Курт Воннегут. Фокус-покус
страница №6
...динукруглого стола. Стол был такой огромный, что кому-нибудь придется влезть
на столешницу, чтобы дотянуться до ключей - или искать где-нибудь палку
подлиннее.
- Веселого вам перезвона, - сказал я. С этим было покончено.
Я ушел из Самоза-Холла той же дорогой, что и Текс Джонсон. Сел на
скамейку у края Лужайки, напротив библиотеки, рядом с Главной Аллеей.
Хорошо было на свежем воздухе.
Дэмон Стерн, лучший мой друг среди преподавателей, как раз проходил
мимо и спросил, что я тут делаю.
Я сказал, что загораю. Я никому не говорил, что меня вышвырнули, пока
не оказался у стойки бара в кафе "Черный Кот". Так что Профессор Стерн с
легким сердцем болтал какую-то веселую чепуху. У него был одноколесный
велосипед, и он умел на нем кататься, так что он подумывал, не
присоединиться ли ему к торжественной процесии на церемонии выпуска, до
которой оставалось около часа.
- Уверен, что есть веские доводы за и против, - сказал я.
Он вырос в Шелби, штат Висконсин, где все поголовно, включая и
бабушек, умели кататься на одноколесных велосипедах. Дело было в том, что
лет 60 назад в Шелби побывал странствующий цирк, который разорился и
бросил почти все свое имущество, в том числе и несколько одноколесных
велосипедов. Постепенно все овладевали искусством катания на одноколесном
велосипеде, а для семьи заказывали новые. Так что Шелби сделался и
остается до сего дня, насколько я знаю, столицей Унициклистов всего мира.
- Я - за! - сказал я.
- Уговорил, - сказал он. Он ужасно обрадовался. Когда он ушел, мои
мысли унесло ветерком и солнечными лучами в прошлое, когда я еще носил
форму, но уже вернулся домой и получил предложение работать в
Таркингтоне. Это было в Китайском ресторане на Гарвардской площади в
Кембридже, штат Массачусетс. Я обедал с женой и тещей, которые тогда еще
были в своем уме, и со своими законными детьми - Мелани, 11, и Юджином
Младшим, 8 лет. Мой незаконный сын, зачатый в Маниле всего две недели
назад, был, очевидно, размером с мелкую дробинку.
Меня откомандировали в Кембридж приказом, я должен был держать
экзамен на последний курс Физического Факультета Массачусетского
Технологического Института. Мне предстояло получить степень Магистра, а
затем занять место преподавателя в Уэст-Пойнте, оставаясь военным,
солдатом до самой смерти.
Моя семья в полном составе, за исключением Дробинки, поджидала меня в
Китайском ресторане, куда я и вошел в парадной форме, при всех регалиях.
На макушке у меня волосы были подстрижены ежиком, а затылок и виски
выбриты наголо. Народ глазел на меня, как на ярмарочного уродца. Я с тем
же успехом мог явиться нагишом, в черном пояске для подвязок.
В университетских городках военные стали вот таким посмешищем,
невзирая на то, что львиная доля доходов Гарварда и МТИ поступала от
разработок и создания новых видов оружия. Мне бы не удалось остаться в
живых, если бы не великий дар цивилизации от Химического факультета
Гарварда: напалм. Это такой липкий желеобразный керосин.
Я почти прошел, как сквозь строй, к столику, когда кто-то сказал
комуто у меня за спиной:
- Свят, свят, свят! У нас что, Канун Всех Святых*?
/* Канун Всех Святых - вечер накануне 1 ноября. Дня Всех Святых. В этот
вечер по домам ходят ряженые./
Я не отреагировал на это оскорбление, и не дал какому-то студенту-
белобилетнику пищу для размышлений, в виде лопнувшей барабаной перепонки
или полуперерванной глотки. Я шагал дальше, потому что мне было не до
того - у меня были куда более серьезные огорчения. Жена, прихватив детей,
переехала из Форта Брэгг в Балтимор, где собиралась учиться на
физиотерапевта в Университете Джонса Хопкинса. Ее мать, недавно
овдовевшая, переехала жить к ним. Маргарет и Милдред купили дом в
Балтиморе за деньги, оставленные моим тестем. Дом был их, а не мой. Я в
Балтиморе никого не знал.
Что мне-то было делать в Балтиморе? Получалось, как будто меня убили
во Вьетнаме, и Маргарет приходилось самой заново устраивать свою жизнь.
Собственным детям я казался выходцем с того света. Они тоже глазели на
меня, как будто на мне был только черный поясок для подвязок.
А уж как моя жена и детишки гордились бы мной, если бы я им поведал,
что не сумел ответить примерно на четверть вопросов на экзамене по физике
для поступления на последний курс МТИ!
Добро пожаловать домой!
Когда я собирался войти в Китайский ресторан, мне навстречу
выпорхнули две хорошенькие девчонки. Они тоже с презрением покосились на
меня, на мою стрижку, на мою форму. И я им сказал:
- В чем дело? Вы что, в жизни не видели голого мужика в черном пояске
для подвязок?
Этот черный поясок все время лез мне в голову, очевидно, потому, что
я ужасно скучал по Джеку Паттону. Я остался в живых, а он погиб на войне,
и за несколько дней до того, как его подстрелили, как я уже рассказывал,
послал мне подарок - порножурнал под названием "Черный поясок".
Так мы и сидели в том ресторане, я допивал свой третий "Сладкий Роб
Рой". Маргарет и ее матушка сами все заказывали, как будто я покоился на
глубине 6 футов на Арлингтонском Национальном Кладбище. Они хотели
устроить обед в семейном стиле. Никто меня не спросил, как я сдал
экзамен. Никто не поинтересовался, как себя чувствует человек, вернувшись
домой с войны.
Они болтали без умолку о туристских диковинках, которые видели
сегодня. Не думайте, что они приехали, чтобы составить мне компанию или
поддержать меня морально. Они приехали посмотреть на "Железнобоких"*, и
на крышу, с которой Поль Ревир дал сигнал фонарем, сообщая, что англичане
наступают по берегу, и прочее в этом роде.
