Брайан Олдисс. Малайсийский гобелен
страница №3
...резких тонах он отсылает генерала прочь - вам видно, какой принцсердитый,- и требует от жены объяснений. Принцесса холодно отвечает, что,
поднявшись рано утром, они случайно встретились в розарии. Это, в конце
концов, праздничный день, когда люди просыпаются очень рано. На заднем плане
мы видим только что проснувшихся людей. Принцесса говорит, что Мендикула не
имеет права допрашивать ее.
Расстроенный и подозревающий жену, а также уставший от скачки на
лошади, принц опускается на скамейку. Принцесса хранит молчание. Мендикула
чуть слышно спрашивает, целовались ли они с генералом как любовники. Услышав
вопрос, принцесса сердится еще больше, уходит от ответа и требует
объяснений, спрашивая, где принц провел ночь. Патриция добавляет, что до нее
дошли слухи (обратите внимание, как она прекрасна), что у Мендикулы есть
женщина, которая живет где-то за городом. Принц отвечает, что, кроме нее,
все остальные женщины не имеют для него никакого значения. На это принцесса
презрительно возражает, что она давно заметила его незатухающий интерес к
женскому полу. Мы видим холеные фигуры супругов в позе разочарования и
безысходности. Тяжелая ситуация разрешается возвращением генерала Геральда в
военном шлеме. Его лицо добродушно, на генерале новая туника, он объявляет,
что завтра представит принцу свою возлюбленную. Патриция уходит с букетом
роз (пусть это будет одна роза - для экономии). Мендикула опять берет себя в
руки и отмахивается от возникших у него подозрений. Он обменивается с
Геральдом теплым рукопожатием в знак вечной дружбы, называет его своим
другом и расхваливает генерала за его внимание к Патриции в период, когда их
семейные отношения довольно сложны. Мендикула утверждает, что сделает все,
чтобы Патриция была счастлива. Геральд клянется в том же.
В небольшой официальной речи, типичной для военного, генерал Геральд
благодарит принца за снисхождение, расхваливает за доверие к жене и
отсутствие ревности. Как мы видим, они хлопают друг друга по плечу и принц
Мендикула признается генералу как мужчина мужчине, что его влечет к другой
женщине, а также просит Геральда по-прежнему быть добрым другом Патриции.
(Это довольно длинный эпизод. Может быть, нам надо оживить его видом
резвящихся нимф и пастушек, либо чем-то еще более утонченным.)
Итак, кажется, что между принцем и его милой женой восстановились
хорошие отношения. Они совершают совместную прогулку верхом, охотясь в
родовом парке на диких животных. Добыча охотников обильна, ее хватит для
приготовления пищи к предстоящей свадьбе Геральда. Около полудня, когда
супруги оказываются у озера (эта декорация послужит дважды), из Горики
прибывает посыльный с посланием для Мендикулы. Принц читает записку.
Послание от госпожи Джемимы. В нем Джемима сообщает о приезде в город и
просит уделить ей час времени перед тем, как она покинет город навсегда.
(В этом эпизоде обратите внимание на пылающие лица участников.)
Мендикула объявляет Патриции о том, что срочные государственные дела требуют
его присутствия в городе и поэтому он ненадолго уедет. Патриция подозревает
что-то неладное. Она сердится и обвиняет мужа в готовящемся тайном свидании.
Мендикула тоже раздражен. Он просит ее проявить терпимость, говоря, что сам
он с пониманием относится к ее пристрастным отношениям с генералом
Геральдом. Патриция отвечает, что эти отношения не имеют ничего общего с их
браком. Принц Мендикула не может понять, что имеет в виду Патриция, но мудро
не реагирует на ее замечание и обиженный до глубины души покидает парк
пешком или на лошади. (Возможно, нам удастся приобрести чучело коня, оно-то
уж будет стоять неподвижно.)
Принц Мендикула направляется во дворец, чтобы надеть все королевские
регалии и корону. По дороге его встречает депутация советников захваченного
города. У них честные, но мрачные лица. Они пытаются убедить его немедленно
издать декрет, который оградил бы жителей от бесчинств солдат. Солдаты
опустошают окрестности - грабят, мародерствуют, насилуют, а в городе, где
последнее не слишком удобно, совращают девушек и женщин в традиционной
солдатской манере. Мендикула признает, что традиция грабежа и насилия
отвратительна, и дает согласие на издание декрета, который будет доведен до
сведения армии через его генерала. Принц направляет посыльного к Геральду и
просит его обуздать естественные склонности солдат, возможно, даже
расстреляв несколько человек для острастки. (Мы не будем показывать реальных
сцен насилия. Такие вещи лучше дорисует воображение зрителей.)
Важное совещание занимает некоторое время, поэтому принц прибывает в
дом дворянина, где остановилась Джемима, с опозданием на несколько часов.
Слуга проводит Мендикулу в комнату Джемимы.
Мендикула ошеломлен видом одинокой, рыдающей в кружевной платок
девушки. В ответ на его вопросы Джемима рассказывает, что она любит одного
человека, и именно ради этого человека отклонила ухаживания принца, несмотря
на то, что желала проявить уважение к королю. Она только что узнала, что ее
любимый ей неверен, он встречался с другой женщиной даже во время подготовки
к свадьбе, этому чудесному событию, которое должно продолжаться три дня и на
которое не пожалели средств. (Нам, к счастью, не нужно демонстрировать эти
расходы.) Слезы льются из глаз Джемимы, как из фонтана. От слез намокла
лютня. Принц настолько тронут этим признанием, что опускается на одно, нет,
на два колена. Обняв Джемиму, он пытается ее успокоить. Одно ведет к другому
- утешение вызывает желание. Они вместе идут к кровати и в восторге лежат в
объятиях друг друга, как если бы подобное обоюдное успокоение и развлечение
было для них привычным, обыденным делом. Слайды с этим эпизодом будут
сниматься в зависимости от состава и желания труппы. Мы не будем подвергать
скромность Летиции слишком большим испытаниям, ведь она не настоящая
актриса. А это - вызов.
Следующие эпизоды. Восход солнца или изнеможение от любви изменяют
настроение. Джемима просыпается от короткого сна и садится в кровати с видом
полнейшего раскаяния. Наступает день ее свадьбы, а она обесчещена. Правда,
Джемима охотно соглашается, что она была бы еще более бесчестной, если бы
переспала с простолюдином. Тем не менее, королевское происхождение любовника
не заменит целомудрия.
