Эстер Фриснер. Псалмы Ирода
страница №14
...ся, что я кое-что узнаю, прежде чем разозлюкого-нибудь так, что меня укокошат. - Гилбер отложил тряпку и осторожно
потрогал щеку. - Ого! Был бы у тебя под рукой камень, ты бы тут же
доказала правоту моего отца. - Он подмигнул Бекке. - Надеюсь, в девчушке
есть хоть частица твоей жизненной силы, мисси.
Тот прежний холод, что вошел в нее еще в недрах Поминального холма,
струйкой потек по спине.
- Почему ты сказал так? Ты ж говорил, что она спит?
Он встал, помог ей подняться и стряхнул сухие иглы с ее волос.
- Иди за мной.
Она проследовала за ним к лагерному костру, неся влажную тряпку и миску
с водой; сам Гилбер в обеих руках держал уже умирающие светильники,
освещая ими дорогу. Все спали, кроме дежурившего Сарджи; не было видно и
Лу, который, вероятно, притаился в кустах. Гилбер уверенно вел Бекку меж
спящих мужчин, молчанием показывая, что женщине не следует ничем нарушать
их покой.
Шифра лежала в подобии гнездышка, сооруженного из ветвей, собранных
Гилбером, укрытая одеялом. Он поставил один из светильников у нее в
головах, второй - в ногах, что заставило сердце Бекки тревожно забиться.
Они встали на колени по обеим сторонам спящего ребенка.
"Совсем как на картинке в старой книге, где изображены волхвы,
посетившие Младенца Богоматери, - подумала Бекка. - Только наше посещение
куда печальнее. Господи, как же я боюсь!" В колеблющемся свете головешки
лицо Шифры казалось белым, как лицо мертвеца, а еле заметное дыхание
спящей не могло рассеять эту страшную иллюзию.
- Смотри, - сказал Гилбер, откидывая загнувшийся угол одеяла,
прикрывавший ножку Шифры.
Бекка с трудом заглушила крик, рванувшийся наружу из самых глубин ее
сердца, и поднесла к губам еще пахнущие спермой пальцы. То кисло-жгучее
ощущение во рту, которое у нее бывало и раньше, не шло ни в какое
сравнение с нынешним. Изъеденная нога распухла и побагровела. Мясо вокруг
укусов при свете огня выглядело совсем черным.
- Даже порошкам, принесенным с гор, такое вылечить не под силу, -
сказал Гилбер; он говорил очень просто, не стараясь облегчить страдание
девушки.
- Город! - вскричала Бекка, схватив его за руку. Ей казалось, что ее
ноги уже бегут, стараясь сравняться по скорости с биением сердца.
Торопись! Торопись! Этот вопль, звучавший где-то в глубине ее существа,
был пронзителен и неистов. - Мне надо бежать, мне надо бежать отсюда, как
только рассветет достаточно, чтобы видеть дорогу! Я должна добраться до
города и разыскать там своего брата. Он достанет ей лекарство! В городе
можно вылечить все! - Ее пальцы сжимались, они впивались в руку Гилбера,
пока не ощутили под собой кость. Ей было необходимо передать плоти Гилбера
всю глубину своего ужаса.
Он не шевельнулся, даже выражение печали на окаменевшем лице и то не
изменилось.
- Слишком поздно, - сказал он. - Я не знаю, о каком городе ты говоришь,
я даже не уверен, что знаю, сколько их там всего, если ты выйдешь на
прибрежную дорогу. Карты, которые я достал, относятся лишь к небольшому
участку, патрулировать который город поручил этой скадре. Но какой дорогой
до тех краев ни иди, они еще далеко. Девочка все равно не доживет.
Бекка отпустила его руку. Она разом потеряла все надежды, поняв, что в
его голосе и в самих словах нет ни капли лжи. В них была лишь истина,
истина, открытая его глазам. Эта истина была остра, ею можно было кромсать
живое сердце, чтобы приложить кровоточащие куски к изуродованной ножке
Шифры. Бекка сжалась в комок, так что лоб уперся прямо в колени. Она
втянула воздух длинным раздирающим горло глотком, потому что не осмелилась
нарушить тишину окрестностей своими женскими воплями и слезами.
22
- Что легче, - спросил Искуситель, -
знать, что действительно принадлежит
тебе или что справедливо?
- Мисси! - Это слово прозвучало как приказ - четко и определенно, хотя
он произнес его почти шепотом. - Мисси, просыпайтесь. Идем. Мы и так
опаздываем.
Бекка кулачками стерла с глаз сон, а с лица пятна грязи, приставшие к
дорожкам слез. Она сама не могла бы сказать - проснулась она или вообще не
засыпала. Она не помнила той минуты, когда, изнуренная беззвучным плачем,
погрузилась в глубокий сон без сновидений. Над лагерем висела тишина. Ее
место - рядом с Шифрой - находилось в некотором отдалении от других.
"Место женщины, - прошипел Червь, - чтобы можно было притвориться,
будто тебя тут вообще нет... до тех пор, пока ты им не понадобишься
опять".
Да, это так. Мол и его скадра - и те, что имели имена, и те, что их не
имели, - ухитрялись устраиваться так, что женщины и были частью их лагеря,
и в то же время не были связаны с его обыденной жизнью. Их верные друг
другу сердца способны на предательство. На случай внезапного нападения
врага мужчины располагались так, чтоб вскочить и оказать поддержку друг
другу. И только уж потом они, возможно, подумали бы о ней с Шифрой.
Потому-то ее и устроили на открытой лужайке - тени и лес лежали у нее
за спиной. Часовой - тот долговязый парнишка Сарджи - явно пребывал в
состоянии сильного напряжения: боялся на шаг отойти от своего поста и
вообще проявить самостоятельность - например, выйти за расчищенный
периметр лагеря.
Глупо. Мысли Бекки были смутны, но почему-то она сохраняла уверенность
в их правоте. Если кто-нибудь нападет на них из лесу, то все сразу же...
- Мисси, скорее! - Настойчивый хрипловатый шепот доносился из зарослей,
и на мгновение в кустах мелькнуло лицо Гилбера Ливи, еще более измазанное
грязью и зеленью лишайника, чем ее собственное.
А затем она поняла, что он держит на сгибе руки, что барахтается и
пытается вырваться оттуда. Она хотела закричать, но сдержала пронзительный
вопль потери, ибо не по силам ей было одновременно кричать и, вскочив на
ноги, стремительно бежать вслед за Гилбером.
Перед глазами мелькала дерюжка, в которую была завернута Шифра, это
было знамя, манившее ее, заставлявшее лететь вперед, в какую-то никому не
известную даль. Лес поглотил их - всех троих. Какой-то уголок сознания
Бекки все еще удерживал контакт с призраком Хэтти, и тот требовал, чтобы
она кричала, будила людей Мола, наводила их на след Гилбера Ливи. Но с
призраком Хэтти была связана память о смерти и предательстве, так что она
не могла прислушиваться к его словам с другим чувством, кроме ненависти.
