Дженни Джонс. Голубое поместье
страница №9
...емьи.Овладеть поместьем для них - дело чести; ради этого можно собрать все
свое воображение, всю энергию и умение, которым владеют они оба.
Тем не менее оказывается, что даже у Джона Дауни больше законных прав
на поместье, чем у них. Этот бледный и хилый калека здесь у себя дома, так
что Лайтоулеру остается только завидовать: чудо спасает его жизнь, доктор
мчится бегом, и Элизабет Банньер плачет.
Дауни преодолел даже совращение Лайтоулером Элизабет. Ну что ж,
посмотрим.
Наконец дверь в комнату Дауни открывается. Свет косо бьет в коридор.
Женщина в накрахмаленном фартуке и косынке выходит, повернув в кухонное
крыло. В руках у нее кувшин. Это медсестра, быть может, она пошла сменить
воду...
Это шанс. Питер тихо спускается по лестнице и пересекает холл. Он
прикладывает руку к двери в библиотеку. Она распахивается под его
прикосновением, и он обнаруживает, что глядит в глаза Джона Дауни...
...
Темные лужицы глазниц следят за его приближением, черные дыры, зияющие
в восковой белизне. Лайтоулер ощущает внезапное желание бежать, забыв про
дом, чтобы убраться подальше от того, что он замечает в глазах Дауни.
Смешно. Он отворачивается от недвижной фигуры в постели. Окно чуть
приоткрыто, холодный сквознячок теребит занавеску. Он видит пятиконечные
листья плюща, похожие на ладони, машущие над подоконником.
Он быстро пересекает комнату и, стукнув, закрывает окно, прекрасно
понимая, что за ним следят.
- Ну как вы, старина? - Надо говорить, иначе безмолвие дома может
извлечь из него правду. - Я слыхал, что вам пришлось тяжело. Жаль, что
меня здесь не было, ведь Элизабет наверняка перепугалась.
Заметив, как шевельнулись серые губы, Питер склоняется над постелью.
- Так что же случилось? - Он вслушивается, ожидая возвращения
медсестры. Руки его начинают поправлять подушку под головой Дауни.
- Обещай мне. - Голос больного едва уловим. Серое лицо чуточку
порозовело от напряжения. - Обещай мне не причинять боли Элизабет. Обещай.
Бессильная рука Дауни прикасается к его ладони. Больного было бы легко
лишить жизни, придавить словно муху. Ничто крепко не привязывает этого
человека к жизни, убить его было бы даже слишком легко...
Но наглый язык ведет Лайтоулера дальше. Он наклоняется еще ближе к
постели.
- Я не стану причинять вреда Элизабет. С чего бы вдруг? Ведь она носит
моего ребенка.
Улыбаясь; он ждет эффекта от своих слов. Он хотел бы увидеть слезы,
стоны, терзания. Похоже, он мог бы потешиться, замедлив конец этого
человека. Убийство уберет его слишком легко, слишком быстро. Он смотрит в
черные ямы, в которые превратились глаза Джона Дауни, и ожидает реакции.
Веки медленно опускаются, больной не хочет продолжать разговор. Легкое
оживление оставляет его щеки. Лайтоулер смотрит на смертную маску, вдруг
прикрывшую лицо Дауни, и неловко отодвигается от постели.
Дауни слышал все, что сказал Лайтоулер. И слова эти отравят каждое
мгновение его бодрствования, каждую секунду, которую Дауни проведет с
Элизабет. В ее чреве растет дитя Лайтоулера, пусть на палец ее надето
золотое кольцо Дауни.
Злорадствуя, Питер выходит из комнаты, в триумфе своем не понимая, что
он зашел слишком далеко.
Он дал обещание и сдержал его.
И теперь не может повредить Элизабет Банньер."
29
Дверь в библиотеку распахнулась.
- Пора идти, Том, - сказал Бирн спокойным голосом. - Как по-вашему?
Не без колебаний Том опустил карандаш.
- Еще немного, - проговорил он. Лицо Бирна едва заметно. Наступила
почти полная темнота, и все освещение в библиотеке производит обычная
лампа на письменном столе. Свет неровно ложится на лицо Бирна, подчеркивая
глубокие морщины.
- По-моему, уже пора идти. - Бирн показывал глазами на потолок. -
Прислушайтесь. Разве вы не слышите?
Слабый шелест колес доносится из длинного коридора, выкатывает на
площадку, огибает угол.
Том поджал губы, побелевшие по краям.
- Не понимаю... - Звякнула дверца лифта, запели блоки. - Кто это? - Он
еще не продумал эту мысль. Имя Джона Дауни даже не приходило ему в голову.
- Пошли! - Бирн схватил юношу за руку и потянул в сторону одного из
французских окон.
Вздрогнув, остановился лифт, заскрипела дверца.
- Подождите минутку... Не понимаю. Здесь кто-то есть.
- Дверь заперта! - Бирн сражался с задвижкой.
- Не может быть, я никогда не закрываю ее.
- Ключ с другой стороны.
Том тоже увидел его - снаружи в замке. Воздух вокруг него наполнился
странным запахом, чем-то химическим и едким. Тут только он вспомнил этот
звук и понял его природу. Колеса оставили холл и медленно покатили в
сторону библиотеки, истинный ужас и паника охватили его.
- Господи! Он едет к нам!
Кулак Бирна пробил стекло, пальцы ухватили за ключ, повернули. Дверь
открылась, аммиачная вонь ударила в нос, наполнила пазухи.
Они вывалились на террасу - слишком близко, совсем рядом с домом. Запах
аммиака уже проникал в тихий ночной сад.
Позади что-то звякнуло, и перекосившийся на мгновение свет выхватил их
напряженные бледные лица; не оглядываясь назад, они поняли, что лампа
погасла. Он - кем бы он ни был - уже находился возле французских дверей. И
всю террасу окружали рампы, спускающиеся с уровня на уровень...
Спотыкаясь, они сбежали по ступеням на лужайку и, поднырнув под нижние
ветви деревьев, бросились к дорожке. Неровный хруст гравия под ногами
радовал душу. Ноги их цеплялись за мелкие камни, сердца грохотали, в ушах
гудело.
Тихие деревья вокруг них внимательно наблюдали.
Они остановились, только оказавшись в коттедже. Когда дверь
захлопнулась за ними, Том услышал, что Бирн с неразборчивым ругательством
потянулся к выключателю.
- Боже мой, _что это было_? - Том отметил необычайную бледность лица
Бирна. Нетрудно было догадаться, что и сам он выглядит не лучшим образом.
Бирн сунул руку под кухонный кран, потом перевязал ее платком. На
хлопковой ткани немедленно проступило ярко-алое пятно, продолжавшее
расползаться.
Ощутив, что губы его пересохли, Том облизнул их языком - без особого
успеха.
- Я думаю... я думаю, что это был призрак Джона Дауни. Если вы верите в
подобные вещи.