/* "Железнобокие" - полк, который Оливер Кромвель возглавлял во время
Гражданской войны в Америке; Поль Ревир в 1775 году проскакал на коне в
Лексингтон и дал сигнал о наступлении англичан./
Да, кстати, если уж речь зашла о крышах - в тот самый волшебный вечер
я узнал, что у моей жены, матери моих детей, полно предков и близких
родственников, у которых крыша поехала, и все с материнской стороны. Для
меня это была новость, и для Маргарет - тоже. Нам было известно, что
Милдред родилась в Перу, штат Индиана. Но она нам говорила про это Перу
только то, что там родился и Кол Портер и что она была рада, когда
выбралась оттуда.
Милдред нам сказала, что у нее было несчастливое детство, но это вряд
ли можно было счесть хотя бы самым прозрачным намеком на то, что она, а
значит, и моя жена и детишки происходили из семейства, про которое в тех
местах давно пошла дурная слава - они плодили сумасшедших.
Оказалось, что моя теща встретила старого друга из родного города
Перу, что в штате Индиана, во время экскурсии по стоянке полка
Железнобоких. А теперь старый друг с женой сидел за соседним столиком.
Когда я пошел в уборную, старый друг пошел за мной и рассказал, как
трудно приходилось Милдред, когда она кончала школу, ведь у нее и мать, и
бабка сидели в психбольнице штата, в Индианаполисе.
- И брат ее матери, в котором она души не чаяла, - продолжал он,
стряхивая с конца последние капельки, - тоже свихнулся в ее выпускной
год, устроил массу поджогов по всему городу. Я бы на ее месте тоже сбежал
в Вайоминг, как ошпаренная кошка.
Как я уже говорил, это была новость,
- Вы будете смеяться, - продолжал он, - но эта штука нападает на них
исключительно в пожилом возрасте.
- Я не смеюсь только потому, - сказал я, - что встал сегодня с левой
ноги.
Не успел я вернуться и сесть за столик, как юнец, проходивший позади
меня, не смог удержаться от искушения потрогать мою стрижку "ежиком". Ну,
тут я буквально врезался в потолок! Парень был хлипкий, длинноволосый, на
шее у него болтался символ мира. Он был похож на певца Боба Дилана.
Может, это и был сам Боб Дилан, только мне на это плевать. Кто бы он там
ни был, я так ему врезал, что он сбил с ног официанта с полным подносом.
Китайские деликатесы разлетелись во все стороны!
Столпотворение!
Я выскочил на улицу. Все и вся стали моими врагами. Я вернулся во
Вьетнам!
Но передо мной замаячила фигура, смахивавшая на Христа. Одет он был в
костюм, и даже при галстуке, но у него была длинная борода, и глаза его
излучали любовь и жалость. Казалось, он знает всю мою подноготную, да так
оно и было. Это был Сэм Уэйкфилд, вышедший в оставку в чине генерала,
примкнувший к Борцам за Мир и ставший Президентом Таркингтоновского
колледжа.
И он сказал мне те же слова, что и в те далекие дни, в Кливленде, на
Выставке Технического Творчества:
- Куда спешим, сынок?
21
Стоит мне вспомнить возвращение на родину из Вьетнама, как я тут же
вспоминаю и Брюса Бержерона, моего ученика в Таркингтоне. Я о нем уже
говорил. Он поступил в кордебалет "Карнавал на Льду", как только получил
свидетельство об окончании Курса Гуманитарных и Естественных наук, и его
убили в Дюбеке. Отец его был Президентом Федерации Охраны Природы.
Когда Брюс учился у меня слушать музыку, я поставил запись увертюры
"1812 год" Чайковского. Я объяснил классу, что увертюра написана по
поводу действительных событий, а именно - поражения Наполеона в России. Я
предложил ученикам вспомнить какое-нибудь значительное событие в своей
жизни и подумать, какая музыка могла бы это наилучшим образом выразить. Я
им дал неделю на размышление. Мне хотелось, чтобы у них в голове, как в
скороварке, мозги хорошенько пропитались музыкой.
Событие, которое вспомнил Брюс Бержерон и которое он превращал в
музыку в своей голове, случилось, когда ему было лет 6. Он застрял в
лифте между этажами вместе со своей нянькой-гаитянкой, в Универсаме
Блумингдейла, по дороге на дешевую распродажу постельного белья перед
Рождеством. Вообщето они шли в Американский Музей Естественной Истории,
но нянька, не спросившись у хозяев, решила сначала послать дешевое белье
своим родичам, на Гаити.
Лифт застрял как раз под этажом, где шла рождественская распродажа.
Лифтера не было. Кабина была набита битком. Когда все поняли, что лифт
застрял всерьез и надолго, кто-то нажал на кнопку тревоги, и пассажиры
слышали, как звонок заверещал далеко внизу. Брюс сказал,' что тогда он в
первый раз попал в переделку, из которой взрослые не смогли сразу же
найти выхода.
В лифте было переговорное устройство, и из него послышался голос
женщины - она просила всех сохранять спокойствие. Брюс запомнил то, что
она особенно подчеркнула: никто не должен пытаться выбраться через
откидной люк в потолке. Если кто-то на это решится, Блумингтон снимает с
себя всякую ответственность за его или ее дальнейшую судьбу.
Время шло. Время тянулось. Маленькому Брюсу казалось, что они
просидели в западне лет 100. А прошло, наверное, не больше 20 минут.
Маленький Брюс думал, что стал участником величайшего события в
истории Америки. Он вообразил, что не только его родители, но и сам
Президент Соединенных Штатов следит за событиями по телевизору. Когда их
спасут, думал он, его встретят ликующие толпы с оркестром.
Маленький Брюс ждал банкета и медали за храбрость, за то, что он не
поддался панике и не стал хныкать, что хочет в туалет.
Лифт внезапно дернулся вверх, остановился. Потом подскочил на метр,
как от толчка. Двери разъехались, открывая мирную картину распродажи
белья и лица покупателей, ожидавших лифта, даже не подозревая, что с ним
случилось.
Они ждали, пока пассажиры выйдут, чтобы поскорее занять их место.
Их не встретил ни один представитель администрации, который
рассыпался бы в извинениях, спрашивая, все ли обошлось. Все действия,
относившиеся к освобождению застрявших в лифте, происходили где-то очень
далеко - там, где был мотор, там, где был сигнал тревоги, там, где была
женщина, которая уговаривала их не поддаваться панике и не вылезать в люк
на потолке.
Вот так.
Нянюшка купила белье, и они с маленьким Брюсом пошли в Американский
Музей Естественной Истории. Няня заставила его дать слово, что он никогда
не скажет родителям про то, что они побывали и в Блумингдейле, - и он ее
не выдал.