Она и в одиночку справится с этим гнусным похитителем детей!
А тот летел сквозь лес быстро, как ветер, бесшумно, как сумрак. Тяжелый
камень в груди у Бекки раскалился докрасна, когда она поняла, что Гилбер
родился в лесах точно так, как она - на хуторе, и что лесные запахи,
лесные тени - неотъемлемая часть его души и тела, его крови и плоти. В
любую минуту, когда он захочет, он скроется от нее, может быть, даже
превратится в дерево и заберет с собой и ребенка - ему это проще простого.
Гилбер все время держался так, чтобы она видела, как он мелькает где-то
впереди, чтобы могла следовать за ним, но знала при этом, что все способно
мгновенно измениться, что его присутствие - дар, который может быть и
отнят в любую секунду; это-то ее и пугало сильнее всего.
Только тогда она перестала думать о нем и о себе как о добыче и
охотнике. Хочешь не хочешь, а он был главным, тогда как она - чем-то
зависимым, способным лишь выполнять отданные приказы. Что-то колкое и
горькое, как желчь, обожгло ее горло. Проклятый и отнюдь не по-женски
воспитанный Червь вопил в приступе багрового бешенства, уже почти ничего
не соображая. Эта гнусная лесная тварь украла у нее не только сестру.
Одновременно он украл у нее даже право расспросить его, право выбора,
право на что-то, помимо беспрекословного повиновения. Он был таким же, как
хуторяне, как альф. И незачем было ей бежать из Праведного Пути. Эта мысль
все перевернула в Бекке, слив все чувства в одно - чувство бессильного
гнева.
К тому времени, когда Гилбер замедлил свой летящий, пожирающий
пространство бег, они уже были далеко от лагеря, а Бекка задыхалась и
обессилела. Ей даже во сне не могло пригрезиться, что на свете может быть
столько живых деревьев, но в том месте, где Гилбер Ливи решил обождать ее,
не было ничего, кроме деревьев, затемнявших даже солнечный свет. Она
оперлась, чтобы не упасть, на шершавый ствол и с ненавистью уставилась на
Гилбера, стоявшего перед ней с мешком на спине, ружьем за плечом и с
девочкой на руках. Бекка старалась проникнуть взглядом в самую глубину
ненавистного ей сердца.
Серебристый, какой-то ненастоящий свет сочился сквозь сито деревьев,
зажигая хороводы пылинок. Там - в другом мире - уже наступал рассвет. В
Праведном Пути уже все проснулись, мужчины уже вышли на поля, женщины
разбежались по своим делам, дети, которым посчастливилось остаться в
живых, шмыгали подобно мышкам, чтоб принести воду, мчались сломя голову по
поручениям женщин. А может, детей вообще не осталось? Неужели там снова
воцарился террор, на этот раз вызванный самой Беккой?
Того, что она сделала с Адонайей...
"С радостью, с радостью сделала!" - пел Червь...
...достаточно для того, чтобы спровоцировать кого-нибудь из
приспешников этого мерзавца вырвать власть из рук нового альфа, невзирая
на всякие там перемирия и обычаи. Слепой альф - это не альф. И даже если
обычай требует, чтобы после переворота наступало время безопасности, то
разве это имеет значение? Адонайя - далеко не единственный человек,
которому хватает хитрости, чтобы обойти или даже поломать обычай ради
собственной выгоды. Обычай гласит, что Адонайя может жить, но вполне
вероятно, что он давно мертв, на его месте сидит новый альф, а дети... Ни
один еще альф не отбирал хутор у другого без крови, которая должна была
запечатлеть это событие навечно в памяти поколений. Кровь была нужна
альфу, чтобы войти в историю, стать неотъемлемой реальностью мира.
Бекка услыхала, как из ее глотки вырвался бессловесный вопль - хриплый
крик отвращения и осознанной вины, в котором она с трудом узнала
собственный голос. Слишком многим поступилась она ради того младенца,
которого держал в своих лапах этот лесовик. Слишком велики потери, а
теперь еще и жизнь самой Шифры висела на волоске, чтобы можно было
бездействовать.
- Отдай ее мне, Гилбер Ливи, - сказала она громко и бесстрашно. -
Положи ее на землю, или я убью тебя.
"Чем?" - ухмыльнулся Червь, вызвав к жизни жестокое воспоминание о том,
как этот самый человек ловко воспользовался своим ружьем, уложив Адонайю,
чего самой Бекке сделать не удалось.
Если бы все происходящее относилось к области разума, она прислушалась
бы к Червю, но ее здравый смысл уже успел выгореть дотла. У нее остался
лишь гнев, пламя которого в эту минуту было готово очистить мир и от
мужского Знания, и от женского, и вообще от всего.
- Отдай мне ее, иначе ты погиб!
- Мисси, неужели вы не понимаете...
- Отдай! - завопила Бекка так, что лес, казалось, загудел.
- Проклятая идиотка, если ты так хочешь натравить их на нас, то почему
бы заодно не поджечь еще и кустарник? - крикнул ей Гилбер Ливи. Он
протянул ей Шифру прямо в ее мокром одеяльце, и его лицо сморщилось, как
это обычно бывает с мужчинами, которым пришлось иметь дело с обделавшимся
ребенком. - На, забирай ее! У тебя в башке даже камней вместо мозгов и тех
нет, тупая хуторская корова! Забирай ее и отправляйся к Молу, если тебе те
штуки больше по вкусу. Она все равно умрет раньше, чем наступит следующий
шаббит! [шаббит - испорченное "шаббат" - суббота]
Глаза и рот Бекки напоминали ей самой трещины в рассохшейся от засухи
земле. Она пересекла пространство, отделявшее ее от Гилбера Ливи, с
невероятной скоростью и почти вырвала у него из рук девочку, как будто это
был не ребенок, а горсть колосьев, которые предстояло сжать. Соска из
мокрой тряпки выпала изо рта девочки. Шифра издала давно копившийся в ней
вопль. Она принялась брыкаться, но ее израненная ножка задела за бедро
Бекки. Крик боли, исторгнутый ребенком, обрушил бы крышу леса, существуй
таковая на самом деле.
Весь необъятный гнев Бекки сразу покинул ее, вытесненный ощущением
дурноты, когда она при свете наступающего утра увидела ножку Шифры. Рана
была ужасна с самого начала, но сейчас она стала еще страшнее из-за
огромного отека вокруг нее. Коричневый гной сочился из рыхлой плоти; он
был так густ, что застывал на ране, не давая возможности увидеть ее цвет.