- А вы?
- Другой возможности не остается. - Голос его прозвучал неожиданно
сухо. - Решать не мне. Всем этим кто-то распоряжается. - Том еще раз
посмотрел на побагровевшую ткань на руке Бирна. - Надо бы показать вашу
руку.
- Все будет в порядке. - Бирн возился с повязкой. Холод в его голосе
сделал последующие слова почти невозможными. - Итак, вы думаете, что это
был призрак? Существо сверхъестественное?
- А что же еще? - Том взглянул прямо ему в лицо. - Подумайте сами. Вы
согласитесь немедленно вернуться в поместье? Рискнуть, предположив, что мы
ошиблись - и в источнике шума, и в запахе? Увидели один и тот же сон. - Он
подошел к окну и посмотрел вдоль дорожки, на опутанное паутиной деревьев
поместье. - Итак, вернемся?
- Нет, - ответил Бирн. - Ни за что.
- Боже, что за вечер! Отдам все что угодно за пиво! - с пылом
проговорил Том.
- Пабы как раз закроются, пока мы до них доберемся, - сказал Бирн. -
Придется ограничиться кофе. Или вы хотите чаю?
- Лучше кофе, - вздохнул Том. - Крепкого и черного.
Бирн взял кувшин и наполнил чайник.
- Я тут... кое-что экспроприировал в поместье.
Том остался на своем месте.
- Вижу, вы устроились как дома.
- Часть сделки, - кротко ответил Бирн, - жилье и пансион. Так же как и
у вас.
- Простите, но я ни в коей мере не осуждаю вас. - Глупые слова. Том
вернулся в комнату и заставил себя сесть за стол. Оба не хотели говорить о
поместье, которое было так близко - как раз в конце дорожки. Но что еще
могло там сейчас находиться? Разговор вышел скомканный и неловкий.
Процветали нейтральные темы - политика, музыка, образование. Никому из них
даже не пришло в голову лечь в постель и попытаться уснуть.
- А у вас есть братья или сестры? - спросил Бирн спустя какое-то время.
- Нет, я единственный ребенок. Моя мать... я не знаю своего отца. Они
разъехались до моего рождения.
- А вы знаете, кто это был?
- Какой-то знакомый мамы по университету. Прогостивший у нее одну ночь,
как сказала она, особа незначительная. Не такая, чтобы можно было
рассчитывать на совместную жизнь.
- Тем не менее он сумел начать вашу жизнь...
- Именно так. - Том допил кофе. - А как насчет вас? Откуда вы?
- Я родился в Лондоне, хотя до недавних времен жил в Йоркшире.
- И что же вы делаете здесь?
Бирн откинулся на жесткую спинку кухонного стула.
- Провожу время, устроил себе перерыв...
- Я бы сказал, что быть садовником в поместье - это не отдых.
- Смотрите, кто говорит! Знаете что, это должны были делать вы. Кейт
попросила меня остаться, чтобы дать вам свободу.
- Боже, а я провожу все время в этой проклятой библиотеке... Я
действительно не понимаю, что происходит. - Том взъерошил пальцами волосы.
Здесь он чувствовал себя скованно, вокруг было слишком неопрятно, слишком
грязно. - Я хочу сказать, что всякий может попытаться написать книгу; и
почти все, кого я знаю (сотни человек... и вы тоже), считают, что все это
выдумано, однако нельзя сказать, нельзя сказать наверняка...
Бирн посмотрел на напряженное лицо Тома, на его угрюмые глаза.
- А чем же еще вы заняты?
- Это... это какое-то нагромождение совпадений. Мне все время кажется,
что я имею дело с альтернативным ходом событий, с неким нелинейным,
холистическим [холизм - философское течение, утверждающее, что мир
является результатом творческой эволюции, направляемой нематериальным
фактором целостности] подходом к прошлому...
- Противоречие в терминах. Время _прямолинейно_, по крайней мере таким
мы воспринимаем его. Рождаемся, живем, умираем. Что бы вы ни делали, из
этой последовательности не выпрыгнуть. Но все это несколько... старомодно,
правда? А я никогда не замечал в вас склонности к кристаллам и гороскопам.
Но Том ничего не ответил, даже не улыбнулся на легкий укол.
Бирн попробовал снова.
- Почему вы не уезжаете из поместья? Что держит вас здесь?
- Вся беда в этой работе. - На миг глаза Тома закрылись. - Слова текут,
повествование приобретает форму. Здесь обитает нечто реальное, такое, о
чем должны узнать люди...
- Итак, вы здесь не из-за Кейт?
- Кейт? - На мгновение Том отвлекся. - Я... я не знаю. Она целиком
впутана в эту историю, и я еще не способен освободить ее...
- А Питер Лайтоулер?
- Жестянка с червями, древними и гниющими, но все еще ползающими,
шевелящимися...
Бирн спросил:
- Но что вы собираетесь делать со своими записями, Том? Неужели ваше
повествование способно каким-то образом все уладить?
- Боже мой, я не знаю! Я надеюсь на это, но хотелось бы знать... Боюсь,
что одной книги не хватит. Мне почему-то кажется, что я связан с
происходящим более непосредственным образом.
- Как это может быть?
- Не знаю. Похоже, я говорю непонятно. - Том вздохнул. Утомление после
трех бессонных ночей наконец одолело его. - Не знаю, как насчет вас, но с
меня на сегодня довольно.
- Согласен. - Бирн указал на софу. - Вам не надо укрыться?
- Нет, - ответил Том, распрямляясь на ней во весь рост. Глаза его
немедленно закрылись, и через считанные секунды он уснул.
Том думал, что утром ему будет трудно вернуться в поместье, однако на
деле все оказалось наоборот. Он торопливо проглотил завтрак, кивком
распрощался с Бирном и едва ли не бегом бросился к дому.
Торопливо поприветствовав Кейт и Рут, он сразу направился в библиотеку,
где его терпеливо ожидали стол, листок и карандаши, выстроившиеся возле
бумаги. Кто-то убрал разбитое стекло и собрал лампу, хотя к ремонту еще не
приступали.
Этим займется Бирн, подумал Том рассеянно. В конце концов, его
собственная работа...
Запах аммиака выветрился; ничто не напоминало о случившемся, если не
считать разбитого окна. Неужели остальные тоже слыхали это? - подумал он.
Неужели тень Джона Дауни прикоснулась вчера не только к нам?
Но он уже сидел за столом с карандашом в руке, и чистый лист бумаги
манил его ровной поверхностью.
Том начал.
30
"Он видит их. Каждый день, каждый час дня. На той стороне лужайки, за
нагими деревьями он видит их сплетающихся, словно ползучие растения. С
помощью бинокля, который дала ему жена, Дауни разглядывает их, пока
Элизабет не исчезает из поля зрения, страстно опираясь на руку Лайтоулера.