Он им до сих пор не сказал, что проговорился на занятиях по Слушанию
Музыки.
- Знаешь, что ты описал лучше всего? - спросил я Брюса.
- Нет, - сказал он.
- Как себя чувствует человек, вернувшийся на родину с войны во
Вьетнаме - сказал я.
22
Я читаю про 2 мировую войну. Все поголовно, в тылу и на фронте, даже
маленькие дети, гордились тем, что принимают в ней участие. Судя по
всему, людям казалось, что вообще невозможно было не принимать в ней
участие, даже если ты просто жил в то время. Да, гибель или страдания
солдат, и моряков, и морских пехотинцев касались, хотя бы немного, всех и
каждого.
А вот война во Вьетнаме касается исключительно тех, кто там сражался.
Похоже, что больше никому нет до нее никакого дела. Все остальные
остались чисты, как свежевыпавший снег. Это мы, только мы, дураки,
замарались, участвуя в грязной войне. Мы потерпели поражение - что ж, так
нам и надо, за то, что мы ввязались в эту войну. В тот вечер, когда я
временно взбесился в Китайском ресторане на Гарвардской площади, все были
в восторге друг от друга, только не от меня.
Перед тем как я взорвался, старый друг Милдред из Перу, что в
Индиане, разглагольствовал, как будто мы с ним не имеем ничего общего;
можно было подумать, что я педикюрщик или подрядчик на стройке, а не
человек, который рисковал жизнью, жертвовал здравым смыслом и честью ради
него.
Как оказалось, сам он занимался ликвидацией медицинских отходов в
Индианаполисе. Приятное дельце, особенно если слушаешь о нем в Китайском
ресторане, где все бодро цепляют палочками для еды какие-то
несусветности.
Он говорил, что его ежедневные проблемы связаны с эстетикой не
меньше, чем с токсичностью. Это его собственные слова - "эстетика" и
"токсичность".
Он сказал:
- Никому не придется по вкусу, если он увидит в мусорном баке или на
свалке палец, или ногу, или что-либо подобное, хотя для здоровья это не
опаснее, чем обглоданные ребрышки от жареной грудинки.
Он спросил меня, не хочу ли я отведать чего-нибудь, что стоит на
столике у него и его жены,- они заказали слишком много.
- Нет, благодарю вас, сэр, - сказал я.
- Да ведь рассказывать все это вам - все равно что возить уголь в
Ньюкасл, - сказал он.
- Как? - сказал я. Я пытался его не слушать, и уставился, чтобы
отвлечься, в самую неподходящую точку - в лицо моей тещи. Ведь эта
будущая жертва безумия, которой некуда податься, станет постоянной
спутницей нашей жизни. Это было яснее ясного.
- Ну - вы же побывали на войне, - сказал он. По его тону было
понятно, что он считал войну моим личным делом, его она не касалась. - Я
хочу сказать, что вашему брату пришлосьтаки повозиться с разными
отбросами.
Тут паренек как раз и погладил меня против шерсти. Мой мозг
взорвался, как канистра с нитроглицерином.
Мой адвокат, который сильно приободрился, увидев мои 2 списка и
узнав, что я никогда не занимался рукоблудием и любил наводить чистоту в
доме, спросил меня вчера, почему я никогда не бранюсь. Когда он пришел, я
мыл окна тут, в библиотеке, добровольно, без приказа.
Я ему рассказал, что мой дедушка с материнской стороны считал, что
непристойности и богохульство как бы дают другим людям право пропускать
мимо ушей то, что им говорят.
Я рассказал ему старую притчу, которую мне поведал Дедушка Уиллс, -
про город, где в полдень ежедневно палили из пушки. Как-то раз пушкарю
стало худо, и он настолько ослаб в последнюю минуту, что не смог
выстрелить из пушки.
Так что в полдень пушка молчала.
Все население города света не взвидело, когда солнце достигло зенита.
Люди в тревоге спрашивали друг друга:
- Так-перетак! Что стряслось?
Мой адвокат полюбопытствовал, какое это имеет отношение к тому, что я
отказался от сквернословия.
Я ответил, что в наше время сплошного сквернословия "так-перетак"
может ударить по мозгам не хуже пушечного выстрела.
Там, на Гарвардской площади, в далеком 1975 году, Сэм Уэйкфилд снова
стал кормчим моей судьбы. Он велел мне оставаться на боковой дорожке, где
я чувствовал себя в безопасности. Я дрожал как лист. Мне хотелось лаять
по-собачьи.
Он пошел в ресторан, как-то ухитрился всех успокоить и предложил
оплатить весь причиненный ущерб из своего кармана, прямо на месте. У него
была очень богатая жена, Андреа, которая стала Деканом Женского отделения
после того, как он покончил с собой. Андреа умерла за 2 года до массового
побега из тюрьмы, поэтому она не зарыта рядом с остальными, возле
конюшни, куда достигает тень Мушкет-горы на закате.
Она похоронена рядом со своим мужем в Брин Мор, штат Пенсильвания. Но
ледник и их 2-их сметет в Западную Виргинию или в Мэриленд. Bon voyage!*
/* Счастливого пути! (франц.)./
Андреа Уэйкфилд была 2м человеком, с которым я говорил после того,
как меня выгнали из Таркингтона. Первым был Дэмон Стерн. Я снова
рассказываю про 1991 год. Все остальные ели омаров. Андреа подошла ко мне
после того, как повстречалась со Стерном на Главной аллее.
- Я думала, ты в Павильоне, ешь омара, - сказала она.
- Аппетита нет, - сказал я.
- Просто невыносимо, что их варят живьем, - сказала она. - Знаешь,
что мне только что сказал Дэмон Стерн?
- Уверен - что-то интересное, - сказал я.
- Во времена Генриха 8го, - сказала она, - в Англии
фальшивомонетчиков варили живьем.
- Хлеба и зрелищ, - сказал я. - Их варили живьем при всем народе?
- Он не сказал, - ответила она. - А ты что тут делаешь?
- Греюсь на солнышке, - сказал я.