Бекка могла только смотреть, не имея сил дотронуться до ноги. Та выглядела
так, будто даже слабое прикосновение могло заставить ее лопнуть, подобно
пузырькам в болотной воде. Запах гниения был слышен даже на расстоянии.
- Она умрет. - Было похоже, что Бекка уже пережила то горе, которое она
ощутила вчера, впервые увидав состояние ноги Шифры. Теперь в голосе Бекки
не было надежды, что девочку может исцелить хотя бы чудо. Все, что она
сделала, все, что она перенесла ради Шифры, ради последнего ребенка ее па,
все это было впустую. Ее планы рухнули, они мертвы и безжизненны, подобно
рассыпающимся страницам старинных хуторских книг, полных красивой
неправды. Весь мир заполняла одна-единственная правда: она умрет!
- Ты хочешь этого? - Гилбер Ливи стоял справа от нее, его зеленый запах
был настолько силен, что отгонял гнилостные волны, обволакивающие ребенка
плотнее, чем одеяло. - Ты хочешь, чтоб она умерла, или ты готова выслушать
меня?
Его слова проскользнули мимо - ужас закрыл ее глаза и уши. Он потряс ее
за руку. Он заставит ее выслушать себя.
- Я унес малышку потому, что посчитал это лучшим приемом, чтобы
заставить тебя вскочить и последовать за мной, отложив объяснения на более
позднее время. То есть до этой минуты. Если бы я потерял время на уговоры,
мы бы все еще сидели в лагере Мола и, возможно, без всякой надежды
выбраться оттуда вообще.
- Выбраться... - она повторяла его слова, будто в них был источник
силы. - Куда?
- Куда-нибудь, где есть средства помочь этому ребенку, вот куда! -
Гилбер Ливи издал носом короткий звук, выражавший нетерпение. Он в гневе
назвал ее тупой хуторской коровой, и Бекка вспыхнула, поняв, что ее
действия полностью подтверждают справедливость этих слов.
Она попыталась отогнать тошноту и успокоить Шифру, насколько возможно.
Взяв ребенка на руки и вобрав в легкие побольше воздуха, она сказала:
- Что ж, спасибо... Мне стыдно, что я была... Но я не успела еще
проснуться, и вдруг вижу, что кто-то схватил ее... а после того, как
случилось...
Загорелая рука Ливи погладила спинку ребенка.
- Я понимаю, - сказал он. - Думаю, мог бы придумать и лучший способ
дать тебе знать, что собираюсь делать, но... Ладно, оба мы дураки. А
теперь забудем обо всем и побережем силы вот для нее. - Он протянул руки к
ребенку, и Бекка, чуть помедлив, передала ему заботу о сестренке. Шифру же
добрая улыбка молодого человека не прельстила, и она завопила еще громче.
- Возьми свежую соску из моего рюкзака, - распорядился Гилбер Ливи. И
повернулся к Бекке спиной, чтоб ей легче было достать. - Как следует смочи
водой из моей фляжки.
Вскоре тряпичная соска уже оказалась во рту Шифры, и девочка с
удовольствием начала ее сосать, почти позабыв про боль.
- Мария милосердная! - чуть не задохнулась от удивления Бекка, увидев,
как быстро изменилось настроение ребенка. - Значит, боль не так уж сильна,
если сахарная соска так быстро ее успокоила?
- Хорошо, когда бы так. - Улыбка Гилбера исчезла. - Я положил в
тряпочку кое-что, снимающее боль. Но боль или не боль, а помощь ей
необходима, и как можно скорее. - Он поймал взгляд Бекки. - Мисси, а вы
умеете читать карты?
Бекка закусила нижнюю губу.
- Некоторые.
- Значит, ни одной в жизни не видала, - уверенно сказал он.
- Нет, видала! - Бумаги из металлической шкатулки в памяти Бекки
шелестели громче, чем у нее в кармане.
- Ладно, - отозвался он тоном, ясно говорившим, что он собирается
продолжить эту игру. - В моем рюкзаке есть наружный карман, а в нем
рулончик аккуратно свернутых карт. Они старые - вполне возможно, что
некоторые хутора изменили название с тех пор, но если я покажу тебе, где
мы сейчас находимся, то, возможно, ты скажешь мне, где находится ближайшее
к нам поселение и отнесутся ли местные жители к нам доброжелательно.
Бекка кивнула.
- Кроме Праведного Пути, - сказала она. - Туда возвращение невозможно.
- Есть еще уйма мест, куда мы не можем вернуться, мисси, - ответил он,
снова ненадолго обретая тень былой усмешки. - Но еще больше таких, где
только и ждут нашего появления.
Карты были новые и в то же время старинные: недавние копии карт,
составленных один Бог знает сколько лет назад. Бекка не находила знакомых
имен среди поселений, изображенных на пергаменте. На некоторых
территориях, имевших ныне жесткую современную систему управления, было
написано, что они принадлежат кланам, племенам, семьям, группам, бандам.
Краткие надписи предупреждали путников, что от таких-то мест следует
держаться подальше, а там и сям виднелись какие-то колдовские каракули,
похожие на буквы, которых Бекка отродясь не видывала.
- Что они означают? - спросила она Гилбера Ливи, показывая на цепочку
таких четко и красиво выведенных значков. Оба сидели на корточках,
прислонившись спинами к стволам двух близко стоящих деревьев. Карта лежала
между ними, а Шифра мирно посапывала на коленях у Гилбера.
Он перегнулся, насколько мог, чтоб не потревожить спящую девочку, и
всмотрелся в надпись.
- B'ruk atach deshem... Это благословение переписчика, своего рода
напутствие путешественнику. Ну вроде пожелания, чтобы опасности миновали
его. - Он широко улыбнулся. - Не могу сказать, чтобы я стал отказываться
от такого пожелания.
Бекка прищурилась и приблизила глаза к карте. Она умела читать лучше
всех хуторян (разве ее па не говорил, что городские охотно взяли бы ее к
себе?), но эти буквы, должно быть, были заколдованы, раз Гилбер Ливи
расшифровал фразу с такой легкостью, а у нее ничего не получалось. А
может, те странные звуки, которые он произнес перед тем, как сказал, что
означает надпись, были заклинанием, необходимым для чтения?
- Brook ataaah doshem, - начала она. Ничего ровным счетом не произошло.
Буквы смеялись над ней, Гилбер Ливи - тоже.
- Ха! Недурно, мисси, особенно для женщины. Но язык Скрижалей вашим
людям неизвестен, даже мужчинам. Ну и не думай о нем сейчас, в нем нет
ничего, что могло бы пригодиться нам в эти дни. Вот смотри, я полагаю, мы
находимся тут. - Бекка была разочарована - он показал на такое место,
которое было очень далеко от побережья с его частой цепочкой городов. - А
вот тут ближайший хутор, который, насколько я знаю, существует и сейчас. Я
так понимаю, что он не входит в территорию, патрулируемую скадрой Мола, но
некоторые из людей Мола происходят оттуда - во всяком случае, Лу и Сарджи.