Их отношения могут быть вполне невинными. Дауни готов допустить это.
Когда-то он сам и свел их, даже поощрял эту дружбу. Играй в теннис, сказал
он. Тебе нужны упражнения.
(Сам пригласил Лайтоулера в поместье, продолжает негромкий голос. Сам
накликал эту интригу...)
Он вспоминает слова, которые Питер Лайтоулер шепнул ему на ухо. Она в
тягости, и в этом все дело. Ребенок Лайтоулера. Будущий наследник
поместья, который будет бегать по его коридорам, садам и лесам, как
полноправный его хозяин или хозяйка.
Ревность одолевает его, доводит до безумия. Как могла она сделать это,
как могла Элизабет лечь с этим... мальчишкой, этим щенком?
Он ни на мгновение не сомневается в истинности слов Лайтоулера.
Погруженный в мрачные раздумья, прикованный к кушетке в библиотеке, слабый
как кукла, бесполезный во всем... жуткие мысли размножаются и сплетаются.
Неужели она лгала и о том, что была изнасилована в детстве? Быть может,
они устроили заговор с целью лишить ее брата наследства? Неужели уже тогда
она была лживой и жадной?
Нет-нет, возражает часть его души. Только не Элизабет, она не из тех,
кто способен на подобные действия.
Неужели она алчна и безнравственна? Мглистыми зимними вечерами ум его
скитался по злым тропам. Она была с ним близка перед тем, как он едва не
умер. И притом знала, что это опасно. Боже милостивый, неужели она
понимала, что произойдет? И надеялась на это, желая отделаться от него?
Постоянное ее внимание к его здоровью и комфорту, с его точки зрения,
свидетельствует лишь о вине. Слабость и переутомление не позволяет ему
заметить печали в ее глазах.
При этом он только рад, когда она начинает находить причины, чтобы не
быть возле него.
Он знает, что она делает, и даже с непонятным удовлетворением отмечает
всю истинность своих подозрений. Он держит бинокль под рукой и ждет - уже
с нетерпением. Когда он поправится и вернется в свое кресло, то можно
будет пользоваться всем домом.
Тогда он сможет следить за ними из любого окна. Тут уж окажется
бесценным лифт, который она установила, это надо признать. Из верхних
комнат он будет видеть их - куда бы они ни пошли - всю зиму, пока деревья
не спрячут поместье в тени своих листьев.
Тогда она не сумеет более скрывать. Дитя станет заметно, ей придется
объяснить, и тогда он все узнает. Узнает наверняка.
...
Беременность - это как сон, думает Элизабет. Она прижимает пальцы к
вздувшейся талии. Тело становится странным и незнакомым, и ты понимаешь,
что в нем происходит чудо. Ты думаешь о том, насколько подрос твой будущий
сын или дочь. Сформировались ли ручки, открылись ли глазки.
Мир вокруг более не имеет значения. Он превратился в бледную страну
теней, сделался самым слабым из воспоминаний. Цвета теряют свою яркость,
люди не вызывают интереса. Странные пробелы в ее памяти не удивляют. Для
нее существенно только это чудо: растущий внутри нее человек.
Не первой из женщин Элизабет спасается от трудностей мира в мечтах
беременности.
Она лишь самым смутным образом представляет, что происходит. Возле нее
нет старшей женщины, у которой можно было бы спросить: Мегс гостит у
старых друзей в Америке, книги и журналы повествуют о беременности и
деторождении только в самых общих формах. Но собственное незнание не
смущает ее. Она верит, что все будет в порядке. Вещь совершенно
естественная, мир не знает более естественного события. Легкое любопытство
преображается в любовь. Не думая о будущем, Элизабет позволяет себе любить
нерожденного ребенка всем сердцем.
В конце концов у нее никого больше нет.
Джон чувствует себя много лучше - физически. Все свои дни он проводит в
каталке и разъезжает по всему дому с биноклем на коленях. Следом за Шоу
она надеется, что увеличившаяся подвижность прогонит депрессию, но до
этого еще не дошло.
Она сказала о ребенке, но ничто не переменилось. Он даже особенно не
заинтересовался.
Джон в библиотеке; разглядывает ружье, прибывшее сегодня утром. Чтобы
пугать ворон, утверждает он. Джон устал от этого постоянного мерзкого
карканья.
Он смотрит на нее, иронически подняв брови.
- Ребенок?.. Ну, Элизабет, ты потрудилась.
Она не понимает его.
- Подумай только, какое это чудо! - говорит она с надеждой. Элизабет
присела на стол и листает страницы оказавшейся перед ней книги; заголовок
"Искусство стрелка", подзаголовок "Для джентльменов".
Или она недостаточно подготовила почву? Неужели она торопит события и
сделала все не так - без такта и чувствительности? Она ожидала от него
радости, восторгов.
- Подумай, что один-единственный раз... боги были очень добры к нам.
- Ты в это веришь? - Голос его так резок. - Значит, Бог совершил
очередное чудо?
Она хмурится.
- Но мы ведь и не надеялись на детей?
- И какое же имя ты дашь ему? Намереваешься следовать семейным
традициям?
- Я... я еще не думала. Я думала, что ты будешь так рад...
- Бога нет, Лиззи. - Голос его бесстрастен. - Тебе следовало знать это.
Нет Бога и нет чудес.
А потом он разворачивает свое кресло назад и по паркетному полу
направляется к лифту, вновь отступая на верхние этажи поместья."
31
- Вы слышали что-нибудь этой ночью? - спросил Бирн у Рут, стоя возле
дорожки. Она остановила свою машину по пути в школу.
- Что именно? Помню, кричала сова. Я спала крепко и ничего не
слыхала... что вы имеете в виду? - Она ничего не изображала, карие глаза
теплились кротким удивлением.
- Том считает, что мы видели призрак Джона Дауни. Я слышал шелест
колес, чувствовал запах аммиака. В общем, что-то там определенно было. Нам
пришлось разбить окно, чтобы выбраться из библиотеки. - Бирн видел, что
Рут не слушает, что внимание ее приковано к чему-то еще.
- Слишком буйное воображение, в этом беда Тома.
- Рут, я тоже все слышал. - Бирн протянул вперед руку, все еще
обмотанную окровавленным платком. - Иначе зачем мне потребовалось бы
заработать вот это?
Рут глядит на руку, и Бирну кажется, что она бледнеет. Однако голос ее
остается сдержанным.
- Ох, значит, вы хотите съездить в Эппинг? Показать свою руку доктору?
- Рут! Послушайте, что я вам говорю!
- Я... я не могу, Бирн. Я не могу себе этого позволить. Во всяком
случае, сейчас. - Руки ее на рулевом колесе напряглись. - Я поговорю с
вами, обещаю. А сейчас я уже опаздываю. Простите. - Она бросает на него
торопливый взгляд, и тело выдает ее - напряжением рук, паникой в глазах.
Рут наклонилась вперед, включив зажигание.