Джемима торжественно заявляет, что должна покончить жизнь
самоубийством.
Надев королевские брюки, Мендикула пытается отговорить ее. У него тоже
высокие понятия о чести, но девушка чрезмерно сгущает краски и все
преувеличивает.
Джемима плачет и раздраженно кричит, что из-за него она оказалась в
такой ситуации, что предпочла бы умереть. Она не дочь земледельца. В ее
жилах течет благородная кровь. Она не может смириться с позором, она погибла
безвозвратно - человек, который должен стать ее мужем, наверняка, провел
ночь со своей любовницей.
Мендикула поражен совпадением дней свадьбы Джемимы и его ближайшего
друга генерала. Мендикула произносит имя Геральда вслух. Джемима издает крик
ужаса и признается, что Геральд и есть ее возлюбленный.
Они бросаются друг другу на шею. Джемима разражается новым потоком
слез. У принца на душе тяжелое чувство вины - он обесчестил девушку и свою
дружбу, но, по крайней мере, он может развеять ее сомнения в отношении
Геральда и тем самым облегчить ее страдания.
Мендикула торжественно провозглашает, что готов развеять ее недостойные
подозрения, касающиеся генерала Геральда.
Поскольку предполагаемая любовница Геральда - не кто иная, как его
собственная безупречная жена - принцесса Патриция, Мендикула объясняет, что
он слышал из честнейших уст Патриции, что ничего недостойного между
генералом и принцессой не происходит. Они пользуются его неограниченным
доверием, и лишь несколько часов тому назад Патриция уверяла, что ее
привязанность к Геральду никоим образом не приносит вреда их женитьбе.
Джемима настолько воодушевлена, что уходит одеваться за занавес. Но
следы счастливой ночи, которую она провела с принцем, скрыть не так легко.
Джемима вновь появляется в слезах и делает легкие попытки рвать на себе
волосы, говоря при этом, что она чувствует себя виноватой вдвойне, если
Геральд такой честный человек, каким его только что обрисовал Мендикула.
Принц протестует и утверждает, что она слишком щепетильна, что сегодня они
расстанутся, несмотря на их привязанность друг к другу. Он никогда не будет
ее искать. Между ними все кончено и их единственной счастливой ночи как
будто бы и не было. Более того, Мендикула присвоит генералу новый титул,
подарит ему еще один город, который они захватят, и Геральд будет жить в
этом городе в полном согласии с Джемимой, чтобы у двух сторон никогда не
возникло искушение встретиться.
Звучит музыка. Мы видим, как принц и Джемима смеются и плачут, и
обнимают друг друга в последний раз, произнося эту скорбную для любовников
фразу.
Вернувшись во дворец, принц Мендикула идет в апартаменты принцессы, все
еще полный добрых надежд. Патриция сидит за туалетным столиком. Мендикула со
всей страстью объявляет, что он больше никогда не будет раздражать ее
вниманием к другим женщинам. Он нашел свою настоящую опору в жизни и молит
ее о прощении.
Велико оцепенение принца, когда он видит, что Патриция воспринимает его
слова с холодностью, отворачивается, едва обращая внимание на его
присутствие. Потрясенный принц повторяет, что он сам слишком хорошо
понимает, как пренебрегал ею, но этого больше не повторится, с этим
покончено. Она - его единственная настоящая любовь.
Холодным тоном, возможно, подойдя к окну. Патриция заявляет, что все
сказанное им свидетельствует о наличии у него любовницы, о чем она
подозревала, хотя он это раньше отрицал. Патриция полагает, что Мендикула
поссорился со своей девкой и поэтому подлизывается к ней. Принц страстно
протестует. Рассерженный на то, как воспринимается его великодушие, принц
честно признается (правда, признание совсем не ко времени), что его
интересовала одна дама, но теперь с этим навсегда покончено.
Услышав эту новость, Патриция становится еще более надменной и
сдержанной. Она интересуется, для чего он устроил весь этот шум; не для того
ли, чтобы узнать о ее чувствах к Геральду.
Принц не понимает, при чем здесь Геральд. Он повторяет свои слова о
решении оставить упомянутую им даму и порвать с ней дружбу, потому что это
приносит боль обеим - и даме, и Патриции. Ему невыносима мысль о страданиях,
которые он причинил Патриции. Мендикула считает, что сдержанность Патриции
объясняется ее подозрениями. Принц уверяет Патрицию в том, что больше нет
причин быть холодной и сдержанной, как и нет причин чувствовать себя
несчастной. Принц снова на коленях. Он с готовностью признает за принцессой
право выражать недовольство и просит прощения за причиненную боль. Ссора
касается лишь их двоих, и Геральд, который так благородно делил с ним горе и
радости, в данном случае ни при чем. Почему она упомянула его имя во время
ссоры?
(В этом эпизоде для мисс Армиды потребуется много пудры.)
Патриция становится белой, как полотно. Она отворачивается от мужа. Ее
руки трясутся. Глухим голосом Патриция произносит, что как бы Мендикула ни
горевал и ни раскаивался, дело зашло слишком далеко. Патриция не намерена
прерывать свою связь с Геральдом - она ею слишком дорожит.
Услышав эти слова, принц хватается за сердце. Пересохшими губами он
спрашивает, означает ли сказанное, что Патриция и Геральд любовники?
- Конечно, мы любовники. Ты ожидал, что мы будем заниматься чем-то
другим?
Мендикула отшатывается. Его лицо приобретает пепельный оттенок. Он не в
силах произнести ни слова, лишь глупо смотрит на Патрицию, которая,
повернувшись к нему, заявляет:
- Мы с тобой квиты. У тебя была связь с женщиной, а у меня с мужчиной.
Он только мотает головой.
- Ты знал, что мы с Геральдом любовники! - надменно выкрикивает
Патриция.
- Нет, нет, я доверял вам обоим.
- Ты знал и поощрял наши отношения. Только вчера у тебя состоялся с
генералом конфиденциальный разговор, и ты похвально отозвался о его
поведении. Ты заявил Геральду прямо в лицо, что он мне подходит. Представь,
ты угадал. Геральд понял тебя и был высокого мнения о твоем просвещенном
подходе к таким вопросам. Будет тебе, ты даже сказал ему, что у тебя есть
женщина - о да, он сообщил мне и об этом. И ты уверял меня, что терпимо
относишься к нашей близости. Ты знал, что происходит между мной и Геральдом.
- Если ты на самом деле полагала, что не обманываешь меня, то почему
так долго колебалась сейчас, перед тем, как раскрыть мне правду?