Он лежит примерно в двух днях пути отсюда, но второй день придется идти по
безлесной территории. Я не стал бы рисковать, если ты знаешь о людях этого
хутора что-то опасное для нас.
Бекка упрямо продолжала рассматривать таинственные буковки, не обращая
внимания на то, что Гилбер Ливи спокойно ожидает ее ответа. Brooka tada
shem... Она должна узнать, что это означает! Да, должна, и даже если ей
придется целый день повторять их, ломая свой язык... Но тут Шифра
выплюнула соску изо рта и громко заплакала от боли, которую не могли
заглушить лекарства Гилбера. И Бекка сейчас же забыла обо всем, кроме
того, что было для них насущно необходимо.
- Этот хутор... я не уверена... А может, эти люди говорили что-нибудь о
хуторе еще? Ну хоть что-то? Историю какую-нибудь?
- Не так уж много. - Гилбер пожал плечами и отпустил свой край карты,
когда шарящая ручка Шифры схватила его за большой палец и тут же потащила
его в рот. - Когда мужчина присоединяется к скадре - я имею в виду
хуторских, - это происходит потому, что ему деваться больше некуда. Может,
он сделал что-то не то, может, отказался сделать что-то, но, если только
он не сотворил мерзость перед Господом, это его личное дело и больше
никого не касается. Ему дают временную кличку - как Сарджи или Корп, - и
после того, как он пробудет в скадре достаточно долго и сделает нечто
замечательное, что позволит вожаку и остальным с гордостью называть его
своим братом, он обретает новое рождение и новое имя.
- Но ты его не обрел, - сказала Бекка, открыто глядя ему в глаза.
- Я пришел в скадру не для того, чтобы к ней присоединиться, - ответил
тот. - Они просто шли туда же, куда было нужно и мне, - к берегу и к
городам. Мол рассказывал мне, что скадры существуют тут чуть ли не с
Плохих Времен, чтобы поддерживать мир и охранять путешественников от
опасностей. Многого он не знает, но это, говорит, точно.
- Охраняют путешественников? - Это было такое вранье, что Бекка была
глубоко потрясена. - Эти мерзкие... А тогда кто же набрасывается на
женщин, оказавшихся такими дурами, чтобы отойти от хутора, и убивает их,
наси... - Нет, произнести этого слова она не может. - Кто обращает оружие
против ферм, кто крадет нашу еду и наших детей, пока мы не создадим
собственную охрану? Кто, как не эти шайки ворья, эти ужасы ночи? Это они,
значит, охраняют путников? - На этой исполненной сарказма ноте она и
кончила.
- Я знаю о людях Мола только то, что видел, - медленно сказал Гилбер
Ливи, - за то время, которое я с ними был. Я видел, что Мол заставляет их
действительно следить за безопасностью путей, и они немножко занимаются
торговлей, конечно, сторонясь Праздников Жатвы и караванов торговцев
Коопа. - Он откинул голову так, что его спутанные темные волосы легли на
почти такую же темную кору дерева. - И еще я знаю, что Мол - не
единственный вожак и что его скадра не единственная в этих местах. Так что
мне неизвестно, как действуют остальные и каких правил они придерживаются.
Может, от них и идут ваши хуторские рассказы. Но Мол - хороший человек.
- Если Мол такой хороший, то почему нам пришлось бежать из его лагеря,
как ворам? - с вызовом спросила Бекка.
В глазах Гилбера была ничем не прикрытая искренность.
- Потому, что ты - женщина.
Лицо Бекки покраснело, в желудке почему-то громко забурчало.
- Значит, они держали бы меня как рабыню? И Шифру - тоже?
- Ох, нет, мисси, совсем не так! - Гилбер покачал головой для пущей
убедительности. - Это было бы неправильно. Они проводили бы вас туда, куда
лежал ваш путь, но сейчас у скадр дела идут неважно; я слыхал, что в
некоторых из них остались по два-три человека. Так говорил мне Мол, когда
я расспрашивал его. Он сказал, что есть такое место, где сходятся раз в
два-три года все вожаки скадр, чтоб узнать общую численность отрядов и
обговорить, что происходит на вверенных им территориях. Последний раз два
вожака вообще не пришли, и их территории останутся без присмотра, пока
Совет не назначит туда новых вожаков из состава других отрядов. Были там и
другие вожаки, говорившие, что у них осталось всего по два-три человека.
- Тогда им нужны мужчины, а не женщины.
- Им нужны именно женщины, - ответил Гилбер. - Женщины, которые родят
им новых мужчин. - Онемев, она слушала продолжение его рассказа. -
Одинокая женщина, то есть путешествующая одна, беглая, все равно никуда
живой не доберется. Жизнь за жизнь, гласят Скрижали. Это справедливо.
Скадра поможет тебе сохранить жизнь, а ты дашь им жизнь, которая позволит
им заселить Приграничье. О, это совсем не так плохо для женщины, сказал
Мол.
К ней будут относиться по-королевски, ей не надо будет... обслуживать
мужчин... как только выяснится, что она понесла. А когда придет ей время
рожать, в округе, которую патрулирует скадра, всегда найдется хутор, где
ее примут и помогут родить. И если родится мальчик, она свободна идти,
куда захочет. А если девочка, ей дадут еще один шанс, прежде чем
освободить от этих уз. Это справедливо, сказал Мол, будто старался убедить
себя в правильности сказанного.
- Если скадре так нужны сыновья, я могу указать им, где их можно
набрать с избытком, - мрачно произнесла Бекка. Черный холм на костях
возник перед ее внутренним оком. - Я помогу им собрать богатый урожай
сыновей.
Гилбер плотно прищурил веки, его загорелая кожа внезапно побелела.
- Я это знаю. - Он проглотил жесткий ком и откашлялся. - Я знаю, о чем
вы говорите, мисси. Через такие места я проходил, когда впервые спустился
с гор. - Дышал он рывками - наполовину вздох, наполовину - стон. - Но
скадры стараются не подходить к таким местам. Они их называют святынями.
Словом - хуторские дела. А скадры - они не хуторские.
Бекка знала, что тут спорить не о чем. Бесполезная жалость Гилбера к
брошенным детям ничем не отличалась от ее столь же бесполезного гнева. Но
какая от них польза? Слишком много лет пролетело над делами хуторов и
скадр и городов, чтобы можно было рассчитывать на какие-то быстрые
изменения.