Она поверила мне на слово. Села рядышком. Она уже нарядилась в
академическую мантию для парада выпускников. По этому наряду было сразу
видно, что она окончила Сорбонну, в Париже, во Франции. В дополнение к
обязанностям Декана - ей в основном приходилось разбираться с
нежелательными беременностями или наркоманией - она еще преподавала
Французский, Итальянский и Живопись. Она родилась в настоящей старинной,
аристократической семье, в Филадельфии, ее семья дала цивилизованному
миру замечательное количество просветителей, адвокатов, врачей,
художников. Вполне возможно, что она и вправду была тем, чем воображали
себя Джейсон Уайлдер и некоторые Попечители Таркингтона, - венцом
творения, вершиной эволюции на нашей планете.
Она была намного умнее своего мужа.
Я все время собирался спросить у нее, как получилось, что квакерша
вышла замуж за профессионального военного, но так и не спросил.
Теперь уже поздно.
Андреа была лучшей фигуристкой среди преподавателей, хотя ей тогда
было около 60, она была на 10 лет старше меня. Мне кажется, что фигурное
катание, если бы Андреа Уэйкфилд нашла подходящего партнера, заменило бы
ей всю эротику, какая ей была нужна. Генерал Уэйкфилд на коньках стоять
не мог. Лучшим партнером в Таркингтоне, наверно, был для нее Брюс
Бержерон - мальчуган, который застрял в лифте в Блумингдейле, ставший юн-
цом, которого не принимали ни в один колледж, кроме Таркингтона, ставший
мужчиной, который поступил в кордебалет айс-ревю, а потом был убит кемто,
кто ненавидел гомосексуалистов, а может, любил одного из них слишком
сильно.
У меня с Андреа никогда не было романа. Она была слишком
удовлетворена жизнью, да и старше, чем нужно.
- Я хочу, чтобы ты знал: я считаю, что ты - Святой, - сказала она.
- Почему?
- Ты так добр к своей жене и теще.
- Это полегче того, что я сделал для Президента, и Генералов, и Генри
Киссинджера, - сказал я.
- Но это ты делаешь добровольно, - сказала она.
- Как и тогда, - сказал я. - Я был натуральным ура-патриотом.
- Как подумаешь, сколько мужчин в наше время расторгают брак из-за
малейшего разногласия или дискомфорта, - сказала она, - то ты - настоящий
Святой, по-моему.
- Знаете, они не хотели сюда переезжать, - сказал я. - Им очень
нравилось в Балтиморе, и Маргарет собиралась стать физиотерапевтом.
- Но они заболели не потому, что приехали в эту долину, правда? -
сказала Андреа. - Долина не виновата. Мой муж тоже не из-за нее заболел.
- Нет, в их болезни виноваты часы, - сказал я. - Они все равно
пробили бы полночь для обеих, где бы это их ни застало.
- Вот и про Сэма я думаю так же, - сказала она. - Не могу
почувствовать себя виноватой.
- И не надо, - сказал я.
- Когда он вышел в отставку и примкнул к движению Борцов за мир, -
сказала она, - мне кажется, он хотел остановить часы. Не вышло.
- Плохо без него, - сказал я.
- Не позволяй войне убить тебя, как его, - сказала она.
- Можете не беспокоиться, - сказал я.
- Деньги так и не нашлись? - сказала она. Она спрашивала про деньги,
которые Милдред выручила за дом в Балтиморе. Тогда Милдред еще была в
своем уме и вложила деньги в Сципионское отделение Первого Национального
банка, в Рочестере. Но потом она забрала все наличными, после того, как
банк купил султан Бруней, а мне и Маргарет ни слова не сказала. Потом она
их куда-то спрятала, а куда - не помнит.
- Я о них даже не думаю, - сказал я. - Вероятнее всего, их уже кто-
нибудь нашел. Может, ребятишки. Может, кто-то из прислуги. Но тот, кто
нашел, с ними не прибежит.
Речь шла о 45 000 долларов, с мелочью.
- Знаю, что надо бы пожалеть, - сказал я. - Только вот ни фига мне не
жалко.
- Это война тебя таким сделала, - сказала она.
- Кто знает? - сказал я.
Мы сидели на солнышке и болтали, как вдруг внизу, в долине, взревел
мотор мощного мотоцикла, где-то возле кафе "Черный Кот". Потом зарычал
другой, третий.
- Адские Ангелы? - сказала она. - Неужели в самом деле?...
Это была шутка: Текс Джонсон, Президент Колледжа, насмотревшись
кинофильмов с мотоковбоями, искренне опасался, что когда-нибудь
студенческий городок и вправду будет атакован Адскими Ангелами. Эта
фантазия была для него такой реальной, что он купил снайперскую винтовку
производства Израиля, с телескопическим прицелом и боеприпасами - в
аптеке в Портленде, штат Орегон. Они с Зузу гостили у ее сводной сестры.
Из-за этой самой винтовки его потом и распяли.
Но тогда казалось, что Текс не без оснований ждал нападения Адских
Ангелов, и было не так уж смешно. Мощный, как труба архангела в Судный
день, рокот 2-колесных басов в низком регистре становился все громче, все
ближе. Нет сомнения! Кто бы там ни был, что бы там ни было - оно
направлялось прямиком в Таркингтон!
23
Это были вовсе не Адские Ангелы. Вообще это не были люди из низших
классов. Это была моторизованная кавалькада самых процветающих
американцев, в большинстве своем на мотоциклах, но кое-кто и в лимузинах,
под предводительством Артура Кларка, миллиардера, который любил всякие
забавы. Сам он ехал на мотоцикле, а на заднем сиденье, вцепившись в него
изо всех сил, с юбкой, задравшейся чуть ли не до пупа, ехала Глория Уайт,
кинозвезда чуть ли не с пеленок и до сих пор - а ей стукнуло 60!
Процессию замыкал грузовик с громкоговорителем и автоплатформа, на
которой везли оболочку воздушного шара. Когда шар надуют горячим воздухом
посреди Лужайки, окажется, что это копия замка, который Кларк купил в
Ирландии!
Кхе, кхе. Пауза. Еще 2 раза: кхе, кхе. Ну вот, со мной все в порядке.
Кхе. Хорошо. Все о'кей, теперь уж точно. Мир.
Это был не Артур Кларк, писатель-фантаст, который написал кучу книг
про участь человечества в разных концах Вселенной. Это был Артур Кларк,
миллиардер, биржевой игрок и издатель журналов и книг о крупных
финансовых махинациях.
Кхе. Прошу прощения. На этот раз - "немного крови". Говоря
бессмертными словами Эвонского Барда:
Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю! один; два; значит, пора.