- У меня есть идея. Вместо праздника мы устроим распродажу растений,
пригласим владельцев местных питомников, пусть у каждого будет прилавок.
Бирн не сдавался.
- В Голубом поместье нечисто, Рут!
- Вот что, Бирн, вы явно наслушались Саймона. Никаких призраков здесь
нет. Мне действительно пора ехать. Пока, до вечера... - Она нажала на
педаль, и машина тронулась с места.
Бирн, хмурясь, проводил ее взглядом. Какое-то упорное, почти
невротическое сопротивление. Она не хотела, чтобы открылось прошлое, и не
могла управиться с настоящим. Интересно, когда оно сломится - упрямое
отвержение обстоятельств? Когда она поймет простую истину: в этом доме
обитает нечисть, взявшая ее вместе с родственниками в заложники?
Потом, какую роль здесь исполняет он сам? Почему она с такой
непреклонностью настаивала на том, чтобы он остался здесь, почему Алисия
захотела воспользоваться его присутствием? Да почему и сам он захотел
остаться? Вчера он по собственной воле решил вызволить Тома и сделал это
без чьих-либо просьб.
Дом что-то значил и для него. Следовательно, и он сам входит в историю
поместья.
Бирн медленно повернулся и посмотрел вдоль дорожки на поместье, которое
выжидало, затаив дыхание.
Он нерешительно направился к дому. Стены уходили вверх так высоко,
словно собирались рухнуть и похоронить его под своими обломками. В окно
был виден Том, писавший за столом в библиотеке. На мгновение Бирн
позавидовал столь легкому бегству, обещавшему спасение от реальности. Бирн
не мог смаковать предстоящее ему дело.
Когда он открыл заднюю дверь, дом охватил его железной хваткой. В кухне
так обычно не бывало. Обычно сдавливало только в холле и дальше. Но дверь
чуть скрипнула, когда он открыл ее, а солнечный свет, втекавший в окно,
казался жестким и тяжелым.
Он нашел Саймона в кухне занятым чисткой картошки и произнес без всякой
преамбулы:
- В этом доме обитает нечисть. Что вы знаете об этом?
Саймон остался сидеть спиной к нему. Только перестал возиться с
картошкой, наклонился вперед, уронив голову.
- Саймон! Отвечайте же!
Тот неторопливо повернулся. Кожа его сделалась восковой в этом тяжелом
свете, и потрясенный Бирн заметил слезы на щеках Саймона. Но когда он
наконец заговорил, голос его был на удивление ровным.
- Мне лично известна только Лягушка-брехушка. Другие исчадия ко мне не
добираются. - Саймон указал в угол комнаты, на упавшее на пол старое
пальто.
Только это не было старое пальто. И никакое воображение не могло
превратить эту тварь в дворнягу.
Там, сверкая красными глазами, сидел огромный пес. Грубая серо-белая
шерсть покрывала выпуклые напряженные мышцы. Кончики ушей его были
красными, когти запятнаны кровью. Открытую свистящую пасть окаймляли
багровые губы.
Прямо на глазах Бирна тварь поднялась и, раздувшись так, что стала ему
по грудь, потопала к нему через комнату.
Бирн невольно отступил назад, спиной толкнув шкаф. Звякнул фарфор,
Саймон расхохотался.
- Не беспокойтесь, - сказал он. - Она симпатизирует вам.
- А откуда вы знаете? - Бирн буквально лишился дыхания. Яростные и
безумные красные глаза внимательно разглядывали его.
- Вы видите ее и тем не менее живы. Вам оказана _великая_ честь. Как и
мне. К тому же вы работаете в саду.
- А причем здесь моя работа?
Лягушка-брехушка отвернулась от него и, ступая по плиткам, направилась
к Саймону. Существо, остановившись возле него, село, преднамеренно
придавив лапой ноги Саймона.
- За садом следит Листовик. Разве вы не замечали этого? И тем, кого он
невзлюбит, приходится плохо... Вы встречали моего отца, не так ли? Этот
шрам на его лице оставил Листовик.
- И вы не решаетесь выходить из-за него?
- Боже мой, наконец хоть кто-то понял! - В словах звучала насмешка, но
глаза говорили совсем иное. - Следовало бы отпраздновать, предложить вам
выпить, но мои поставщики еще не прибыли.
- Расскажите мне о Листовике. - Все это время Бирн разглядывал
невероятное создание, сидевшее у ног Саймона. Глаза его были закрыты, оно
казалось меньше, не таким грозным. Он перевел взгляд на Саймона, а когда
оглянулся, Лягушка-брехушка исчезла.
Но память о белой шкуре, багровых кончиках острых зубов и ушей
осталась.
- _Где же_ она? Куда она девалась?
- Здесь, - ответил Саймон спокойно. - Вот тут, или там...
Он обвел рукой кухню, и Бирн повсюду видел - нет, ощущал - присутствие
пылающих глаз, напряженных мышц и острых терзающих когтей.
- Господи! Как вы можете _переносить_ это?
- Выпивка помогает и еще то, что вы тоже видите ее. Значит, я не такой
безумец, каким меня считают. Выходит, болезнь заразна, раз вы тоже видите
ее.
- Нет. Она существует на самом деле. И никто из нас не безумен. - Бирн
сел у стола. - Рассказывайте. Говорите же.
- Вы спросили меня о Листовике. _Забавное создание_. Он живет в зеленых
вещах, во всем, что растет. Можно провести руками по зеленой изгороди и
ничего не почувствовать, а потом попробовать снова и ощутить, что она
живая, обитаемая и сознательно ожидает вас. Вы, должно быть, замечали это
- в деревьях, в розах, на грядках капусты. Вы же садовник в конце концов.
Какую-то излишнюю живость, реакцию, действие... он любит прикидываться
травой или шипастым растением, способным нанести рану.
- Но почему никто не видит его? Или они не знают о нем?
- Ну, это часть мифологии дома. Женщины _знают_ о его присутствии, как
и о Лягушке-брехушке. Но для них Лягушка-брехушка что-то вроде
нечистопородного колли. Ну а Листовик... пустяковый и безобидный лесной
дух или что-то в этом роде. Они вообще очень редко о них думают, словно их
рассудок отказывается признать существование обеих тварей.
- Даже Алисия?
- Моя дорогая матушка? Да, вы правы. Она здесь лишняя. В ней нет крови
Банньеров. Она никогда не видела Лягушку-брехушку или Листовика, но,
по-моему, все-таки знает об их существовании. Очевидно, у Элизабет
Банньер, бабушки Рут, был воображаемый друг или игрушечная собачка,
которую она звала Лягушкой-брехушкой, и девочка считала, что они охраняют
сад. А хорошо получается: хранитель сада прямо из ада...
- Прекратите, Саймон, это серьезно!
- Да, это серьезно настолько, что я готов сделать _все что угодно_,
лишь бы убраться отсюда.