"Но так ведь было всегда, - издевался Червь. - И всегда, всегда будет
то же самое. И даже сам Господь не может сказать "нет!" достаточно громко,
чтобы вышибить этих тупых и слепых людей из ржавого круга представлений -
"всегда было, всегда будет"?"
Дух Бекки повернулся спиной к мыслям о делах скадры, будто обладал
силой, способной стереть с лица земли и скадры, и их ледяное милосердие.
- Ну и пусть катятся к дьяволу в таком случае! А мне надо хоть
какую-нибудь мелочь, сказанную ими об этом хуторе. - Ее палец так яростно
ткнул в то место на карте, что чуть не прорвал ее.
- Ну... - Гилбер Ливи задумался. - Была одна история. Яйузи дразнил
Сарджи, что тот такой тщедушный. Яйузи сказал, что дивится, почему такому
ничтожеству, как Сарджи, вообще дали выжить. А Сарджи ответил, что на его
хуторе быть малорослыми не стыдятся. Он сказал, что у них там есть один
мужчина ростом с девятилетнего мальчишку. И тут Лу почему-то сбил его с
ног и велел заткнуться и не болтать ерунду. Но я не считаю, что у Сарджи
хватит мозгов сочинить такую байку.
- Он ничего не сочинил, - ответила Бекка. - Он сказал чистую правду, и
именно это не понравилось Лу. О, Гилбер, если эта карта верна и мы
находимся близко к хутору, давай начнем его искать!
- Дружелюбный народец, а?
- Куда лучше! - Лицо Бекки под грязью светилось радостью. - Это дом
друга!
23
Одиноко жил пахарь в соседней округе.
Землю он не пахал, а земля тосковала о плуге.
Был женат, но ребенка жена не качала,
А земля без семян все дичала, почти что кричала.
Он ребенка нашел... Где и как это было,
Мы не знаем. Возможно, что просто в могиле.
Умным людям до этого нету ведь дела.
Важно только одно - как земля улыбалась и пела...
Немая девушка, делившая с Виджи его дом, даже если она стояла на одном
месте, производила впечатление всегда готовой нестись куда-то. Сейчас она
протягивала Бекке свежевыглаженный лоскут чистой тряпки. Но за этим
простым и радушным жестом явно ощущалось напряжение всего ее тела,
готового куда-то лететь, и рыжих глаз, бегающих из стороны в сторону в
поисках наилучшего пути для бегства. Стараясь не вспугнуть ее, Бекка взяла
тряпку и поблагодарила девушку, хотя, по правде говоря, у нее у самой
нервы были напряжены до предела странными выходками немой.
- Больше не нужно, - сказала она. - Я хорошо отмылась. Но если ты не
возражаешь, я возьму эту материю с собой, когда мы снова отправимся в
путь. Благодарение Богоматери, у нас нет ни ран, ни ушибов, но
благоразумнее быть к ним готовыми.
Девушка оскалила зубы, при большом воображении это можно было принять
за улыбку. Бекка подумала, что этой девице доверять нельзя ни в чем. Она
мало что знала о диких животных - только из книг, - но какое-то древнее
опасение пробуждалось в ней при взгляде на странную немую компаньонку
Виджи.
Две молодые женщины пристально изучали друг друга, стоя в единственной
большой комнате жилища Виджи. Из кладовки доносился тоненький жалобный
плач Шифры. Немая никак не реагировала на пронзительный крик, во всяком
случае не больше, чем на другие звуки.
Когда Бекка и Гилбер, спотыкаясь, вышли из ночной тьмы и непрошеными
гостями возникли на пороге дома Виджи, совершив долгий бросок чуть ли не
ползком через сжатые поля, топот их ног по половицам поднял карлика из его
кресла у камина, но девчонку не разбудил. Она продолжала спать,
свернувшись клубком, на полу возле огня, совсем как собака. Об их приходе
она узнала только тогда, когда Виджи схватил ее за плечо и хорошенько
потряс. Тогда она тут же проснулась. Бекка до сих пор помнит блеск ножа,
выхваченного из ножен, прикрепленных к голени девушки, готовой немедленно
убивать. Странные звуки - низкие и примитивные - клубились в горле немой,
когда она дико таращилась на них. Затем Виджи сделал несколько четких
знаков, указывая, куда надо проводить гостей, и нож - не слишком охотно -
исчез в ножнах. В золотистых глазах погас огонь ярости, они исчезли из
виду, когда она наклонила голову, приветствуя гостей хозяина. Бекка,
однако, не была уверена, что ее действительно приветствуют.
Глядя на нее сейчас и одновременно прислушиваясь к крику Шифры, Бекка
остро ощущала боль своего одиночества.
- Мне даже не разрешают брать ее на руки, - жалобно сказала она немой.
- Виджи не велит, во всяком случае, пока он не убедится, что рана начала
заживать. Он боится, что если с ней будут нежничать... Но ведь маленькой
прикосновение нужно не меньше, чем молоко, верно?
Немая девушка продолжала смотреть на Бекку с той же самой ледяной
древней подозрительностью, как будто вся ее жизнь зависела от
бдительности. Прямые желтые волосы космами закрывали чуть ли половину
лица; это был еще один барьер между ними.
- Как бы я хотела, чтоб ты умела говорить, - продолжала Бекка. Она
знала, что даром тратит слова, но Гилбер и Виджи ушли два дня назад, даже
не потрудившись сказать женщинам - куда и зачем. Поэтому Бекке было
необходимо хоть с кем-нибудь поговорить, иначе она боялась сломаться от
непереносимой боли одиночества. - Я хотела бы, чтобы ты знала, как
сильно... как сильно я тебе завидую. Может быть, ты тогда не отталкивала
бы меня так непримиримо.
Немая насторожилась - пугающая пародия на движение человека,
прислушивающегося к словам собеседника и пытающегося догадаться, что
последует дальше. Бекка решила, что этому фокусу немую обучил Виджи, чтобы
создать у Бекки иллюзию общения в этом Богом забытом уголке фермы
Благоговение.
Шифра завопила еще громче. Теперь это был уже не просто крик боли,
сопровождающей выздоровление. Бекка чувствовала в этом голосе страстное
желание есть. Она жестом показала на кладовку и покачала в пустых руках
невидимого младенца, а затем ткнула пальцем в заляпанную пятнами
хлопчатобумажную рубашку девушки, чтобы у той не осталось сомнения.
- Она голодна, - добавила Бекка, хотя и знала, что ее голос уходит в
пустоту.
Девушка посмотрела вниз, потом вверх, чтоб встретиться с глазами Бекки,
снова оскалила зубы, будто готовясь грызть кости, весело кивнула и
отправилась за Шифрой. Она вернулась из кладовки, неся на руках Шифру,
завернутую в чистые пеленки, и сразу уселась в качалку Виджи, стоявшую
около камина. Ее обязанности в отношении ребенка давали ей привилегию
сидеть в этом кресле - единственном более или менее удобном в этом доме.