Патриция в ярости швыряет расческу или другую вещь. Все идеалы принца
превратились в прах. С его глаз спадает пелена.. Но даже в этот момент он не
бьет и не оскорбляет супругу. Вместо этого Мендикула пытается объясниться,
говоря, что, поверив в их невинность после своего первого отсутствия, он
принял их добродетель, считая генерала и Патрицию честнейшими людьми,
которые способны сдерживать свои страсти в интересах дружбы и политики
государства. С той ночи он подавлял возникавшие иногда недостойные сомнения
и верил, что между ними чистые дружеские отношения. Он не отрицает, что
всячески поощрял их дружбу. В незнакомом городе Патриции был нужен друг, и
поскольку Геральд поклялся в дружбе принцу, а также обязан ему очень многим,
Мендикула полностью отметал бесчестные подозрения, которые недостойны их
всех. Настолько ли уж необычным было его поведение? Каким бы человеком он
был, если бы выступал в роли сводника своей собственной жены и лучшего
друга?
Патриция с презрением молчит, потом произносит:
- Я думала, ты ведешь себя как щедрый и мудрый человек. Такого же
мнения был и Геральд. Мы уважали тебя.
- Вы уважали меня, лежа в постели?
- А сейчас я просто презираю тебя. Уверена, Геральд проникнется таким
же презрением.
Патриция совсем не похожа на раскаивающуюся грешницу. Ее не трогают ни
гнев, ни страдания Мендикулы. Патриция говорит, что вступила в любовную
связь с Геральдом лишь ради развлечения, но пока не намерена расставаться с
ним, поскольку их любовные отношения доставляют им обоим большое
наслаждение.
- Я старался быть для тебя всем. Почему ты так холодна и жестока?
- Ты всегда был слишком серьезен для меня.
- Но у него есть... другая...
- У него может быть много женщин, я согласна быть одной из них.
- Патриция, любовь моя, не падай в моих глазах. Он развратил тебя...
И так далее. Принц ведет себя благородно, хотя он и в отчаянии. Но в
этот момент в комнату легко и грациозно входит генерал Геральд (у тебя, де
Чироло, это хорошо получается). В негодовании принц обвиняет Геральда в
злобном обмане и совращении жены, супруги человека, которого Геральд называл
своим ближайшим другом, и в предательстве дружбы, основанной на полном
доверии. Геральд натянуто смеется. С чувством превосходства он заявляет, что
принц тоже иногда вел себя легкомысленно, что за одного битого двух небитых
дают, а, в конце концов, так устроен мир, и Мендикуле лучше всего не
поднимать шума, так как стоит лишь Патриции навести справки, и она
обязательно узнает, что принц соблазнил несколько ее служанок.
- Ты настоящий подлец, ты лжешь, чтобы спасти свое лицо. Геральд берет
Патрицию за руку. Она прижимается к нему.
- Кроме того, согласитесь, мой испорченный, избалованный принц, вы сами
поощряли меня. Помогая Патриции быть счастливой, я лишь пытался улучшить
брак вашего величества.
Это выше сил принца. Он не может выносить оскорблений.
- Ты больше не будешь делать из меня дурака,- выкрикивает принц,
вытаскивая меч из ножен.
В ответ Геральд обнажает свой меч. Они дерутся. Патриция, бледная и
неподвижная, наблюдает.
(Я говорю, конечно, только о внешней ее сдержанности.) После отчаянной
защиты и отражения множества ударов, генерал отступает. Рука, в которой он
держит меч, в крови. Геральд спотыкается и падает на ковер возле кровати
принцессы. Он беззащитен, и Мендикула может нанести ему смертельный удар.
Принц Мендикула колеблется. Вдруг вбегает курьер и объявляет, что госпожа
Джемима найдена мертвой в своей комнате в свадебном наряде. Около ее головы
обнаружена записка, в которой говорится, что Джемима считает себя слишком
бесчестной, чтобы выйти замуж за такого человека чести, каким является
генерал Геральд.
Услышав эту новость, принц, убитый горем, отшатывается.
Воспользовавшись представившимся шансом, Геральд хватает меч и пронзает
Мендикулу. Бросив последний взгляд на Патрицию, принц умирает на ее кровати.
Печальные фанфары возвещают о конце драмы принца Мендикулы.
Точно перед началом сиесты во дворец Чабриззи прибывает карета Гойтолы.
В ней сидит строгая и неприступная дуэнья Армиды - Йолария. Армида
прощается, и экипаж отъезжает.
На следующий день повторяется та же процедура. Я находился возле Армиды
и беседовал с ней гораздо реже, чем хотелось бы. Бентсон скрытничал, не
рассказывал никому о результатах закрепления изображений на слайдах. Но,
очевидно, все было хорошо, поскольку мы продолжали нашу медленную работу.
Развития наших отношений с Армидой не наблюдалось. Я думал над тем, как
изменить ситуацию. В жаркий полдень я направился к Гласу Народа, чтобы
выяснить свою дальнейшую судьбу.
Для поддержки меня сопровождал де Ламбант. Глас Народа стоял
сгорбившись в своем укромном уголке у крыльца дома ростовщика. Древний вид и
хрупкость мага создавали впечатление, что опорой ему служат его негнущиеся
одежды. Неподалеку был привязан его облепленный мухами козел. И старик, и
животное были неподвижны. Дым, медленно поднимаясь с железного алтаря,
исчезал за углом. В этот час сиесты никто не жаждал проконсультироваться у
старика.
Я положил перед ним несколько монет - все, что я мог выделить из суммы,
выданной мне Бентсоном.
- Ты был прав, Глас Народа.
- Я вижу, правда нынче не ценится.
- Увы, мои таланты тоже. Твои слова "Если будешь стоять неподвижно, то
действия будут успешны" относятся к заноскопу старого Бентсона, не так ли?
Почему он выбрал меня?
Маг бросил на угли щепотку порошка. На углях появилось тусклое пламя.
Вонь Малайсии проникла мне в ноздри.
- Земля находится в вечной полутени, которую некоторые ошибочно
принимают за свет. Силы тьмы создали все. Одна тень сливается с другой.
- В предприятии Бентсона участвует одна девушка. Как мне добиться,
чтобы наши тени пересеклись?
- Твой амулет благословлял не я. Иди и спроси у него.
- Безусловно, я проконсультируюсь со своим астрологом Симли Молескином.