- Тогда выходите. - Бирн открыл заднюю дверь. - Я отвезу вас в Эппинг.
- Вы кое о чем забываете. - Красноречивые руки распахнулись, путь к
двери Саймону перекрывала Лягушка-брехушка, полные жизни багровые кончики
ушей и зубов просто пылали.
Неужели эта тварь все время пыхтела, открыв пасть?
Существо шагнуло к нему, раздуваясь, и в ужасе Бирн отступил. Все
вокруг было жутко искажено. Тварь плыла, наполняя собой всю комнату. Кухня
съежилась, Саймон стал похож на куклу, мебель превратилась в спичечные
коробки. Лягушка-брехушка сделалась выше Бирна, огромная голова нависала
над ним, горячая кровь капала на его плечи.
- Убирайтесь отсюда! - Откуда-то из иных измерений донесся голос
Саймона, хрупкий словно тростник.
Оцепенение оставило Бирна, и он бежал из кухни.
32
Споткнувшись на террасе, он сделал шаг к саду. _Листовик любит быть
травой_, вспомнил Бирн, запрещая себе беззаботно ступить на лужайку.
Безопасно ли на террасе? Где вообще можно считать себя в безопасности?
Какая причудливая разновидность безумия овладела им, позволяя
непринужденно разговаривать с человеком в присутствии создания, чье
существование его рассудок даже не мог признать?
_Было ли_ оно реальным? Разум его уже не допускал существования этого
колосса, чье жаркое животное дыхание только что вырвалось из пасти,
нависшей над его головой. Поежившись, Бирн поглядел назад в кухню.
Ничего особенного. От двери начинался чистый плиточный пол, в окне
виднелась голова Саймона, согнувшегося над картошкой, словно ничего не
случилось.
Да и _что_, собственно, произошло? Неужели он обезумел, грезил наяву?
Тем не менее Бирн знал, что это не сон и не галлюцинация. Руку все еще
дергало там, где он порезался стеклом вчера вечером, выбираясь из дома.
Бирн не знал, осмелится ли он войти в него еще раз. Дом не хотел его и не
нуждался в нем...
А это еще что такое? ДомА не живут, у них нет воли. Дом этот не что
иное, как обычное сооружение из камня, кирпичей и раствора, мрачный пример
эдвардианской напыщенности. С чего это он убеждает себя в том, что дом
этот жив и обладает сознанием?
Бирн спустился по ступеням с террасы, вышел на лужайку. Сошло. Трава
под ногами казалась гладкой, ровной, зеленой, отнюдь не живой в своих
растительных глубинах. Листья над его головой едва шевелились. За ними
пылало безукоризненно синее небо, раскинувшееся обжигающим пологом.
Вдруг рядом с ним оказалась Кейт в милом алом платье, с сумочкой на
длинном ремешке. Она шла к нему от ступеней.
- Привет, Бирн. - Кейт одарила его улыбкой. - Что с вами, киска язык
откусила?
Он посмотрел на нее.
- Расскажите мне о Лягушке-брехушке. - Имя это становилось испытанием,
едва ли не паролем. Что еще могло доказать, что эти люди, так же как и он,
не расставались с рассудком? Испытание чесноком, сценка с вампиром и
зеркалом? Видит ли Кейт ее?
Отмахнется, решил Бирн. Скажет, что мне показалось, что ничего тут
нет...
- Я опаздываю, - объяснила она радостным голосом. - Я отправляюсь пить
кофе к достопочтенному дядюшке, можете сказать им. - Она искоса взглянула
на него и подняла подбородок, словно рассчитывая, что он попытается
остановить ее. - Встретимся позже, Бирн. И не перерабатывайте. День будет
жаркий.
Он видел, как она выкатила велосипед из гаража и налегла на педали,
направляясь в деревню. Девица раскусила его: частью души своей он и в
самом деле хотел крикнуть ей, запретить оставлять поместье.
Но как это сделать? Не его дело, не его роль, и незачем вмешиваться.
Оставалось косить траву. Бирн топнул, приминая переросшие травины, и,
не сходя с места, решил немедленно взяться за лужайку. Физическая работа -
в ней-то он и нуждается больше всего. Честный труд на свежем воздухе, где
нет странных теней и осложнений. Рут тоже обрадуется: сад приобретет более
опрятный вид. Скосив траву, он преобразит облик всего поместья, охватив
его аккуратной изумрудной полосой. Даже дом станет выглядеть менее
запущенным. Того и гляди - он едва не расхохотался - сойдет за
пригородный.
Бирн отыскал в гараже древнюю бензиновую косилку. Горючего хватало.
После нескольких попыток косилка обрела свою вонючую жизнь.
Он выкатил инструмент на луг перед домом, решив начать именно отсюда, -
чтобы Рут, возвращаясь домой, увидела его работу, - и приступил к косьбе.
_Листовик любит быть травой_, припомнил Бирн снова. А теперь посмотрим -
любит ли он, когда его косят.
Трава разлеталась из-под ножей зелеными каскадами.
Потом приехала Алисия. Она подъехала к поместью и заметила занятого
делом Бирна, но не остановилась рядом с ним и даже постаралась не
обнаружить этого. Лицо ее показалось одеревеневшим.
Она оставила машину перед гаражом и вошла в заднюю дверь.
Оказавшись внутри кухни, она мгновение постояла спокойно, словно
прислушивалась к тишине дома. Глаза ее обежали уголки комнаты, уделив
особое внимание пальто, упавшему на пол. Потом она кивнула и направилась в
холл.
Алисия вошла прямо в библиотеку, заглянула в дверь. Том, согнувшись над
столом, лихорадочно писал. История глубоко увлекла его. Алисия
удовлетворенно улыбнулась.
Потом она аккуратно прикрыла дверь, и на ее лице сохранилась прежняя
сосредоточенность. Она старалась не помешать своему протеже.
Именно поэтому она и пришла, ради этого все и затеяла. Дело было в Томе
и его книге. И в доме.
Она обнаружила своего сына в комнате, где стоял телевизор. Там было
темно и тесно, задвинутые шторы закрывали солнечный свет. Алисия наморщила
нос, ощутив застоялый запах табака и алкоголя.
Перебирая каналы, Саймон горбился в кресле спиной к ней. Алисия
молчаливо поглядела на него. Как и Том, он не заметил ее.
Не говоря ни слова, она прошла мимо сына к единственному окну и
раздвинула занавеси.
- Доброе утро, дорогой. Тебе не кажется, что здесь слишком мрачновато?
Он опустил пульт и вздохнул.
- Иначе экран отсвечивает, и ты прекрасно это знаешь. Хотя смотреть,
собственно, нечего.
- Тогда ты можешь поговорить со мной. - Алисия села напротив него,
окинув комнату острым взглядом. Ни бутылки, ни бокала. Лишь одна из
кухонных кружек пристроилась на твидовой ручке кресла Саймона.