В аду темно. Стыдно, милорд, стыдно! Воин, и вдруг испугался?
Чего нам бояться, не знает ли кто-нибудь, раз никто не может призвать
нашу власть к ответу? Но кто бы мог подумать, что в старике так много
крови?
/* Макбет", акт 5, сцена I. Перевод М.Лозинского./
Аминь. И особенная благодарность "Крылатым словам" Бартлетта.
В армии я прочел кучу научной фантастики, в том числе "Конец детства"
Артура Кларка, настоящий шедевр. Больше всего он прославился после
киноэпопеи "2001", a это тот самый год, когда я здесь пишу и кашляю.
Во Вьетнаме я 2 раза видел "2001". Помню, на 1 из этих сеансов в
первом ряду сидели 2 раненых солдата на инвалидных колясках. Весь первый
ряд был составлен из инвалидных колясок. Те 2 солдата, кажется, потеряли
ноги, но выше пояса все у них было в порядке, и боли они не испытывали.
Они, насколько я понимаю, ждали транспортировки в Штаты, где им обещали
сделать протезы. Не думаю, что им было больше 18. Один был черный, а 1 -
белый.
Когда зажегся свет, я слышал, как черный сказал белому:
- А теперь скажи мне: что тут к чему? А белый сказал:
- Не знаю, не знаю. Мне бы только добраться до Каира, что в
Иллинойсе, и больше ничего не надо.
Он произносил "Каир" как "Кэйр".
А моя теща из Перу, что в Индиане, произносит название родного города
"Пэйру".
Старушка Милдред и название другого города в Индиане, Брэзил,
произносит как "Бреззл".
Здешний Артур Кларк прибыл в Таркингтон, чтобы получить степень
Великого Покровителя Искусств и Наук.
Закон не допускал, чтобы колледж присуждал какие бы то ни было ученые
степени - предполагалось, что степень присуждается за серьезную работу.
Помнится, Пол Шлезингер, наш прежний Приглашенный Литератор, считал, что
любое высшее учебное заведение (настоящее) не имеет права выдавать
почетные дипломы, где стояло бы слово "Доктор". Он предлагал заменять его
выражением "важная шишка".
Во время Вьетнамской войны, однако, мальчишка мог отвертеться от
мобилизации, поступив в Таркингтон. Военные Комиссии считали, что
Таркингтон - такой же настоящий колледж, как МТИ. Должно быть, по
политическим соображениям.
Да, все дело в политике, как видно.
Все знали, что Артур Кларк получит никому не нужную бумажку. Но
только Текс Джонсон, полисмены колледжа и проректор знали заранее, с
какой помпой он намерен явиться в колледж. Это была настоящая военная
операция. И мотоциклы, а их было штук 30, и воздушный шар доставили на
стоянку позади кафе "Черный Кот" на рассвете.
А затем Кларк, Глория Уайт и все прочие, в том числе и Генри
Киссинджер, прибыли из Рочестерского аэропорта в закрытых лимузинах, в
сопровождении грузовика с радиоаппаратурой. Киссинджер ехать на мотоцикле
не захотел. Еще несколько человек отказались, и их доставили на Лужайку
прямо в лимузинах.
Но те, кто ехал в лимузинах, были, как и мотоциклисты, в золотых
защитных шлемах, украшенных знаком доллара.
Хорошо еще, что Текса Джонсона предупредили, что Кларк приедет на
мотоцикле, а то он мог бы снять гостя с седла при посредстве израильской
винтовки, купленной в Орегоне.
Явление Кларка во всем блеске и славе вполне сошло бы за генеральную
репетицию Второго Пришествия. Св. Иоанну Богослову могла только
присниться такая сногсшибательная феерия, с грохотом, дымом, золотом,
львами и орлами, тронами и звездами, чудесами в небесах и так далее. Но
Артур К. Кларк сотворил все это на самом деле, с помощью современной
технологии и кучи денег!
Мотоциклисты в блещущих золотом шлемах выстроились в каре по
периметру Лужайки, спиной к центру, и их могучие машины храпели и ржали,
как бешеные кони.
Рабочие в белых комбинезонах принялись надувать воздушный шар.
Грузовик с радиоустановкой растерзал воздух в клочки, транслируя
оглушительный джаз из волынок.
Артур Кларк, сидя в седле мотоцикла, смотрел в мою сторону.
Оказалось, что его закадычные друзья, члены Попечительского Совета,
приветствовали его из окон строения, находившегося прямо у меня за
спиной. Я почувствовал себя глубоко оскорбленным очередным
доказательством того, что большие деньги могут купить большую удачу.
Я нарочно зевнул. Я повернулся спиной и к нему, и к его показухе. Я
пошел прочь, всем своим видом показывая, что у меня есть дела
поинтереснее, чем глазеть на придурка.
Из-за этого я не видел, как воздушный шар сорвался с привязи и,
свободный, как и я, поплыл над озером, над тюрьмой на том берегу,
Заключенные на том берегу внешнего мира не видели, им было видно
только небо. Те, кто оказался на прогулочном дворе, видели, как там,
вверху, промелькнул замок. Интересно, какое объяснение им пришло в
голову?
"Есть в мире тьма, Гораций, кой-чего, что вашей философии не
снилось"*. - Бартлетт, "Крылатые слова".
/* "Гамлет", акт I, сцена 5. Перевод Б.Пастернака./
Надутый замок с обрывком каната, игрушка ветра, был очень похож на
меня. Это сходство было настолько велико, что я тоже неожиданно явился в
тюрьму в тот же день, еще засветло.
Если бы шар плыл близко к земле, как я, его бы непременно мотало из
стороны в сторону, прежде чем он набрал бы достаточную высоту и настоящий
ветер унес бы его за озеро. Но меня заставляли двигаться зигзагами не
случайные порывы ветра, а нежелание наткнуться на того, кто мог причинить
мне еще какие-то неприятные ощущения. В частности, мне совсем не хотелось
столкнуться с Зузу Джонсон или с готовой к отъезду Приглашенной
Художницей, Памелой Форд Холл.
Но жизнь есть жизнь, и я, конечно, столкнулся и с той, и с другой.
Я предпочел бы встретиться с Зузу, а не с Памелой, потому что Памела
совсем раскисла, а Зузу - нет. Но, как я уже сказал, мне пришлось
повстречаться с обеими.
Памела пришла в безутешное отчаяние вовсе не из-за меня. Всему виной
была ее личная, персональная выставка в Буффало, месяца за два до того.