Но ты уже в курсе моих дел. Я тщеславен, и, надеюсь, ты укрепишь мою веру и
вдохновишь меня.
Его веки, напоминающие сморщенные губы, сомкнулись. Аудиенция,
очевидно, была закончена.
- На каждом из нас клеймо Владыки Тьмы. Чтобы понравиться ему, ты
должен довериться разуму, до тех пор, пока карета не разобьется.
Я продолжал смотреть на старика, но его длинное желтое лицо оставалось
непроницаемым. Я переступил с ноги на ногу. Козел помотал головой, больше
ничего не произошло.
Подойдя к де Ламбанту, стоявшему, как положено, на почтительном
расстоянии, ибо знание чужой судьбы грозило запутать линию твоей
собственной, я спросил:
- Почему народная религия всегда вызывает страх и смятение? Почему я
никогда не понимаю того, что говорят маги?
- Потому, что все это старомодная чушь,- ответил де Ламбант.- Мой
амулет не благословляли уже много недель, но разве я стал от этого хуже? Ты
слишком серьезно воспринимаешь эту девушку. Давай отыщем Портинари и выпьем
по стаканчику.
- Что подразумевал Глас Народа под разбившейся каретой? Может быть, мое
тело? Иногда у меня возникает мысль, что жизнь сложнее, чем ты думаешь, де
Ламбант. Я, пожалуй, навещу Ман-Даро.
Гай с неудовольствием покачал головой.
- Мой дорогой де Чироло, священники хуже колдунов. Держись от них
подальше. Пойдем уговорим Портинари вылезти из кровати, затем выпьем по
стаканчику и поболтаем. Посмотри, какая жара.
- Иди один. Я приду позже.
Мы расстались. "Нелепо иметь тяжесть на сердце, когда кошелек настолько
легок,- подумал я.- Священник ничего хорошего для меня не сделает. Компания
друзей - более веселое место". Я повернулся, де Ламбант еще не скрылся из
виду. Окликнув его, я пустился вдогонку. Мы вместе отправились к Портинари.
Шел третий день нашей работы по "увековечению" трагедии принца
Мендикулы. Всемогущий заноскоп был направлен на нас, когда во внутреннем
дворике дворца раздался сильный грохот. Бентсон попросил нас подождать.
Семья Чабриззи уезжала на летний отдых в Вукобанские горы. В прежние
годы, сказала Армида, Чабриззи отдыхали в плодородной долине в Прилипитах
южнее Малайсии, где владели поместьями. Однако в этом году поступили
сообщения, что в Прилипитах замечены турецкие войска. Как обычно, Малайсия
была охвачена врагами в кольцо.
Вскоре двор был забит повозками, каретами, кибитками, загруженными
багажом и музыкальными инструментами. Плюс к этому собаки, лошади,
прирученные дикие животные, крупный рогатый скот, куры, не говоря уже о
взрослых членах семьи Чабриззи и их детях, а также друзьях и слугах. Их было
слишком много. Жена Бентсона, Флория, пыталась рассеять толпу, но это
оказалось невозможным, пока все не будет готово к отъезду. Наш импресарио
отпустил членов труппы, объявив перерыв. Взяв под мышку свой темный ящик и
ворча себе что-то под нос, он направился в город.
Нас прервали, когда мы демонстрировали сцену, в которой я, бесчестный
генерал Геральд, сопровождал принцессу Патрицию на светские балы (бал
имитировала одна-две пары танцоров) и тому подобные великолепные торжества
(торжества были представлены картиной с изображением мраморных ступеней).
Такая вынужденная близость способствовала быстрому развитию отношений
между Армидой и мной.
Это объяснялось не только тем, что мы не входили в товарищество
Бентсон-Бонихатч, которое охватывало большинство остальных участников, но и
нелюбовью Армиды к Мендикуле-Бонихатчу, чьи усы невыносимо щекотали ее в
течение бесконечно долгих минут, а, кроме того, от них пахло, как улыбаясь
сказала Армида, протухшим сладким кремом.
Армида отвела меня в сторону.
- Чабриззи оставляют дворец почти пустым. В нем на случай появления
грабителей останутся лишь несколько слуг. Остальные скоро уедут. Представь,
я не была здесь вечность. Между нашими семьями существует некоторая
отчужденность. Пока не приехала Йолария, у меня есть шанс обследовать все
укромные уголки, которые я так хорошо помню.
- Смотри, не заблудись и не попадись на глаза слугам. Она взяла меня
под руку.
- О, одна я боюсь. Обрати внимание, какой у дворца пугающий вид, на
фоне этих скал. Кроме того, дворец посещают привидения - одно из них похоже
на древнего колдуна, из глаз которого вылетает пламя.
- Я иду с тобой. Может быть, возьмем ведро воды на всякий случай. Вдруг
встретим колдуна с огненными глазами?
- Обойди с другой стороны, чтобы нас никто не заметил. Ну, вперед,
будет здорово.
Армида возбужденно улыбалась. Я последовал за ней в боковую дверь.
Мрачный пустынный дворец поглотил нас. Звуков внутреннего дворика уже не
было слышно. Мы оказались как бы внутри заноскопа - в длинной перспективе
теней и света, ограниченной окном, гобеленом, стеной и коридором. Какое
место для любовного свидания!
Я решил провести тщательную репетицию роли генерала Ге-ральда и быстро
последовал за светло-голубым платьем Армиды.
Я уже упоминал, что дворец был построен под нависавшей скалой. В этом
месте в горах на поверхность выходили огромные залежи известняка,
поднимавшиеся над окружающим ландшафтом на десятки метров. Чтобы защищаться
от воров, простосердечные Чабриззи разместили свой дом так, что с одной
стороны он упирался в огромный скальный массив, а с другой над ним нависали
утесы. Это нарушило композиционную симметрию, задуманную архитектором.
Внутренние помещения озадачивали. Люди, строившие дворец, были
настолько сбиты с толку топографией местности, что кое-где оставили пролеты
ступенек, ведущих в никуда, некоторые проходы имели форму кольца, один зал
так и остался незаконченным - его тыльная стенка являла собой кусок скалы.
Армида снова превратилась в маленькую девочку - искательницу
приключений. Она тащила меня через лабиринты коридоров, заводила в жилые
помещения, мы поднимались и опускались по большим и малым лестничным
пролетам, проходили через маленькие двери, за которыми открывалась огромная
перспектива, и через банкетный зал, который вел в кухонный буфет.
Сквозь высокие окна было видно, как кареты и повозки семьи Чабриззи
медленно миновали главные ворота и начали спускаться вниз по холму.