Выглядел он ужасно, много старше своих лет. Утомленный и унылый, как
старый ботинок. Она решила воздержаться от комментариев.
- А где Кейт? - спросила Алисия.
- По-моему, поехала к старику.
- После того, что мы рассказали ей? - Алисия нахмурилась.
- А что ты еще ожидала? Ты не помнишь, как поступают в двадцать лет?
Или ты сама следовала в этом возрасте советам старших и более умных людей?
- ответил он с горечью. - На деле, дорогая матушка, ты просто толкнула
Кейт в лапы папаши.
Алисия качнула головой.
- Она не такая дура.
- Но любовник засел безвылазно в библиотеке, а в саду от нее толку
немного. Что еще ей остается делать? Смотреть со мной телек?
- Есть и худшие занятия. Почему вы не заведете видео?
- Рут не одобряет, а сам я не могу съездить.
Алисия листала "Рейдио таймс".
- По четвертой сегодня "Некоторые любят погорячее".
Его темные бездонные глаза сверкнули.
- Видел и часто. Но посмотреть всегда стоит, как по-твоему?
Она улыбнулась.
- О'кей. - И задвинула занавески.
Дом охватил их.
День тянулся. Бирну - вспотевшему, фут за футом выхаживающему в этом
пекле, - он казался бесконечным. Косилка то и дело глохла, и ему
приходилось, пожалуй, уж слишком много времени проводить на коленях,
сражаясь с грязной машиной, марая маслом одежду и руки. Раненая рука ныла.
Короб для травы был слишком мал, и на то, чтобы освободить его, уходило
известное время; наконец он решил оставлять траву на лужайке. Пусть ее
уберут потом граблями. Он-то здесь долго не пробудет. Хватит.
Кого же ты дурачишь? - усмехнулся тихонький голосок, окопавшийся на
задворках его ума. Ты начинал с этого, но не собираешься покидать Рут - ни
сегодня, ни завтра. (И никогда?)
Оставалась проблема прошлого, пронизывавшего жизнь всех обитателей
поместья: оно прошивало его собственную память всеми оттенками отчаяния.
Тут он почти остановился, повернулся и едва не ушел. Он мог бы оставить
косилку посреди лужайки, зайти в коттедж, взять свой пиджак и бумажник...
Деньги. Ну что ж, их можно вернуть Питеру Лайтоулеру, завезти в
Тейдон-Бойс по пути...
Бирн нетерпеливо тряхнул головой. Было слишком жарко, мысли его
путались. Ему хотелось холодного пива. Избежать судьбы нельзя никаким
способом. Мысль эта все время сновала на задворках его ума: а как насчет
твоего собственного прошлого? Как отнестись к тому, что ты бежишь, не смея
признать, не смея помнить, что жена твоя - возлюбленная, ненаглядная и
беременная - путалась с лучшим другом?
Бирну сделалось тошно, шаги его замедлились, он почти останавливался.
Перед домом все было закончено, но он не намеревался ограничиваться этим.
Он не хотел останавливаться и думать. Намеренно отбросив все мысли, он
покатил косилку через террасу к той стороне дома, где за французскими
окнами работал Том.
Помешает ли ему шум? Бирн пожал плечами, запуская машинку. Тому
нетрудно будет попросить его заткнуться.
Но молодой человек за открытыми окнами лихорадочно писал, словно от
этого зависела деятельность его рассудка. Том не обращал внимания на
поднятый косилкой шум, и Бирн направился дальше.
Рука ныла. Том выронил карандаш на стол и встал, проведя пальцами по
волосам. Он прошелся по библиотеке. Кто-то принес сандвичи и оставил их на
столике возле двери, а он даже не заметил этого. Рассеянным движением он
взял кусок хлеба и начал жевать.
В голове чуть шевелилась боль, где-то за глазами. Наверное,
перенапрягся, подумал он, или дело в адском шуме, поднятом косилкой? Тем
не менее Том не ощущал раздражения.
Против всяких ожиданий Физекерли Бирн понравился ему - даже притом, что
он поднял здесь шум. Он ничуть не напоминал того тупицу, которым изобразил
его Саймон. Том подметил в нем наблюдательность, терпеливую
чувствительность, которой, по его мнению, были наделены только писатели.
Писатели... труд сочинителя. Том взял со стола стопку страниц и
принялся читать их, расхаживая по библиотеке. С его точки зрения, в
истории Голубого поместья зияла дыра, впрочем, особо его не тревожившая.
Она ощущалась - эта зияющая пустота на месте одной из центральных фигур.
Родерик Банньер. Брат Элизабет и отец Питера Лайтоулера. Что случилось
с ним? Где находился он, пока Питер змеем вползал в жизнь Элизабет и Джона
Дауни?
Все здесь началось с Родерика. Он изнасиловал свою сестру, изнасиловал
на озере и Джесси Лайтоулер, тем породив Питера. Он-то и находился в
центре всей паутины, однако центр этот скрывался где-то за пределами его
поля зрения.
Родерик, несомненно, не хотел разрывать контактов со своим сыном. Но
как это было? Как общались отец и сын, как это происходило? Том вновь
оказался за столом перед аккуратно исписанными страницами. Покоряясь почти
бессознательному порыву, пальцы его отыскали карандаш.
Конечно, они - Родерик и Питер - писали друг другу. Тоже были
писателями.
"Дорогой отец,
Полагаю, что жизнь на Итаке продолжает развлекать тебя. Безусловно, я в
Эссексе не скучаю. Все делается по твоему плану. Доволен ли ты, оживляет
ли сознание этого часы твоего отдыха под южным солнцем? Трудами своими я
хочу лишь доставить тебе удовольствие. Дело сделано. Пашня засеяна.
Напрягаться мне не потребовалось: твоя сестра до сих пор прекрасна. Должен
ли я теперь похитить ее и доставить в твой дом на острове? Я часто думаю о
том, какой она была тогда. Теперь груди ее налились... зрелая женщина,
элегантная и остроумная. Осторожная, чуточку неуверенная, и, конечно,
теперь в легком смятении, которое лишь добавляет ей очарования. Коротко
остриженные волосы, такая блестящая черная шапка... Может, мне лучше
нарисовать ее портрет, если тебе интересно?
Дауни не создает никаких проблем, поневоле он занят руинами,
оставшимися от его тела. Муравей или муха способны оказать более
значительное влияние. Я пометил дом, как ты велел...
...
Родерик Банньер опускает письмо, слегка хмурится. Он не одобряет любви
своего сына к литературным причудам. Официальная цветистая интонация
раздражает его. Но Питер еще очень молод. Он успеет научиться.
Стоя у окна простой выбеленной комнаты, он следит за птицей, ныряющей в
густоцветное море. Чайка или кто-то еще. Глаза его щурятся на солнце.