То, что там случилось, показалось смешным всем, кроме нее, и об этом
раззвонили и газеты, и ТВ. На пару дней случившееся отвлекло зрителей от
сообщений о стремительном росте ледниковых шапок на полюсах и о пустынях
на месте дождевых лесов Амазонки. И еще, конечно, об очередном разбитом
танкере с нефтью. Эта нефть у них вроде дежурного блюда.
И если Денвер, и Санта Фе, и Гавр, что во Франции, пока еще не
эвакуированы из-за загрязнения питевой воды радиоактивными отходами, то
это не за горами.
То, что случилось на персональной выставке Памелы, дало многим лишний
повод для того, чтобы позубоскалить над современным искусством - мол,
только богачи делают вид, что оно им нравится.
Как я уже говорил, Памела работала с полиуретаном, который легко
поддается обработке и практически невесом, а при нагревании пахнет мочой.
Она вытачивала небольшие фигурки, женщин в широких кринолинах, которые
сидели, согнувшись, так что нельзя было рассмотреть их лица. В коробку
из-под ботинок свободно помещалась 1 из них.
Их расставили по пьедестальчикам в Буффало, но приклеивать не стали.
Никаких сквозняков не предвиделось, потому что между фигурками и главным
входом в музей, обращенным к озеру Эри, были 3 закрытых двери.
Музей, новехонький Хэнсовский Центр Искусств, подарила городу
наследница Рокфеллеров, живущая в Буффало, - она получила крупную сумму
за проданный японцам Рокфеллеровский центр на Манхэттене. Это была
старушка в инвалидной коляске. Нет, на мине во Вьетнаме она не
подрывалась. Я думаю, она просто обезножела от старости, да и устала
ждать, пока все владения Рокфеллеров будут распроданы и ей, наконец,
перепадет хоть немного наличных денег.
Пресса присутствовала потому, что это было торжественное открытие
Центра. Персональная выставка работ Памелы, которые она называла "Леди-
Колокольчики", оказалась здесь случайно, и она разместилась в галерее,
где играл струнный квартет и подавали тосты и шампанское. Все были в
смокингах.
Дарительница, мисс Хэнсон, явилась последней. Ее вместе с коляской
доставили на верхнюю ступеньку лестницы. А потом все 3 двери,
отгораживавших Леди-Колокольчиков Памелы от Северного Полюса, распахнули
настежь. И все Леди-Колокольчики слетели со своих пьедсстальчиков. Они
прошелестели по полу и собрались кучкой возле деревянных плинтусов, за
которыми были скрыты трубы парового отопления.
Камеры телевидения запечатлели все, за исключением запаха разогретого
полиуретана. Какое отдохновение от мирских забот! Кто это говорит, что
ежедневные новости - сплошная чернуха?
24
Памела, в мрачном настроении, сидела возле конюшни. Тень Мушкет-горы
пока еще сюда не достигала. До заката оставалось еще 7 часов.
До массового пробега из тюрьмы оставались годы, а в том месте уже
были зарыты 2 человеческих тела и 1 голова, Про 2 тела знали все, потому
что они были погребены с почестями и над ними водрузили надгробье. А вот
голова явилась полной неожиданностью, когда стали рыть новые могилы после
побега, с помощью эскаватора.
Чья это была голова?
Те 2 тела, которые всем были знакомы, принадлежали первому в
Таркинггоне учителю Ботаники и Немецкого и Игры на флейте, мастеру-
пивовару Герману Шульцу, и его жене, Софии. Они умерли почти в один день,
во время эпидемии дифтерита в 1893 году. Могилы были еще довольно свежие
в тот день, когда меня выгнали, хотя общее надгробье насчитывало 98 лет.
Тела перезахоронили, а надгробье передвинули, чтобы освободить место для
Павильона Пахлави.
Гробовщик из городка внизу, который взялся за эту работу в 1987 году,
сообщил, что тела на удивленье хорошо сохранились. Он звал меня
посмотреть, но я сказал, что верю ему на слово.
Можете себе представить? После кучи трупов, которые я видел, а
отчасти и сам нагромоздил во Вьетнаме, я не мог себя заставить взглянуть
еще на 2 трупа, которые ко мне не имели ни малейшего отношения. Ничего не
понимаю. Разве что я опять стал в душе маленьким, невинным мальчуганом.
Я пролистал "Библию Атеиста" и "Крылатые слова" Бартлетта, надеясь
найти какой-нибудь намек на подобную неожиданную чувствительность. Лучше
всего подходит к случаю то, что леди Макбет сказала своему мужу-
подкаблучнику:
- Фи! Воин, и вдруг испугался?
Кстати, об Атеизме: мы с Джеком Паттоном как-то раз во Вьетнаме пошли
на проповедь, которую читал самый высокопоставленный капеллан в армии. Он
был в чине генерала.
Вся проповедь была построена на том, в чем он был твердо уверен: в
окопах Атеистов нет.
После проповеди я спросил у Джека, что он думает, и он сказал:
- Вот тебе армейский священник, который пороху не нюхал.
Гробовщик, теперь, кстати, тоже зарытый в траншее возле конюшни, по
имени Норман Апдайк, был потомком первых голландских поселенцев. Он
тогда, в 1987 году, добавил, с веселой развязностью, что люди обычно не
понимают, быстро ли все разлагается, превращаясь в старую добрую грязь,
или в удобрение, или в прах и пыль, и так далее. Он сказал, что ученые
раскопали в недрах городских свалок почти свежее мясо и овощи,
выброшенные туда много лет назад. Точно так же, как Герман и София Шульц,
эти теоретически скоропортящиеся творения Природы, не подверглись гниению
из-за отсутствия влаги, без которой не могут жить ни черви, ни грибки, ни
бактерии.
- Даже без современных методов бальзамирования праху, чтобы
возвратиться в прах, нужно куда больше времени, чем думают многие люди, -
сказал он.
- Приятно слышать, - сказал я. - Обнадеживает.
Когда я заметил Памелу Форд Холл возле конюшни, было слишком поздно
удирать в другую сторону. Я старался не столкнуться ни с Памелой, ни с
Зузу, но меня отвлек один из родителей, сбежавший от рева волынок на
Лужайке. Он сказал, что вид у меня очень огорченный.