Когда мы исследовали верхний этаж, Армида вывела меня наружу и показала
уступ скалы, поднимавшийся на несколько метров над уровнем пола. Уступ
использовался как маленький зоопарк, в котором Чабриззи традиционно держали
несколько древнезаветных животных. К настоящему времени в нем осталось
только три старых сидераула. В прошедшие времена эти звери использовались в
сражениях. Поставив в ряд, их сковывали одной цепью и поджигали фитили на
хвостах. Они вызывали панику в боевых порядках противника.
Сидераулы, хрюкая, слонялись по уступу; острые боковые пластины были
спилены для защиты хозяев и их самих от порезов. Армида поглаживала одного
из сидераулов. Он спокойно слизывал листья с ее рук. В некоторых местах на
панцире сидераула были вырезаны различные инициалы и даты.
Мы обнаружили дату двухсотлетней давности. Сидераулы, живущие во
дворике Чабриззи, были, возможно, последними во всей Малайсии.
Древнезаветные животные вымирали.
Вернувшись во дворец, мы добрались, наконец, до маленькой часовни, в
которой алтарь был устроен в стене из известняка, а скамьи для моления
украшены богатой резьбой. Скала сочилась влагой. Журчание воды, стекавшей по
стене, усиливало атмосферу таинственности в часовне. Из скалы росли
папоротники, рядом горели жертвенные свечи. В часовне висело огромное
торжественное полотно с изображением богов тьмы и света: один рогатый,
другой с огромной бородой, между ними находилась Минерва со своей совой.
Мы подошли к окну часовни, которое располагалось напротив скалы. Из
известняка на оконное стекло непрерывно капала вода. Сквозь узкое окошко мы
смотрели на очертания далекого Мантегана, где проживали моя сестра и ее
редко бывавший дома муж. Внизу под нами был служебный дворик. Тонкий луч
света пронзал сумрак этого влажного места и освещал две фигуры. Я сжал руку
Армиды, затянутую узким рукавом, и направил ее взгляд на эту пару.
Во дворе, тесно прижавшись друг к другу, стояли мужчина и женщина. Оба
были молоды. Мужчина был юн, женщина - полногруда, в переднике и чепце. Мы
видели, как она улыбается, щурясь от солнца. Рассмотреть лицо юноши нам не
удалось. Он наклонился к женщине и поцеловал ее, она не сопротивлялась. Он
положил одну руку на ее пышную грудь, в то время, как его вторая рука
оказалась у нее под юбкой. Знакомые действия освещались лучами солнца.
- Противные бездельники,- заметила Армида, глядя на меня шаловливо и в
то же время вызывающе.- Почему слуги всегда так развратны?
При этих словах я поцеловал Армиду, перебирая ленты, которыми были
перевязаны ее волосы, в то же время моя вторая рука оказалась у нее под
юбкой, что очень походило на действия слуги во дворике под нами.
Армида немедленно отпрянула, ударив меня по руке. Она смеялась, я
попытался дотянуться до нее. Армида снова увернулась, я начал ее
преследовать. Когда я подходил слишком близко, она била меня по рукам. Лишь
раз я поймал ее, и мы начали пылко целоваться, ее губы постепенно разжались,
и я просунул язык в ее рот. Но как только наше волнение достигло
определенной точки, она снова оттолкнула меня. Вначале это было весело.
Затем я подумал, что Армида ведет себя как ребенок. Устав от игры, я
опустился на одно из подбитых ватой сидений и стал наблюдать, как она
резвится.
Над алтарем скалу рассекали две изогнутые складки, которые блестели от
влаги и соединялись в У-образном пересечении, по ним струилась и капала
вода, из трещин поднимались побеги папоротника.
В Армиду вселился бесенок. Она была непохожа на себя, обычно такую
сдержанную со мной. С отсутствующим видом, совершая грациозные движения
руками и ногами, как бы давая представление перед избранной публикой -
гораздо более избранной, чем я, Армида сняла и отбросила свои белые чулки,
затем платье. Мое внимание было привлечено к ней, я с трудом верил, что этот
эротический танец исполняется в мою честь. Вскоре Армида освободилась от
остальных предметов женского туалета, завершив раздевание снятием лифчика.
Перед бедным актером на расстоянии вытянутой руки, но недосягаемая,
танцевала обнаженная Армида Гойтола.
У Армиды была стройная, идеально пропорциональная фигура. Точеная грудь
и тугие ягодицы ритмично покачивались. Волосы в треугольнике основания
маленького живота были такими же темными и густыми, как на голове.
Я смотрел на это изумительное представление расширенными глазами. Она
походила на персик. Чего она добивалась? Я молил Бога, чтобы наши желания
совпали.
Наконец Армида остановилась передо мной. Все еще недосягаемая, она
прикрывала в порыве запоздалой скромности свои укромные места. Ее одежды
были разбросаны по полу.
- Однажды, очень очень давно, я танцевала здесь,- промолвила Армида
задумчивым голосом,- и всегда страстно желала повторить этот танец,
освободившись от семьи и от себя. Я бы хотела стать диким зверем.
- Мы в святыне женской красоты. Посмотри назад и ты поймешь, что я имею
в виду,- тяжело дыша, сказал я, показывая на букву V в известняке и медленно
поднимаясь из кресла.- На скале изображены прекрасные части тела призрачной
женщины. Папоротник растет там из скромности, ты видишь, Армида?
Армида рассматривала скалу. Одной рукой я указывал на фигуру призрачной
женщины, а вторую положил на шею Армиды и поглаживал мочку ее уха. Затем моя
рука совершила плавное движение и оказалась на округлом бедре Армиды, с
которого соскользнула в У-образный изгиб живота и осталась среди покрывающей
его растительности.
Армида повернулась ко мне, наши губы соединились. Целуя Армиду, я
быстро освобождался от одежды.
...Мы опустились на просторную молельную скамью в часовне семьи
Чабриззи, у которых, наверняка, никогда не было лучшего алтаря для
почитания, чем тот, который держал в своих руках я.
Последние сдерживающие начала Армида отбросила вместе со своей одеждой,
по крайней мере, мне так показалось вначале, когда она с восторгом взяла в
руки ту штуку, которую я ей предложил, и прижалась к ней губами. Армида
ласково играла с ней, как с куклой, пока я не забеспокоился, что моя штука
взыграет в ответ. Но даже в этот момент Армида не разрешила мне сделать то,
чего я желал больше всего на свете, объяснив, что это предназначено для ее
будущего мужа, в противном случае она потеряет всякую цену на рынке невест -
таков был закон ее семьи.