Питер поработал хорошо, в этом нет сомнения. Он действовал быстро, и
это славно. Слишком много времени уже ушло впустую.
Портрет Элизабет? На мгновение он позволит своему уму отвлечься на
воспоминания о сестре. Она всегда была такой наивной и смешной - при всей
невинности. В ней никогда не было хитрости, умения защитить себя. Могла ли
зрелость переменить ее?
Он сомневается в этом. Есть женщины, которые проживают свою жизнь как
во сне, продвигаясь к старости без явной цели или амбиций, к которым не
прикасается воля. Безмозглые коровы, особенно доступные для того, кто
умеет манипулировать ими и эксплуатировать.
К пренебрежению его подмешивается нечто опасное. Теперь он охладел. Он
стал бесстрастным, свободным от всяких чувств. Это был долгий процесс,
цепь событий началась еще в детстве.
Мать забыла его. Она всегда то уставала, то отдыхала, то упражнялась. У
нее никогда не хватало на него времени. Еще шестилетним малышом он
скитался по улицам Лондона в обществе одной только собаки. Потом пес
пропал, и он плакал всю ночь. А отец еще побил его - за шум, за
слюнтяйство и за то, что потерял пса. Его отдали в школу, чтобы научить
заботиться о себе, и тут родилась сестра. Событие это навсегда осталось в
его голове связанным с отвержением и изгнанием.
Он всегда ненавидел ее. И тем не менее не мог забыть эту черноволосую
девушку, которая поверяла ему свои секреты, называя деревья своими
друзьями, и верила в существование придуманного ею пса. Уютные, легкие
воспоминания, память о ней никогда не оставят его. Ему не нужны ни рисунки
Питера, ни слова, чтобы вспомнить, какой она была.
Родерик торопливо добирается до конца письма сына, сминает его и
отбрасывает.
Снаружи у виллы, невзирая на жару, устроились две женщины, как раз за
раскаленными скалами. Их черная одежда выбелена песком и пылью. Они сидят
у моря, и едва живая волна лижет их лохмотья. Они с чем-то играют, рвут на
части, кровь и перья липнут к их губам. Та птица, которую он только что
видел. Родерик вспоминает ее крылья, неуверенные и неуклюжие в горячем
восходящем потоке. Они приманили ее к берегу. Эта пара любит играть.
Родерик Банньер останавливается на мгновение. А потом звонит в
колокольчик на столе.
Они мгновенно оказываются рядом... кровь и перья на бледных лицах,
подолы мокры.
Он скупо улыбается и говорит:
- Мы отправляемся домой. Настало наше время.
Их охватывает необычное молчание.
- Нет, - говорит низкая, та, которая всегда так пристально следит за
ним. Ее черные сальные волосы рожками поднимаются по обе стороны лба, в
злых глазах нет ничего человеческого. Родерик Банньер не доверяет ей - как
и другой. Он подозревает, что обе чего-то хотят от него.
- Нет, - повторяет она. - Ты никогда не сможешь вернуться в поместье.
Родерик хмурится.
- Кто ты, чтобы говорить мне подобные вещи? Я здесь главный!
Но на деле он прекрасно понимает суетность своих слов. У него нет
истинной власти над этой парой.
Они не повинуются ему. Уже не впервые.
В этой выбеленной комнате дома на берегу невысокая обращает свои
бесцветные глаза к Банньеру.
- Нет. Живым ты никогда не вернешься в поместье.
- Не говори ерунды!
- Когда это мы ошибались? - произносит другая женщина, не знающая ни
имени, ни семьи, ни прошлого. Эта странная женщина, в черной одежде, с
темными крысиными хвостиками на голове, подступает к Родерику. - Довольно.
Мы ждали достаточно долго. Пора платить.
- Что ты имеешь в виду? - Он не представляет, о чем она говорит, но
плоть его съеживается от страха.
- Ты должен стать более... гибким. Во всех отношениях.
Женщина делает шаг к Родерику Банньеру, другая заходит за его спину, ее
пустые глаза смотрят в никуда. Она улыбается, ее раскрашенный рот
перевернулся в насмешке.
- Что вы хотите сказать? - шепчет он, отступая, но женщина остается
рядом.
- Живым ты никогда не вернешься, - повторяет она.
- Я не понимаю! - кричит он.
- Я не живая, - отвечает женщина, и Родерик осознает правду того, что
он всегда отрицал. Эти двое не живы. Они не из плоти и крови в обычном
смысле этих слов. Что-то вроде насекомого или птицы... среднее между
хитином и пером. Они принадлежат к поместью, они - часть его странной
судьбы. Он сжимает кулаки, и она говорит снова. Она? Почему он пользуется
этим местоимением? - Я не живая, и теперь тебе пора узнать, кто мы такие
на самом деле.
Ладонь ее поднимается и перехватывает шею Родерика Банньера.
- Тебе пора жить внутри тройки, в рамках схемы.
И пока кровь барабанит в его ушах, пока лопаются сосуды в глазах,
окрашивая мир кровавыми метками, пока он ощущает, что в мире для него
больше нет воздуха, он осознает некую истину.
Живым ты никогда не вернешься в Голубое поместье.
Мертвым ты можешь попытаться."
33
- Где Кейт? - Рут бурей ворвалась в комнату. Алисия и Саймон уже сидели
за чаем. - Ее велосипеда нет в гараже. Где она?
Какое-то время все молчали.
- Саймон! Скажи мне! - Рут дрожала от гнева, губы ее сделались тонкими.
Она хлопнула сумкой по столу, рассыпая бумаги.
Саймон ответил:
- Рут, возьми себя в руки. Она уехала на весь день к подруге.
- Она отправилась к этому человеку. Как могли вы ее _отпустить_? Как вы
могли позволить ей?
- Чем я мог остановить ее? Что я должен был сделать? Проколоть шины ее
велосипеда, лечь поперек дороги, стукнуть по голове и уволочь за волосы в
кусты? Ради бога, Рут, она же взрослая! Взрослая! И вправе принимать
решения самостоятельно. - В голосе его слышалась скука.
- Но не в этом случае. - Рут внезапно опустилась к столу и уткнула
голову в руки.
Алисия молча следила за ней. А потом поставила у локтя Рут кружку чая.
- Не надо. Рут, это на тебя не похоже. Тебя что-нибудь расстроило?
- Только моя дочь, завязывающая дружбу с мужчиной, который...
который... я презираю его! Как вы могли отпустить ее!
- От нас ничего не зависело, - сказал Саймон.
- От тебя никогда ничего не зависит. Ты ни за что не отвечаешь и
увиливаешь от всего. Словно ты вовсе не понимаешь того, что происходит
вокруг.
- Да ладно, оставь это, Рут! В чем дело? Он стар, слаб, беспомощен и
одинок.
- Он отбирает у меня мою дочь!
- Это смешно. Ты должна понимать это.
- Я знаю лишь то, что вижу! Я вижу, что все вы в заговоре против меня.