Каким-то непостижимым способом, без слов, она дала Бекке понять, что эта
привилегия возвышает ее над незваной гостьей. Связанные веревками части
качалки жалобно застонали и заскрипели, а девушка рывком распустила
завязку на вороте рубахи и вылезла из нее так же ловко, как вылезает змея
из старой кожи. Груди были маленькие, с розовыми сосками, но роль свою они
выполняли, судя по удовлетворенному сопению Шифры.
Горе ледяными пупырышками струилось по коже Бекки, смотревшей на то,
как немая кормит Шифру. Никакие воспоминания не ранили ее и вполовину так
сильно, как боль, вызванная ощущением пустоты в своих руках. Она даже не
мой ребенок, думала Бекка. Казалось бы, это не должно ранить так сильно...
А мне больно. Какая-то извращенная часть ее сознания молилась, чтобы
проклятое семя Адонайи пустило росток в ее теле, чтобы она могла родить
ребенка, который будет принадлежать только ей одной. Зачатое - это еще не
рожденное и не воспитанное, думала она. Даже если это и его ребенок, я
найду способ сделать его моим, и только моим. Но крови, начавшиеся у нее
слишком рано, развеяли ожидания. Его семя попало в нее как раз тогда,
когда период течки кончался. И Бекка снова ощутила всю глубину окружавшей
ее пустоты.
"Но впереди еще Кооп, до которого идти да идти, - размышляла она. -
Беременная женщина путешествовать не может. Пройдут месяцы, когда я снова
окажусь в поре, а к тому времени мы уже доберемся до города и до
Елеазара". Ее полные тоски глаза смотрели на сосущую грудь девочку и на ее
довольную кормилицу, забывшую обо всем на свете, кроме своей ни с кем не
разделенной радости. Если б они разрешили мне хотя бы подержать ее, то
было бы не так тяжело. Но когда мы окажемся на дороге в город... При этой
мысли взгляд Бекки автоматически перешел на ножки ребенка. Нет, подумала
она, никогда больше... Там, где еще недавно дрыгали и стучали по пеленкам
две маленькие крепенькие ножки, теперь была только одна.
Память раскрывала свои холодные восковые лепестки.
Ужас той первой ночи у Виджи, наверное, никогда не покинет ее. Огонь в
камине и свет лампы немного смягчали зрелище того, что увидел карлик,
когда он и Гилбер развернули пеленки и обнажили ножку Шифры. Гниение зашло
так далеко, что их вердикт был одинаков и беспощаден.
- Я могу это сделать, - сказал Гилбер. - Мой отец научил меня кой-чему
там - в горах. Я сделал бы это и раньше, будь у меня с собой инструменты
(быстрый взгляд в сторону Бекки) и твое согласие, мисси. Надо было раньше
делать, да все нужно чистое, иначе ничего не получится. Ты поможешь нам?
Виджи кивнул и сделал знак немой. Она подбросила в огонь дрова, а затем
выскочила, чтоб принести целый котел воды. Родники Благоговения славились
своей чистой и прохладной водой - о них даже пели песни, сложенные во
время войны за обладание "скачущими водами", и вряд ли кто-нибудь стал бы
оспаривать, что после кипячения эта вода удовлетворяла всем требованиям
врачевателей. Но для Гилбера Ливи она была недостаточно чиста.
- Нет ли у тебя спирта? - спросил он.
- Спиритизмом не занимаемся, а сами духи что-то давненько меня не
навещали, - пошутил Виджи, как часто шутят люди, когда им предстоит такая
суровая и страшная работа, что душа может и не выдержать. - Нет, парень, я
знаю, что тебе надо. Там, за домом, стоит сарай. В нем ты найдешь кувшин
сивухи.
Гилбер нашел там еще много чего. Бекка только глянула на хищные зубья
ножовки и тут же убежала. Прижимаясь спиной к наружной стене дома, она
скользила вдоль по ней в поисках места, где можно было бы скрыться от глаз
тех, кто мог случайно увидеть ее из хутора Благоговение. Потом она увидела
корявое старое дерево. Листья уже облетели, ствол и кривые ветви
почернели, так что если б какой-нибудь случайный взгляд и заметил ее
рядом, скорее всего ее приняли бы за жалкий изуродованный пень.
Свежий запах земли наполнил ее ноздри, когда Бекка стала как бы частью
дерева. Свернувшись в комок, она заткнула пальцами уши и стала ждать. Она
слышала только собственное затрудненное дыхание.
"Трусиха! - вопил Червь. - Позор! Пройти весь этот путь ради своей
сестры, а затем убежать, убежать, как раз когда ты можешь что-то сделать,
чтобы ей помочь!"
"Убирайся! - крикнула она в темные глубины своей души. - Замолчи! Я
сделала все, что могла, и даже больше. Но я не смогу видеть это, не смогу!
Лучше мне быть здесь, где мне не надо видеть или знать, что он с ней
делает, чем присутствовать там с ним, когда он будет надеяться на меня, а
я могу... могу..."
"Бежать? - хихикнул Червь. - Упасть в обморок? Ты переняла манеры,
которые всегда презирала в других женщинах. И это та девушка, что хотела
стать врачевательницей подобно мисс Линн? Врачевание - не только
успокаивающие советы беременным, а потом угощение в гостиной. Вот так
боец, считавший, что может справиться с любым врагом, обладая знанием,
полученным от Марты Бабы Филы! Но борьба - это нечто большее, нежели возня
на полу с той костлявой и злобной девчонкой".
Оставь меня в покое! Эта просьба была уже рыданием лущи, но Червь был
безжалостен, как сам Господин наш Царь.
"Никогда ты не будешь одна, пока жива. Никогда не будешь одна, пока
будешь знать, что все твое мужество свелось к издевательству над раненым
мужчиной! А когда необходимо твердое сердце, когда ребенок чувствует
прикосновение зубьев пилы к ее плоти и к кости, а потом укус обжигающего
пламени, чтоб заживить рану..."
"Нет! Нет! Шифра, моя дорогая Шифра!" - Бекка заставила себя вскочить
на ноги, и вдруг оказалось, что она уже далеко от дерева, что бежит с
полубезумными глазами и разметавшимися волосами. С вытянутыми вперед
руками она мчится к дому Виджи, выкрикивая имя сестры.
Крошечное существо, похожее скорее на пень, выросло из мрака и схватило
ее за руки.
- Бекка! Бекка! - сказал Виджи с присущей ему спокойной и нежной силой.