Я должен был довольствоваться тем, что мне разрешалось,- и я чувствовал
достаточное удовлетворение - поскольку запрет повлек за собой использование
многих тайных приятных ухищрений, к которым прибегают любовники в нашей
стране. В восхитительных объятиях Армиды я потерял представление о времени.
Мы любили друг друга до тех пор, пока солнце не спряталось за скалы и
сидераулы не начали реветь перед вечерней кормежкой. Подремав немного, мы
рука об руку пошли вниз через лабиринт теней и проходов.
Нам не встретились привидения, лишь воздух колыхался от наших шагов. С
необычной чувствительностью кожа ощущала поднимавшиеся из скал пары,
чередование холодных, теплых и влажных помещений.
Во дворике Армиду поджидала карета. Бросив на меня последний любящий
взгляд, Армида побежала вперед. Я оставался в тени портика до тех пор, пока
вдалеке не затих стук колес.
В этот час мои друзья, очевидно, бражничали в одной из таверн Старого
Моста. Настроение резко поднялось. Я не чувствовал желания с кем-нибудь
делиться охватившим меня счастьем. Я шел по городу, на который опускались
вечерние сумерки, с твердой решимостью зайти к священнику, представителю
Высшей религии, бритоголовому Мандаро.
Мандаро делил комнату со своим коллегой в одной из неразрушенных частей
дворца, основателей Малайсии. Это здание являлось частичкой подлинной
Малайсии.
Когда-то в лучшие времена - и даже сейчас, обветшав,- оно было
огромным, словно настоящий город. Большая часть его была разобрана - камни,
горгульи и составные конструкции разворовывались на строительство более
поздних зданий, в том числе и на сооружение резервуаров под городом и
фундамента собора св. Марко. В сохранившейся части дворца не осталось ни
одной комнаты, которая служила бы для первоначально предусмотренных целей.
Тряпье бедняков свисало с балконов, где когда-то нежились на солнце дамы
основателя нашего государства, Деспорта. Нынешние обитатели развалин дворца,
ежедневно борющиеся за свое существование, наполнили шумом муравейник, через
который я шел. Вся атмосфера развалин дышала темным прошлым. Пробираясь
через трущобы, я поднялся на четвертый этаж и открыл деревянную дверь в
комнату Мандаро. Она никогда не закрывалась. Как всегда вечером Мандаро был
на месте. Он разговаривал с незнакомцем, который, когда я вошел, встал и, не
поднимая на меня глаз, вышел из комнаты. По середине комната была разделена
перегородкой, которая служила для уединения посетителей и самих священников.
Я никогда не видел священника, живущего в другой половине помещения, хотя
слышал его низкий меланхоличный голос, когда он начинал читать молитвы.
Мандаро поманил меня, приглашая подойти поближе. Из крошечного кухонного
шкафа он вытащил немного джема на крошечном блюдце и стакан с водой. Это
было традиционное приветствие священников Высшей религии. Я медленно, без
возражений, съел джем и выпил стакан желтоватой воды.
- Тебя что-то беспокоит. Иначе бы ты не пришел.
- Не упрекай меня, отец.
- Я не упрекаю. Я констатировал факт, которым ты сам укоряешь себя. Я
вижу, это приятное беспокойство.
Он улыбнулся. Мандаро был хорошо сложенным, худощавым человеком средних
лет, с твердым, как бы выточенным из дерева телом. Грубоватые черты его лица
говорили о незаконченности работы создателя. Чтобы компенсировать отсутствие
волос на бритой голове, Мандаро отрастил бороду. В черных усах проглядывала
седина. Это несколько воодушевило меня, так как с сединой он выглядел менее
святым. Его цепкие, непроницаемые глаза, похожие на карие глаза де Ламбанта,
не отрывались от собеседника.
Я вышел на ветхий балкон Мандаро и выглянул на улицу, погружавшуюся в
ночь. Освещенная в некоторых местах Сатсума со своими кораблями и пристанями
лежала под нами. За ней несла свои воды Туа. Под звуки музыки, разнося
вокруг запахи растительного масла, вниз по реке плыла баржа-ресторан. На
противоположном от нас берегу раскинулись ясеневые рощи, которые можно было
принять за силуэты древних строений. За ними в темноте лежали виноградники,
а еще дальше начинались Вукобанские горы, которые различались на фоне
бледно-темнеющего неба в виде зазубренной линии. На небе появилась звезда.
В стороне Букинторо пролаял щенок. Послышалось пение, прерываемое
смехом и голосами из соседних комнат.
- Что-то беспокоит меня. Отчасти это приятное беспокойство,- промолвил
я.- Но я чувствую, что меня охватывает паутина обстоятельств, которые, с
одной стороны, предвещают продвижение и красивую девушку, а с другой -
привели меня к людям, которым я не доверяю так, как доверяю друзьям. По
словам Гласа Народа, мое будущее покрыто мраком. Я должен подчиняться
разуму, пока не разобьется карета.
- Колдуны и маги всегда говорят о темных силах. Ты знаешь это.
- Я не верю ему. Но священники тоже пугают темными силами. В чем же
разница?
- Ты не нуждаешься в моей лекции 6 различиях между Естественной и
Высшей религиями. Религии противостоят друг другу, но и взаимосвязаны, как
закат смешивается с восходом в нашей крови. Обе религии согласны с тем, что
мир был создан Сатаной, или Силами Тьмы; обе религии согласны с тем, что Бог
или Сила Света - незваный гость в. нашей вселенной, фундаментальная разница
лежит в том, что сторонники Естественной религии считают, что человечество
должно стать на сторону Сатаны, поскольку Бог не может выиграть, в то время
как мы, священники Высшей религии, считаем, что Бог может с триумфом
победить в этой великой схватке при условии, что люди будут бороться на
стороне Бога, а не Сатаны. Эта ночь кажется мирной, но под землей бушует
пламя!
Мандаро был уже далек от меня. Его воображение захватила вечная тайная
драма человечества. Я неоднократно слышал рассуждения Мандаро на эту тему и
восхищался ими. И все же, несмотря на полученное мной от проповеди
наслаждение, я надеялся на более личный совет, я должен был сыграть роль
впервые слышащего эти откровения верующего, покоренного красноречием Мандаро
и не обладающего и толикой упомянутого дара. Я стоял неподвижно, пристально
вглядываясь в темные воды Туа. Как и все священники, Мандаро мог произнести
целую проповедь по поводу любого камешка и построить свою речь, органически
вписав в нее мое молчание.
