то-то и то-то", - говорю я себе в уме моем, этом
огромном вместилище, полном стольких великих образов, - за этим следует
вывод: "О если бы случилось то и то-то!". "Да отвратит Господь то-то и
то-то", - говорю себе, и когда говорю, тут же предстают передо мной образы
всего, о чем говорю, извлеченные из той же сокровищницы памяти. Не будь их
там, я не мог бы вообще ничего сказать.
15. Велика она, эта сила памяти, Господи, слишком велика! Это святилище
величины беспредельной. Кто исследует его глубины! И, однако, это сила моего
ума, она свойственна моей природе, но я сам не могу полностью вместить себя.
Ум тесен, чтобы овладеть собой же. Где же находится то свое, чего он не
вмещает? Ужели вне его, а не в нем самом? Каким же образом он не вмещает
этого? Великое изумление все это вызывает во мне, оцепенение охватывает
меня.
И люди идут дивиться горным высотам, морским валам, речным просторам,
океану, объемлющему землю, круговращению звезд, - а себя самих оставляют в
стороне! Их не удивляет, что, говоря обо всем этом, я не вижу этого перед
собой, но я не мог бы об этом говорить, если бы не видел в себе, в памяти
своей, и гор, и волн, и рек, и звезд (это я видел наяву), и океана, о
котором слышал, во всей огромности их, словно я вижу их въявь перед собой.
И, однако, не их поглотил я, глядя на них своими глазами; не они сами во
мне, а только образы их, и я знаю, что и каким телесным чувством запечатлено
во мне.
IX.
16. Не только это содержит в себе огромное вместилище моей памяти. Там
находятся все сведения, полученвые при изучении свободных наук, и еще не
забытые; они словно засунуты куда-то внутрь, в какое-то место, которое не
является местом: я несу в себе не образы их, а сами предметы. Все мои знания
о грамматике, о диалектике, о разных видах вопросов живут в моей памяти,
причем ею удержан не образ предмета, оставшегося вне меня, а самый предмет.
Это не отзвучало и не исчезло, как голос, оставивший в ушах свой след и
будто вновь звучащий, хотя он и не звучит; как запах, который, проносясь и
тая в воздухе, действует на обоняние и передает памяти свой образ, который
мы восстанавливаем и в воспоминании; как пища, которая, конечно, в желудке
теряет свой вкус, но в памяти остается вкусной; как вообще нечто, что
ощущается наощупь и что представляется памяти, находясь даже вдали от нас.
Не самые эти явления впускает к себе память, а только с изумительной
быстротой овладевает их образами, раскладывает по удивительным кладовкам, а
воспоминание удивительным образом их вынимает.
Х.
17. В самом деле, когда я слышу, что вопросы бывают трех видов:
существует ли такой-то предмет? что он собой представляет? каковы его
качества? то я получаю образы звуков, из которых составлены эти слова, и
знаю, что эти звуки прошуршат в воздухе и исчезнут. Мысли же, которые
обозначаются этими звуками, я не мог воспринять ни одним своим телесным
чувством и нигде не мог увидеть, кроме как в своем уме; в памяти я спрятал
не образы этих мыслей, а сами мысли. Откуда они вошли в меня? пусть
объяснит, кто может. Я обхожу все двери моей плоти и не нахожу, через какую
они могли проникнуть. Глаза говорят: "если у них есть цвет, то возвестили о
них мы". Уши говорят: "если они звучат, то о них доложили мы". Ноздри
говорят: "если они пахнут, то они прошли через нас". Чувство вкуса говорит:
"если у них нет вкуса, то нечего меня и спрашивать". Осязание говорит: "если
они бестелесны, то нельзя их ощупать, а если нельзя ощупать, то не могу я о
них и доложить". Откуда же и каким путем вошли они и память мою? не знаю. Я
усвоил эти сведения, доверяясь не чужомугразуму, но, проверив собственным,
признал правильными и отдал ему как бы на хранение, чтобы взять по желанию.
Они, следовательно, были там и до того, как я их усвоил, но в памяти моей их
не было. Где же были они и почему, когда мне о них заговорили, я их узнал и
сказал: "это так, это правильно"? Единственное объяснение: они уже были в
моей памяти, но были словно запрятаны и засунуты в самых отдаленных ее
пещерах, так что, пожалуй, я и не смог бы о них подумать, если бы кто-то не
побудил меня их откопать.