- Твоему мужчине и моей девушке от нас не нужна никакая помощь, кроме вот
этой. - Он отпустил Бекку и сунул ей в руки пару полированных брусков из
красного дерева. Она смотрела на них разинув рот, как полоумная. Виджи
показал ей старую скрипку, чтобы она могла рассмотреть ее получше. И
кивнул в сторону хутора. Его собственный дом - форма, в которую вылилось
особое отношение к нему хуторян из-за его провидческих способностей, -
стоял на небольшом холмике, откуда открывался вид на поля и на фермерские
постройки. Уважение, которое испытывали к нему родичи, было окрашено
страхом и даже отвращением, так что определенный остракизм гнома со
стороны хуторян можно было рассматривать и как оскорбление, и как дар.
- Эти, что живут вон там, - сказал Виджи, - предоставили меня своим
собственным занятиям. Но это вовсе не значит, что они не примчатся сюда,
если поднимется тревога. Твой мужчина дал девочке свои самые сильные
лекарства, какие только мог составить и которые должны погрузить ее в
сон... почти что последний. Но чувствовать она все равно будет... надеюсь,
не так уж сильно. Не очень сильно, помоги ей Боже. - Он приложил скрипку к
плечу и прижал ее своим бородатым подбородком. - Там привыкли к моей
музыке по ночам - моей и моей девушки. Она не может ее слышать, но ощущает
звук, когда эти бруски ударяются друг о друга, причем чем громче, тем
лучше. Никто не говорит нам ни слова, даже если мы будим весь хутор своим
кошачьим концертом. - Для начала он провел смычком по струнам и, судя по
всему, остался удовлетворен полученным кошмарным звуком. - Мы дадим им то,
что они привыкли слышать, дадим как можно громче, и тогда они не расслышат
крика, который издаст твоя сестренка, если...
- И мы ее тоже не услышим, - воскликнула Бекка и наклонилась, чтоб
поцеловать маленького человечка. - Не думаю, чтобы я выдержала это. Да
благословит тебя Дева Мария, Виджи.
- Ей надо было заняться этим пораньше, - ответил он как-то странно. Но
прежде чем Бекка успела его о чем-то спросить, он, по громко выкрикнутому
счету "три", нырнул в волны музыки. Бекка принялась отбивать такт своими
деревянными брусками, и скоро и холм, и долина были затоплены какой-то
дикой безумной песней. В Благоговении в нескольких окнах вспыхнул свет.
Один, два, три человека выскочили из своих спален, грозили кулаками,
что-то кричали. Видимо, хуторские знали, что карлик не подвластен обычным
законам, ибо они вскоре возвратились к своему прерванному сну.
Бекка и Виджи не останавливались ни на минуту до тех пор, пока из дому
не вышла немая и не потянула Виджи за рукав. Вернувшись в дом, Бекка нашла
Гилбера сидящим у камина. Он сидел, закрыв лицо руками. На столе и на полу
стояли тазы с кровавой водой. В воздухе висел какой-то незнакомый запах и
пахло горелым мясом. Гилбер снял свою кожаную куртку и рубашку. Они лежали
аккуратно сложенными на столе, который все еще был покрыт простыней с
яркими кровяными пятнами. Пятна крови покрывали руки Гилбера, кровь
засохла на черных густых волосах, покрывавших его грудь, а когда он поднял
голову, чтоб встретиться с ней взглядом, Бекка увидела, что все его лицо
тоже забрызгано кровью.
- Бекка... - Его взгляд выражал страдание, но там не было смертного
приговора.
- Где она? - спросила Бекка.
- В кладовке. Мы для нее соорудили там ящик. - Он указал глазами на
полуоткрытую дверь. - Сейчас она спит. Виджи даже отдал ей свою
собственную подушку. Бекка, мне так жаль... я...
- Она жива? Будет жить? - Слова словно откусывались - маленькие и
твердые, как кусочки жилистого мяса.
- Жить она будет, - сказал он с грустью.
- Тогда о чем сожалеть? Ты спас жизнь моей сестры, Гилбер Ливи. - Она
подошла к нему, опустилась на пол возле кресла, на котором он сидел, и
положила свои ладони на его колени. Огонь был жарок и приятен после
ночного холода. - Ты, должно быть, и впрямь сын священника, как ты
говорил, раз овладел таким искусством врачевания, - сказала она и
поцеловала его ладонь и костяшки пальцев.
Вместо ответа он снова спрятал лицо в ладонях.
- Как долго... - простонал он, качая головой, - как долго проживет она
после того, как наши пути скрестятся с путем еще кого-то? И когда мы
доберемся до города и горожане увидят ее увечье, то какая будет ей польза
от того, что я сделал? Твои люди убивают детей и за меньшее.
Он был прав. Она знала это, и сердце ее разрывалось. Она слишком устала
для слез, холод ночи все еще пронизывал ее до костей, несмотря на огонь
камина, съедая в ней все, кроме отчаяния, заставляя ее дрожать в темноте.
Теплые руки обхватили ее, а чистый аромат леса смешался с резким запахом
крови и сладковатым запахом мужского пота. Она обхватила его шею и
почувствовала, как он содрогается от беззвучных приступов рыданий. У нее
почти не осталось сил, но она все же отыскала слова, принесшие ему
утешение в горе.
В самом далеком и тихом уголке ее мозга возникла мысль: а ведь это даже
не его ребенок, чужой, не родич. Почему же он так убивается? А потом
пришла другая, ответная: я просто не знала, что есть мужчины, способные
так любить.
Где-то далеко-далеко и в то же время совсем близко скрипнула дверь.
- Ну, она спит, и спит весьма спокойно, надо сказать, - раздался
щебечущий голос Виджи. Он тряхнул их обоих за плечи, как будто будил
спящих. - Эй вы! Никогда еще не видал лучшей работы врачевателя, так чего
вы ревете? Неужто моя музыка так плоха?
- О, Виджи, какой в этом смысл? - Щека Бекки была мокра от слез
Гилбера. - Для такой калеки нет места в этом мире! Она все равно что
мертва!
Виджи подергал себя за один каштановый ус и явно готовился отпустить
одну из своих излюбленных шуточек, как вдруг что-то в нем изменилось.
Глаза стали отсутствующими, они как будто искали нечто, видимое только
ему. Голос его смягчился, превратился в ритмичный шепот.
- Все равно что мертва, говорите вы? Нет! Жизнь всегда лучше смерти,
хотя ничто не умирает навсегда. Только держите это знание при себе, вместе
со всеми другими вашими тайнами. Держите их тут! - Бекка чуть не
вскрикнула, когда карлик протянул руку к ее животу. Рука остановилась в
нескольких дюймах от него, а затем ладонь как бы сама собой поползла
вверх, как поднимается лист в потоке восходящего воздуха. Виджи смотрел,
как ползет его рука, завороженно, будто это была часть какого-то совсем
другого существа. Его совиные глаза моргали. Бекка чувствовала, как
напрягся пораженный Гилбер. Она подумала о том, что он будет делать, когда
ясновидение прервется и карлик, судорожно дергаясь, рухнет на землю.