- Посмотри, какой милой кажется ночь, какой спокойной река. Самая
сильная иллюзия, которую внушает нам Сатана - это Красота. Как прекрасна
наша Малайсия - я часто думаю об этом, гуляя по ее улицам, но, тем не менее,
она страдает от доставшегося нам в наследство проклятия. Противоречия
повсюду. Вот почему мы должны терпеть две дополняющие друг друга, но
конфликтующие религии.
- Но эта девушка, отец,..
- Остерегайся всего красивого, будь то девушка или друг. То, что
выглядит прекрасным на поверхности, может быть грязным внутри. Дьявол
расставляет свои ловушки. Также обращай внимание на свое собственное
поведение, чтобы оно не казалось тебе красивым, а в действительности служило
оправданием для грязных поступков.
И так далее.
Покидая Мандаро, я подумал, что его предсказания ничем не отличаются от
пророчеств Гласа Народа, за исключением того, что Мандаро не сжигал на своем
алтаре шкуру змеи. Я пробирался через лабиринты древнего дворца, пока не
почувствовал себя свободным от его шепотов. Меня окружали запахи реки, мысли
были заняты Армидой. Я медленно шел на свою улицу Резчиков-По-Дереву. Было
приятно верить, что Мандаро сказал правду, и что Судьба наблюдает за мной
своим козлиным глазом.
Прошло несколько дней. Я пренебрегал друзьями и уже лучше понимал
Армиду.
Как и все молодые девушки ее круга, она находилась под постоянным
контролем, ей официально запрещалось бывать в компании мужчин без Йоларии,
смуглолицей дуэньи их семьи. К счастью, при посещении Армидой дворца
Чабриззи данное правило было смягчено, поскольку Чабриззи состояли с
Гойтолой в родственных связях.
Имелась также одна маленькая проблема административного характера,
которая была нам на руку. Отец обещал Армиде подарить к ее только что
наступившему восемнадцатилетию легкую городскую карету. Но из-за пожара,
происшедшего на каретной фабрике, доставка кареты задерживалась. Йолария же
получала огромное удовольствие, раскатывая по городу в фамильной карете
Гойтолы, и мы часто с удовольствием использовали ее поздние прибытия во
дворец Чабриззи.
Армиду окружали условности. Ей запрещалось читать пишущих об эротике
авторов, таких, как дю Клоз, Бит Байрон или Лез Ами. Перед тем, как
отправиться на съемки во дворец, она была вынуждена выслушивать длинные
лекции от родителей по поводу своего поведения и общения с людьми более
низкого ранга. Армида не обладала актерским талантом - даже теми
ограниченными актерскими способностями, которые необходимы для игры перед
заноскопом, но сама возможность вырваться из семейного круга с его жесткими
ограничениями являлась существенным стимулом. Предполагалось, что на
актерской площадке роль дуэний драгоценной дочери хозяина будут выполнять
Отто Бентсон и его жена. Их безразличие к данной задаче позволяло нам легко
ускользать в тенистые переходы дворца. Именно в них я узнал о желаниях и
разочарованиях Армиды Гойтолы. Мне повезло, что я получил от Армиды то, что
она позволила мне получить, и, несмотря на все еще случавшиеся у нее
приступы высокомерия, меня охватило незнакомое до сих пор, новое для меня
желание - я страстно желал жениться на Армиде.
Армида рассказывала мне об их огромном семейном поместье - Юрации, где
все еще водятся крупные доисторические животные, когда я понял, что
преодолею все препятствия, чтобы сделать ее своей женой, если она согласится
выйти за меня замуж.
Во всем цивилизованном мире Малайсия считалась чем-то вроде утопии. Тем
не менее в Малайсии действовали законы, предназначенные для сохранения
существующего идеального порядка. По одному из законов никто не должен
сочетаться браком с человеком другого общественного класса до тех пор, пока
не доказана необходимость такого поступка. Твердолобые и анонимные старцы,
заседавшие в Совете, наверняка не признают любовь доказательством
необходимости брака, хотя было известно, что время от времени они признавали
таковым беременность невесты.
Я, простой актер, несмотря на некоторые связи в обществе, не мог
надеяться на брак с Армидой Гойтолой, единственной дочерью богатого
торговца, обладавшего значительно большими связями.
Либо я должен поменять профессию и заняться более достойной работой,
либо... достигнуть абсолютного, ошеломляющего успеха на своем жизненном
поприще, чтобы даже Совет не смог помешать моему вознесению на самый верх.
Мое поприще - искусство. Я должен сверкать на подмостках. Но этого трудно
достигнуть в то время, когда все жанры искусства переживают спад, и даже
импресарио класса Кемперера вынужден распустить труппу.
Разыгрываемая перед заноскопом пьеса "Принц Мендикула" начинала
приобретать для меня такое же важное значение, как и для Бентсона. Я
возлагал на нее большие надежды. К тому времени, когда такое положение дел
стало очевидным для меня, я был уже тайно обручен с Армидой.
Это случилось в один из дней, когда на заноскопе снимались сцены с
участием принца и госпожи Джемимы, и Бонихатч с Летицией старались
остановить мгновение и сделать его достоянием вечности.
Мы с Армидой ускользнули с площадки, и я сопровождал ее, завернутую в
вуаль, в район Старого Моста на улицу Резчиков-По-Дереву. Впервые Армида
оказалась в моем скромном убежище на чердаке. Она комментировала все, что
видела, в присущей ей манере, сочетающей восторг и насмешку.
- Ты так беден, Периан. И казарма, и монастырь показались бы роскошью
по сравнению с твоей мансардой.
Армида не смогла удержаться и не напомнить мне о моем притворстве в
день нашего знакомства.
- Если бы я решил поступить на службу в одно из этих скучных заведений,
то лишь по необходимости, а здесь я живу по выбору. Я люблю свою мансарду.
Она романтична. Подходящее место, чтобы начать блестящую карьеру. Выгляни из
заднего окна и принюхайся.
Мое крошечное, высоко посаженное в осыпающейся стене окошко выходило на
одну из мебельных мастерских, откуда поднимался изумительный аромат
камфорного дерева, доставленного мастером из Катхэя. Чтобы дотянуться до
окошка, Армиде пришлось стать на цыпочки и показать мне свои прекрасные
лодыжки. Я тут же оказался возле нее. Она ответила на мои поцелуи и
позволила снять с себя одежду. Вскоре мы уже занимались нашим собственным
вариантом любви. Именно здесь, когда наши покрытые испариной тела лежали на
моей узкой кровати, Армида согласилась на тайную помолвку и обручение.