XI.
18. Итак, мы находим следующее: познакомиться с тем, о чем мы узнаем не
через образы, доставляемые органами чувств, а без образов, через внутреннее
созерцание, представляющее нам созерцаемое в подлинном виде, - это значит не
что иное, как подумать и как бы собрать то, что содержала память разбросанно
и в беспорядке, и внимательно расставить спрятанное в ней, но заброшенное и
раскиданное, расставить так, чтобы оно находилось в самой памяти как бы под
рукой и легко появлялось при обычном усилии ума.
Сколько хранит моя память уже известного и, как я сказал, лежащего под
рукой, о чем говорится: "мы это изучили и знаем". Если я перестану в течение
малого промежутка времени перебирать в памяти эти сведения, они вновь уйдут
вглубь и словно соскользнут в укромные тайники. Их придется опять как нечто
новое извлекать мысленно оттуда - нигде в другом месте их нет, - чтобы с
ними познакомиться, вновь свести вместе, т. е. собрать как что-то
рассыпавшееся. Отсюда и слово cogitare. Cogo и cogito находятся между собой
в таком же соотношении, как agito, facio и factito. Ум овладел таким
глаголом, как собственно ему принадлежащим, потому что не где-то, а именно в
уме происходит процесс собирания, т. е. сведения вместе, а это и называется
в собственном смысле "обдумываньем".
XII.
19. В памяти содержатся также бесчисленные соотношения и законы,
касающиеся чисел и пространственных величин; их не могло сообщить нам ни
одно телесное чувство, ибо они не имеют ни цвета, ни запаха, ни вкуса, не
издают звуков и не могут быть ощупаны. Я слышу звук слов, которыми их
обозначают, о них рассуждая, но слова эти одно, а предмет рассуждений -
совсем другое. Слова звучат иначе по-гречески, иначе по-латыни, самый же
предмет существует независимо от греческого, латинского и любого другого
языка.
Я видел линии, проведенные рукой мастеров, иногда настолько тонкие, что
они походили на паутину, но линии в моей памяти это нечто иное, это не
образы тех, о которых мне сообщило телесное зрение; их знаешь, не связывая в
мыслях ни с каким телом, и узнаешь, уйдя в себя. Я узнал с помощью всех
телесных чувств числа, которые мы называем, считая предметы; но числа,
которыми исчисляем, это. совсем другое; они не суть образы первых и потому
существуют действительно. Пусть посмеется над моими словами тот, кто этого
не видит, а я пожалею его за этот смех.
XIII.
20. Все это я держу в памяти, и как этому выучился, держу в памяти.
Множество ошибочнейщих возражений на это я слышал и держу их в памяти, и
хотя они ошибочны, но то, что я их запомнил, в этом я не ошибаюсь. Я провел
границу между правильным и ошибочными противоречиями правильному. И это я
помню, но вижу теперь, что провести эту границу - одно, а помнить, что я
часто ее проводил, часто об этом размышляя, - это другое. Итак, с одной
стороны, я помню, что часто приходили мне в голову эти соображения, с другой
же, то, что я сейчас различаю и понимаю, я складываю в памяти, чтобы потом
вспомнить о том, что сегодня я это понимал. И я помню, что я помнил, и если
потом вспомню, что мог сегодня это припомнить, то вспомню об этом, конечно,
пользуясь силой моей памяти.
XIV.
21. И мои душевные состояния хранит та же память, только не в том виде,
в каком их когда-то переживала душа, а в другом, совсем разном и
соответствующем силе памяти. Я вспоминаю, не радуясь сейчас, что когда-то
радовался; привожу на память прошлую печаль, сейчас не печалясь; не
испытывая страха, представляю себе, как некегда боялся, и бесстрастно
припоминаю свою былую страсть. Бывает и наоборот: бывшую печаль вспоминаю я
радостно, а радость - с печалью. Нечего было бы удивляться, если бы речь шла
о теле, но ведь душа - одно, а тело - другое. Если я весело вспоминаю о
прошедшей телесной боли, это не так удивительно. Но ведь память и есть душа,
ум; когда мы даем какое-либо поручение, которое следует держать в памят...