Я пока еще никому не говорил, что меня вышвырнули, а уж чужому
человеку и подавно не собирался выкладывать эту новость. Я ему сказал,
что крайне расстроен ледяными шапками, пустынями, экономическими
кризисами и межнациональными конфликтами и прочим в этом роде.
Он возразил: не стоит отчаиваться, потому что 1 000 000 000 Китайцев
вот-вот сбросят ярмо Коммунизма. А после этого, сказал он, им всем
понадобятся автомобили, и шины, и бензин и так далее.
Я заметил, что практически все предприятия американской индустрии,
имеющие отношение к автомобилестроению, или скуплены или разорены
Японцами.
- А что вам мешает поступить так, как поступил я? - сказал он. - У
нас же свободная страна.
Он сказал, что вложил все средства в акции японских корпораций.
Представляете себе, что натворят друг с другом 1 000 000 000
Китайцев, получив автомобили, и что останется от нашей атмосферы?
Я так спешил отделаться от этого типичного представителя Правящего
Класса, от этого недоумка, что не заметил Памелу, пока не оказался с ней
рядом. Она сидела прямо на земле и пила черносмородиновую наливку,
привалившись спиной к надгробному памятнику Шульцев. Она смотрела вверх,
на вершину Мушкет-горы. Алкоголь стал серьезной проблемой в ее жизни. Я
тут ни при чем. Самая страшная напасть в жизни любого алкоголика - это
алкоголь.
Надгробье было обращено ко мне той стороной, где была надпись.
Эпидемия дифтерита, унесшая множество жителей этой долины,
разразилась в то время, когда почти все студенты Таркингтона разъехались
на каникулы.
Студентам крупно повезло. Если бы во время эпидемии шли занятия,
многие, многие из них разделили бы судьбу Шульцев и упокоились сначала на
месте, где теперь стоит Павильон Пахлави, а потом возле конюшни, куда
достигает тень Мушкет-горы на закате.
А позже, 2 года назад, студентам опять крупно повезло. Они все
разъехались на зимние каникулы, когда преступники-рецидивисты захватили
наш заштатный провинциальный городишко.
Чудеса, да и только.
Я поинтересовался, кто такие Свободомыслящие. Это были члены
недолговечной секты, в большинстве германского происхождения, которые,
как и мой Дедушка Уиллс, считали, что в Загробной Жизни и праведных, и
неправедных ждет просто непробудный сон, что наука доказала
несостоятельность всех официальных конфессий, что Бог непознаваем и что
человек может посвятить свою жизнь только одной великой цели: чтобы всем
людям, всем членам общества, жить стало легче и веселее.
Герман и София Шульц были далеко не единственными жертвами эпидемии
дифтерита. Но они были единственными, кто на смертном одре высказал
пожелание быть похороненными в земле студенческого городка, потому что
для них это была священная земля, как они сказали.
Увидев меня, Памела не удивилась. Алкоголь надежно защищал ее от всех
неожиданностей. Она сразу же сказала мне:
- Нет.
Я еще ни слова не успел сказать. Она подумала, что я захочу
заниматься с ней любовью. Понимаю, почему ей это пришло в голову.
Я и сам стал об этом подумывать.
А потом она сказала:
- Этот год был самым лучшим в моей жизни, и я благодарю тебя за то,
что ты так много для меня значил.
Она иронизировала. Она нарочно притворялась, чтобы поддеть меня
побольнее.
- Когда уезжаешь? - сказал я.
- Никогда, - сказала она. - У меня полетела коробка передач.
Она имела в виду старый лимузин, марки "Бьюик", выпущенный 12 лет
назад. Она получила его при разделе имущества после развода с мужем. Он
всегда издевался над ней, высмеивал ее усилия стать настоящим
скульптором, а случалось, угощал ее пинком или оплеухой. Так что он,
должно быть, покатывался со смеху больше, чем ктолибо другой, когда ее
творения слетели с пьедесталов на персональной выставке в Буффало.
Она сказала, что в городе новая коробка передач стоит 850 долларов, и
механик хочет получить эту сумму в иенах, но намекнул, что ремонт
обойдется намного дешевле, если она ляжет с ним в постель.
- Наверно, ты так и не нашел, куда твоя теща спрятала те деньги, -
сказала она.
- Нет, - сказал я.
- Надо бы мне поискать, - сказала она.
- Я уверен, что кто-нибудь уже нашел их, и просто помалкивает, -
сказал я.
- Я тебя никогда не просила платить, - сказала она. - Не хочешь
купить мне новую коробку передач? Тогда, если меня спросят: "откуда у вас
эта дивная коробка передач?", я могла бы ответить: "Мне подарил ее
прежний любовник. Он - прославленный герой войны, но я не могу назвать
его имя".
- Кто этот механик? - спросил я.
- Принц Уэльский, - сказала она. - Если я лягу с ним в постель, он не
только сменит мне коробку передач, но и сделает меня Королевой Англии. Ты
ведь так и не сделал меня Королевой Англии.
- Уайти ван Эрсдейл? - сказал я. Был в городке такой механик, и он
говорил всем, что у него или у нее полетела коробка передач. Со мной он
сыграл ту же шутку, когда у меня, до "Мерседеса", был микроавтобус,
"Шевроле" 1979 года. Я проверил, спросив одного из студентов. Коробка
была в ажуре. Было нужно только одно: хорошая смазка. Теперь и Уайти ван
Эрсдейл лежит под землей возле конюшни. Он устроил засаду против беглых
заключенных и сам угодил в засаду. Его победа продлилась от силы 10
минут. Вот как это было: "Бах!", а потом, минуту спустя, "Бах, бах", - и
все.
Памела, которая сидела прислонясь к надгробью, все же не сказала мне
того, что я потом услышал от Зузу Джонсон, - а именно что я сломал ей всю
жизнь. Пожалуй, самое обидное, что она мне сказала, было то, что я так и
не сделал ее Королевой Англии. Зузу будет обвинять меня в том, что я
никогда и не собирался на ней жениться, хотя мы без конца болтали в
постели о том, как убежим в Венецию, хотя Венеции ни она, ни я в глаза не
видали. Я обещал ей, что она откроет там цветочный магазин, потому что
садоводство - ее конек. А я стал бы учить итальянцев Английскому или
помогать местным стеклодувам пристраивать их товары в американские
магазины, и так далее.
Зузу еще и отлично фотографировала, и я ей говорил, что очень скоро
она будет прогуливаться по причалу, где пассажиры садятся в гондолы, и
продавать туристам фотографии, сделанные тут же, на месте, Поляроидом.