Вы вступили в сговор, чтобы вернуть этого человека в мой дом, отобрать его
у меня...
- Рут, ты говоришь безумные вещи; какой-то параноидальный бред, -
произнесла Алисия преднамеренно рассудительным тоном.
- Сегодня было три телефонных звонка, - сказала Рут снова негромко, и
они едва не пропустили эти слова мимо ушей.
- На работу? - спросил Саймон. - Неизвестные звонили тебе во время
занятий в школе?
- Дважды во время уроков и один раз за ленчем.
- Моя дорогая! - Алисия села рядом, обняв рукой Рут за плечи. - Как это
ужасно, нечего удивляться, что ты расстроена.
- Понимаешь, звонил он. Он или его твари. - В голосе Рут слышалась
убежденность. Она встала, отстранив Алисию, подошла к раковине и, взяв
один из бокалов из сушилки, решительным движением разбила его о плитки
пола. - Мне бы хотелось убить его. Мне бы хотелось... - Она умолкла. - Эти
твари повсюду сопровождают его, они стоят за всем. Они звонят мне и
рассказывают, что он делает с Кейт. Они говорят такие жуткие вещи, которых
я потом не могу забыть...
- Почему бы тебе просто не бросить трубку? - отозвался Саймон без
особого сочувствия. - Зачем слушать такое? Раз это не твои любимые
ягнятки, самаритянка, значит, можешь и отключиться.
- Я слушаю потому, что хочу узнать, _почему_ он делает это! Чего он
хочет, чего добивается?
- Ты сама это сказала, - спокойно ответила Алисия. - Он хочет получить
дом и выгнать тебя. В этом все дело.
- Но я _никогда_ не впущу его, никогда, что бы он ни делал!
В дверях в холл послышался звук. Подняв глаза, они увидели Тома,
глядевшего на разбитый бокал на полу. В руках его была стопка листов.
- Я... простите, я случайно подслушал. - Он прочистил горло. - Я решил
прогуляться, подышать воздухом. Я не хочу ужинать. Если вы увидите
Физекерли Бирна, не могу ли я вас попросить, чтобы он пришел и забрал меня
из библиотеки попозже - часов в десять?
После необычайно официальной фразы он чуть запнулся. Все молчали.
- Пожалуйста, передайте ему вот это. - Том положил листки на стол. - Я
хочу, чтобы он прочитал их. - Он оглядел их лица и, выходя из комнаты и
закрывая за собой дверь, сказал:
- Простите.
- Проклятая книга! - воскликнула Рут. - Если бы только он больше уделял
внимания Кейт.
- Безразлично, - отозвалась Алисия. - Это происходит само собой.
- Я знаю, чего ты добиваешься. - Рут посмотрела на Алисию с презрением.
- Ты хочешь форсировать события, правда? И управлять всеми нами в ходе
своей давней свары? Ты прислала сюда Тома, поскольку знала, что он будет
писать эту проклятую повесть, а твой бывший муж попытается в очередной раз
наложить свои загребущие лапы на мой дом. Словом, за всем этим надо искать
тебя, так?
- Какую чушь ты порешь, моя дорогая. - Алисия ласково взяла Рут за
руку. - Почему бы тебе не прилечь?.. Вот что, прими ванну или душ перед
обедом. А мы с Саймоном все приготовим...
- Не смей заботиться обо мне, Алисия! _Не смей_ заботиться обо мне! Я
не позволю, чтобы ты манипулировала мной! - Растрепанные волосы окружали
лицо Рут. Глаза ее пылали яростью. Повернувшись, она вылетела из комнаты.
Шаги ее простучали в холле, потом в библиотеке, с певучим звуком упала
крышка фортепиано.
Эти повторяющиеся, постоянные ноты, а потом ее сильный голос во всей
первозданной красе наполнил дом.
Внезапной и прожорливою пастью
Как пес впилась в меня любовь...
- Мне ненавистна эта песня, - сказал Саймон. - Из немногих шедевров
Дюпарка я терпеть не могу лишь ее.
Рука Алисии дрогнула, останавливая его резким жестом.
- Как по-твоему, когда в последний раз пела Рут? - спросила она
негромко. - Почему же она поет сейчас, почему именно сейчас?
Они глядели друг на друга, песня приближалась к своему загадочному
концу.
"- Почему ты теперь никогда не заходишь к Джону?
Лайтоулер отрывается от наброска в альбоме, они рисовали западный фасад
дома, и в библиотеке что-то блеснуло. Бинокль, отметил он. Дауни следит за
нами.
- По-моему, Джон еще не принимает гостей, - отвечает он кротко.
- Ты скорее похож на члена семьи, - говорит Элизабет. - Яне сомневаюсь
в том, что он будет рад твоему обществу. Он живет очень уединенно, ты это
знаешь.
- Разве может мужчина предпочесть твое общество чьему-нибудь другому? -
Лайтоулер опускает альбом. Он принял решение. Довольно прятаться в
темноте. Следует устроить свое положение в доме, прежде чем Маргарет
вернется из США. Пора отделаться от Дауни.
Срок Элизабет близок. Глаза его останавливаются на ней ненадолго, и она
покоряется их привычным чарам.
Пальцем поворачивает к себе ее подбородок. Губы его грубо впиваются в
ее рот; остекленевшие глаза Элизабет едва ли что-нибудь замечают.
Их разделяет ее раздувшийся живот. Ему все равно. Он находит в этом
что-то волнующее. Он разворачивает ее, задирает юбки, а другой рукой
спускает верх брюк.
Входя в нее, он смотрит поверх склоненной головы на библиотеку, в
которой еще поблескивает бинокль. Рот его в восторге растягивается.
Закончив, он не дает ей времени привести в порядок одежду или поправить
волосы. Он вновь привлекает Элизабет к себе и впивается в ее рот,
прикусывая губы, так что проступает кровь, - не выпуская ее из ловушки
своего взгляда, удостоверясь, что транс не оставил ее.
А потом хватает ее за руку и увлекает через лужайку, через розарий - на
террасу к дверям в библиотеку. Распахивая их, врывается в комнату. Книги
падают с полок, распахиваются на полу, разбивается фарфор, рассыпаются
цветы.
Он обнаруживает перед собой ствол ружья.
...
- Оставь ее. - Шепот Дауни едва слышен. Он держит винтовку у плеча,
Лайтоулер знает, что калека не сумеет долго продержаться в этом положении.
Дыхание его и так уже дрожит. Глаза его похожи на черные ямы.
- Ну как, понравилось представление? Правда, волнующее зрелище?
Лайтоулер каменеет восторгом. Он привлекает Элизабет к себе так, чтобы
она стала перед ним, закрывая его от ружья. Подхватывает рукой левую
грудь, сжимая ее пальцами. В зеркале за головой Дауни он видит ее пустые
глаза и кровь, выступившую на губах...
Он никогда ...