- О, каким счастливым ты меня делаешь, Армида! Я должен рассказать об
этом событии, по крайней мере, своему другу де Ламбанту. Его сестра вскоре
выходит замуж. Я должен познакомить тебя с ним - он настоящий друг и почти
такой же остроумный и красивый, как я.
- Этого не может быть, я уверена. Иначе я могу влюбиться в него вместо
тебя.
- Одна мысль об этом - уже пытка. И у тебя слишком хороший вкус, чтобы
предпочесть его мне. Я собираюсь стать знаменитым.
- Перри, ты такой же самоуверенный, как принц Мендикула.
- Давай не будем касаться в нашем разговоре этого надменного глупца.
Конечно, я надеюсь на успех мероприятия Бентсона и хочу, чтобы пьеса
оказалась для нас выгодной, но сам сюжет - просто чушь, причем чушь
банальная.
- Банальная? - Она насмешливо посмотрела на меня. - Я люблю истории о
принцах и принцессах. Как такие вещи могут быть банальными? И принцесса
Патриция так чудесно горда, когда узнают о ее... Я высокого мнения о пьесе.
И мой отец тоже.
- А мой отец отнесся бы к этому сюжету с презрением. Ситуация стара как
мир, герой и его лучший друг, лучший друг соблазняет жену своего друга,
обман раскрыт, они ссорятся и становятся врагами. Проливается кровь. Что
здесь нового? Такая вещь могла быть написана миллион лет назад.
- И все же Отто поставил старую историю по-новому и выводит из нее
здоровую мораль. Кроме того, мне нравятся декорации захваченного города.
Я рассмеялся и сжал Армиду в объятиях.
- Чепуха, Армида. В этой пьесе нет морали. Мендикула - болван, Патриция
- недобрая, Геральд - ложный друг, Джемима - просто пешка. Возможно, это
соответствует взглядам Бентсона на благородство, но история слаба. Я
возлагаю большую надежду на потрясающую технику фиксации изображений и
думаю, что именно это принесет шараде Бентсона успех в сочетании, конечно, с
изумительной красотой пятидесяти процентов участников.
Армида улыбнулась.
- Ты имеешь в виду пятьдесят процентов из числа лежащих на этой
кровати?
- Здесь все славные сто процентов.
- Пока ты развлекаешься игрой с этими цифрами, а также с моей фигурой,
могу ли я, если ты не возражаешь, освежить твою память некоторыми фактами?
Предприятие Бентсона закончится ничем, если мой отец не уладит свой спор с
Высшим Советом. Отец очень тщеславен и его очень боятся. Если он потерпит
крах, то потерпят крах все, кто зависит от него! В том числе и его дочь.
- Это касается водородного шара? Шары запускались из Малайсии и раньше.
Ради спортивного интереса и чтобы запутать турок. Я не понимаю, почему так
много возни вокруг этого дела. Ничего же не изменится, если баллон будет
запущен.
- Совет думает иначе. Но если будет много выступлений в поддержку идеи
отца. Совет может уступить. В противном случае Совет нанесет удар по отцу -
вот почему он сейчас ищет влиятельных друзей.
Я перекатился на спину и внимательно рассматривал прорехи в потолке.
- Похоже на то, что лучше всего твоему отцу было бы совсем забыть о
шаре.
- Отец считает, что шар нужно запустить. Это было бы достижением. К
сожалению. Совет так не считает. Положение очень серьезное. Так же, как
традиции и обычаи разделяют нас, они могут разлучить отца с его жизнью. Ты
знаешь, что случается с теми, кто слишком долго пренебрегает мнением Совета
и бросает ему вызов.
Я думал не о мертвом теле в сточной канаве, а о дечери этого человека,
делящей со мной мою маленькую нищую мансарду.
- Ради тебя, Армида, я бросил бы вызов всем, в том числе судьбе и року.
Выходи за меня замуж, я умоляю тебя, и увидишь, как я буду
совершенствоваться.
Армиде нужно было бы прочесть дюжину гороскопов перед тем, как решиться
на мое предложение, но Армида согласилась на тайное обручение и на такую же
связь, которая существовала между генералом Геральдом и прекрасной
принцессой Патрицией, нашими нелепыми вторыми "я".
Запахи сандалового дерева, камфоры и сосны смешивались с запахом духов
и драгоценным ароматом тела Армиды, когда мы праздновали наши намерения.
ВОЗДУШНЫЙ ШАР НАД БУКИНТОРО
Совершите прогулку по нашему городу, по набережной реки Туа, по
золотистым тротуарам элегантного Букинторо. Посмотрите на север - и вы
увидите зеленеющие просторы, достигающие Вукобанских гор, склоны которых
сплошь покрыты ковром из зеленой травы, источающей великолепный аромат.
Такого богатства природы вы не увидите более ни в одном уголке
Малайсии. Да, конечно, можно посмотреть на длинную и пыльную дорогу, ведущую
в Византию, а на юго-востоке созерцать Вамональский канал, берега которого
окаймлены деревьями почти на всем его протяжении. Но общий вид местности,
представляющей собой холмистую равнину, там весьма непривлекателен. Повсюду
серость и уныние. Все это контрастирует с блеском самой Малайсии. На западе
находятся такие же непривлекательные горы Прилипит. Земля там угрюма и
заброшена.
В глубинах Прилипитских гор, когда мы с Армидой предавались великолепию
обручения, собиралась турецкая армия с намерением опустошить Малайсию.
Была объявлена общая тревога и смотр оружия. Каждый был готов защитить
себя, свою жену и то, что ему было дорого. Правда, подобные армии не раз
стояли уже перед нашими укреплениями. Но, потерпев поражение, они в
беспорядке бежали.
Совет и генералы делали то, что считали необходимым. Они проводили
построения и марши, канониры полировали пушечные ядра. Над каждой бойницей
реяли черно-голубые флаги Малайсии; реки перегораживались баржами, на рынках
поднимали цены на рыбу и муку.
Во время этих стратегических приготовлений группы людей занимали
наиболее выгодные точки города: взбирались на колокольни по шатким
лестничным пролетам и следили за цветистыми шатрами врага. И все-таки
большинство из нас считали своей обязанно...