Когда дело доходило до будущего, ГРИО(тм) нам в подметки не годился.
Для меня эти мечтания о Венеции были просто одним из любовных
приемов, эротическим аналогом духов Зузу. А она приняла все что за чистую
монету. Она совсем было собралась в Венецию. Но я-то ехать не мог - меня
удерживали семейные обязанности.
Памела знала о моем романе с Зузу и про весь мой треп о Венеции. Зузу
ей все рассказала.
- Знаешь, что ты должен говорить каждой женщине, у которой хватит ума
влюбиться в тебя?
- Нет, - сказал я. И она сказала:
- Добро пожаловать во Вьетнам.
Она сидела прямо над Шульцами, на их гробах. А я стоял прямо над
оторванной головой, которую через 8 лет выбросит ковш экскаватора. Голова
пролежала в земле так долго, что превратилась в голый череп.
Тогда как раз у нас был специалист по судебно-медицинской экспертизе,
и когда в ковше оказался череп, он осмотрел его и высказал свое мнение.
Он сказал, что череп принадлежит женщине, белой, в возрасте примерно 20
лет. Голова не была пробита тяжелым орудием, и следа от пули тоже не
было, так что для определения причины смерти требовался весь скелет.
Но под экскаватор не попало больше ни одной косточки.
Разумеется, чтобы убить человека, достаточно было просто отделить
голову от тела,
Эксперт особенного интереса не проявил. По состоянию черепа он
определил, что особа, которой он принадлежал, умерла задолго до нашего
рождения. Он приехал, чтобы обследовать трупы людей, погибших после
побега преступников, и сделать профессиональное заключение о том, как они
погибли, от пули или по иной причине.
А тело покойного Текса Джонсона его прямо заворожило. Он сказал мне,
что навидался всякого, работая по своей специальности, но никогда в жизни
не видел человека, которого распяли, прибив гвоздями его руки и ноги, и
так далее.
Я хотел расспросить его поподробнее о черепе, но он ни о чем не хотел
говорить, кроме распятия. Да, в этом деле он был дока.
Он мне сказал такое, о чем я и понятия не имел: оказывается, не
только Римляне, но и Евреи время от времени распинали тех, кто у них
считался преступником. Век живи, век учись!
Почему же я никогда об этом не слышал?
Дарий, Царь персидский, сказал мне эксперт, распял 3000 человек,
которые, по его мнению, были врагами Вавилона. А после того, как Римляне
подавили восстание рабов под предводительством Спартака, они распяли 6000
повстанцев по обе стороны Аппиевой дороги!
Еще он сказал, что распятие Текса Джонсона совершалось не по
правилам, не считая того, что Текс был мертвый или полумертвый, когда они
прибили его к балкам на чердаке конюшни. Его не бичевали. Его не
заставили тащить на себе крест к месту казни. У него над головой не
прибили доску с надписью, где перечислялись его преступления. И в
вертикальную часть креста не был вбит штырь, который врезался бы ему в
седалище и промежность, когда он пытался бы устроиться на кресте
поудобнее.
Как я уже говорил в начале этой книги, если бы я в те далекие века
был профессиональным солдатом, я бы, наверное, запросто распинал людей,
не слишком задумываясь, раз приказано.
Или сам приказывал бы подчиненным распинать и объяснял, как надлежит
это делать, - если бы был офицером в чинах.
Я мог бы даже научить новобранцев, которым раньше не приходилось
распинать, а может, и видеть своими глазами, как распинают, новому слову
из тогдашнего армейского лексикона. Это слово - crurifragium. Сам я узнал
его от Медицинского Эксперта, и оно показалось мне настолько интересным,
что я сбегал за карандашом и записал его.
По-латыни это означает "перебить голени распятого железной палкой,
чтобы сократить его мучения". Но, как ни говори, и это не превращало
распятие в загородную прогулочку.
Какая тварь способна на такое? Я, собственной персоной, а кто же еще?
Покойный унициклист, Профессор Дэмон Стерн, както раз спросил меня,
не кажется ли мне, что культовое изображение Христа, оседлавшего
одноколесшлй велосипед, вместо креста со штырем, найдет хороший спрос.
Это была просто шутка. Он не ждал ответа, и я ему не ответил. Должно
быть, мы сразу заговорили о другом.
Но вот сейчас я бы ему сказал - если бы он не погиб, пытаясь спасти
лошадей, - главный смысл распятия, по крайней мере для меня, заключается
в том, что человеческие существа, по обычным меркам разумные, могут быть
чудовищно жестоки, если у них есть приказ вышестоящего начальства.
Послушайте-ка: пока я тут рылся в старых газетах, я, кажется,
обнаружил, чей был тот череп, явно женский, явно принадлежавший молодой
женщине, предположительно белой расы. Мне захотелось выбежать на тюремный
двор - прежде Лужайку посреди колледжа - с криком:
"Эврика! Эврика!"
Мое обоснованное заключение: этот череп принадлежал Летиции Смайли,
не умевший читать и писать красавице, студентке последнего курса, которая
исчезла из студенческого городка в 1922 году, после того, как выиграла
традиционный Бег Босиком для Женщин от колокольни до Дома Президента и
обратно. В награду Летицию Смайли объявили Королевой Сирени и увенчали, а
она разрыдалась по никому не известной причине. Ясно, ее что-то мучило.
Все сошлись на том, что слезы Летиции Смайли - вовсе не счастливые слезы.
Одной из возможных причин, хотя в газете об этом не упоминалось, было
то, что мисс Смайли была беременна - очевидно, от кого-то из студентов
или преподавателей. Я играю в детектива, хотя опереться, кроме черепа и
старых газет, мне не на что. Но я знаю по крайней мере одну вещь, до
которой полиция тогда не докопалась: это было бы в руках опытного
судебно-медицинского эксперта неоспоримым доказательством того, что
Летиции Смайли больше не было в живых. Наутро после того дня, когда ей
преподнесли венец Королевы Сирени, в ее постели обнаружили куклу,
сделанную из скатанных махровых полотенец. А головой кукле служил
футбольный мяч, подаренный ей поклонником в Юнион Колледже, в Скенектеди.
На нем была надпись: "Юнион 31, Хобарт З".
И все: ищи ветра в поле.
Для опознания черепа дантист не понадо...