Практичная даже в эти минуты, Бекка бросила взгляд на ведерко с растопкой
у очага, высматривая там палочку, которую можно будет вставить ему между
челюстями, когда начнется припадок.
- Твое дело не о смерти болтать, милая Бекка, - говорил Виджи, все так
же будто бы издалека. - Твое дело - Жизнь, и ты выберешь жизнь, а не
смерть и возьмешь меч, чтоб учить тех, кто говорит, будто они служат
Жизни, хотя на самом деле они служат лишь Лжи. Этот ребенок - только
первый из тех, кого ты спасешь, Бекка. Она будет жить, жить тут со мной, в
полной безопасности. Что такое еще один рот под этой крышей? Я странный
человек, собирающий искалеченных, повредившихся, рожденных вне брака. В
будущем станут говорить об "Урожае Виджи" и о "Жатве Шифры". Того, чего
она уже вкусила, ей не хватит и на глоток, когда она вырастет.
- Вкусила... - У Бекки перехватило дыхание. Ясновидение Виджи перенесло
ее опять на ночной холм, заставило взглянуть вниз и увидеть ту страшную
вещь, которую Шифра схватила и стала обсасывать, чтоб утолить голод. Перед
внутренним взором Бекки встал образ груды костей; кости живых поедали
кости мертвецов.
- Вырастет... О, она вырастет! И то, что она будет нести в себе, станет
соперничать с твоей... - От смеха крупная голова Виджи стала качаться из
стороны в сторону. Судороги делались все сильнее, и кончилось все тем же,
что Бекка видела тысячу лет назад на празднике Окончания Жатвы.
Припадок, случившийся с карликом, имел одно положительное последствие:
он вывел Гилбера из его похоронного настроения и заставил действовать. Он
сделал все, чтобы помочь Виджи и не дать ему причинить себе вреда, бросая
короткие распоряжения Бекке: принести то или сделать это. Немая во время
припадка, как и во время пророчества, продолжала одиноко сидеть в углу с
клубком грубой шерсти в руках и с обнажающей острые зубы улыбкой на губах.
Позже, когда Виджи стало лучше, они принялись обсуждать детали плана.
- Мы будем хорошо заботиться о Шифре. Она разделит нашу судьбу, -
говорил Виджи. - Вам же предстоит дальняя дорога, готов биться об заклад.
Ведь не хутор же Благоговение был вашей целью, - добавил он с обычной
своей проницательностью.
Бекка положила правую руку на то место, где под ее юбками бугрился
спрятанный там револьвер и бумаги.
- Мы пойдем к берегу океана и к городу Коопа. Адонайя скоро придет в
себя, - сказала она, - если, конечно, он выжил...
- О, выжить-то он выжил! - Виджи, казалось, было противно говорить об
этом. - Новости ведь у нас распространяются быстро. Не знаю, как это ты
осмелилась так с ним поступить, но он все еще альф Праведного Пути.
- Слава тебе. Пречистая Богоматерь! - Бекка чуть ли не выплюнула эту
благодарность. - Благодарю Тебя не за него, а за то, что дети спасены от
Чистки.
- Аминь.
- И за то, что с ним сделают горожане, когда я расскажу им, каким
образом он украл их дары, для чего их использовал и как бесстыдно украл у
па наш хутор и самую его жизнь.
Все это вырвалось у нее в потоке давно сдерживаемой ненависти. Ей не
понадобилось много слов, чтоб рассказать Виджи и Гилберу о причинах,
вызвавших ее появление на дороге, ведущей к Побережью.
- Законы города выше законов хутора. Без городов и без городского
Знания мы бы все еще ковыряли землю заостренными палками. Если от них не
придут караваны, наши большие машины встанут на полях из-за нехватки
топлива. А без машин мы не вырастим и половины того зерна, которое нам
нужно, чтобы прокормить себя. Кооп всячески заботится о хуторах, и дела,
что там творятся, ему не безразличны, - закончила Бекка.
- Правосудие... - Виджи почесал бородку. - Значит, для начала ты
станешь разыскивать своего брата?
- Да, Елеазара.
- Тогда вам следует отсюда двигаться через поле сахарной свеклы. Эта
тропа выведет вас к лесу скорее других. А потом я бы держался подальше от
других хуторов. Самое доброе слово, которое я слыхал о тебе, Бекка, это
"дьяволица". И это говорили женщины.
- Их можно понять, - ответила Бекка с горькой улыбкой, вспомнив о
Хэтти.
Все трое сидели на табуретках вокруг стола. Виджи протянул руку и
похлопал по стиснутому кулаку Бекки.
- Не беспокойся о Шифре, дорогая. Я прожил довольно долго, но все же не
настолько долго, чтобы счастье перестало меня опекать. Видишь вон ту? -
спросил он, показывая на немую, скорчившуюся в уголке. - У нее есть
кое-что, чтобы правильно кормить твою сестренку. Верно ведь, милочка?
Она никак не могла услышать его оклик, но Виджи помог делу, с силой
топнув по полу. Вибрация, видно, дошла до девушки. Она подняла голову, и
Виджи сделал ей какой-то знак. Она ухмыльнулась и распустила ворот
рубашки, обнажив свои тощие груди. Немая сжимала одну из них до тех пор,
пока из нее не потекла голубовато-белая струйка молока. Стыда у немой было
не больше, чем у Евы. Гилбер потупил глаза, чтобы не видеть.
- Виджи, а где ее ребенок? - шепнула Бекка, хотя тот же вопрос она
могла бы смело выкрикнуть и во весь голос. Немая девушка опять занялась
своей пряжей.
- Умер. - Голос карлика дрогнул. Его глаза, выражавшие целый мир
чувств, остановились на немой. - Она родилась совсем не такой. Это была
самая милая, самая умная и самая хорошенькая из всех девчушек, носившихся
по полям. Много-много раз я сидел тут одиноко и смотрел, как она играет,
считая годы, оставшиеся до того времени, когда она исчезнет из хутора.
Бывало, я сам себе рассказывал сказки, древние сказки о прекрасной
принцессе, вышедшей замуж за безобразного тролля, любовь которой
превратила его в молодого и красивого. Старые сказки, древние сны... -
Виджи прикрыл глаза, а рот, казалось, наполнился острыми колючками. -
Потом пришла зараза, свалила ее с ног и выжгла почти дотла. Когда болезнь
ушла, девушка превратилась в тощую, совсем безволосую и глухую, как
камень.
Он взглянул на свои собственные руки, на их нежную кожу, слишком
розовую для настоящего мужчины.
- Иногда я сожалею, что мне оставили жизнь из-за моего вт...
