Оноре де Бальзак. Поиски Абсолюта
страница №2
...е не былонедостатка, ибо бедняжка всегда отчаивалась в том, что ее полюбят; она
прельстилась возможностью борьбы, в которой чувство должно одержать верх над
красотою; затем нашла величие в том, чтобы отдать свое сердце, не веря в
любовь; наконец, счастье, пускай даже и недолгое, слишком дорого стоило бы
ей, чтобы она отказалась его вкусить. Неуверенность и борьба чувств сообщили
этому возвышенному существу очарование и неожиданную страстность, которые
внушили Валтасару любовь почти рыцарскою.
Они поженились в начале 1795 года. Супруги поехали в Дуэ, желая
провести первые дни своей совместной жизни в патриархальном доме Клаасов, к
сокровищам которого Жозефина Темнинк присоединила несколько прекрасных
картин Мурильо и Веласкеза, бриллианты своей матери и великолепные подарки,
присланные ей братом, получившим титул герцога Каса-Реаль. Не многие женщины
были счастливее г-жи Клаас. Ее счастье оставалось безоблачным пятнадцать лет
и, подобно солнечному свету, пронизывало все ее существование вплоть до
мелочей. У большинства мужчин обнаруживаются неровности характера, от
которых происходят постоянные несогласия; мужья лишают таким образом
домашнюю жизнь гармонии, то есть идеального семейного счастья; ведь
большинству мужчин свойственны мелкие недостатки, а от них рождаются дрязги.
Один будет честен и деятелен, но черств и жесток; другой будет добр, но
упрям; этот станет любить свою жену, но будет отличаться бесхарактерностью;
тот, поглощенный честолюбием, будет любить так, точно он отбывает повинность
и, доставляя жене тщеславные утехи богатства, лишит ее простых радостей
жизни; словом, мужчины в нашем обществе по существу своему несовершенны, и
их нельзя за это очень упрекать. Люди, живущие умом, изменчивы, как
барометр; истинно добр бывает только гений. Таким образом, настоящее счастье
обретается на двух концах духовной лестницы. Дурак или человек гениальный -
только они сохраняют,- один из-за своей слабости, другой благодаря своей
силе,- то ровное расположение духа, ту постоянную мягкость, которыми
сглаживаются шероховатости жизни. У одного - безразличие и вялость, у
другого - кротость и постоянство высокого мышления, принципы которого,
являясь их носителем, он применяет и в повседневной жизни. Тот и другой
равно просты и наивны; только у одного это - пустота, у другого - глубина.
Поэтому ловкие женщины бывают склонны за неимением великого человека избрать
дурака, как наименьшее из зол. И вот Валтасар сразу проявил величие своей
души в самых мелких жизненных обстоятельствах. Ему хотелось создать из
супружеской любви нечто подобное творению искусства и, как свойственно
высоко достойным людям, не терпящим ничего несовершенного, дать ей развиться
во всей ее красоте. Его ум постоянно вносил разнообразие в спокойное
счастье, его благородный характер проявлялся в уступчивости. Поэтому, хотя
он и разделял философские убеждения XVIII века, но еще в 1801 году,
пренебрегая опасностью со стороны революционных законов, он дал у себя приют
католическому священнику, считаясь с той чисто испанской фанатической
приверженностью к римско-католической вере, которую его жена всосала с
молоком матери; а затем, когда культ во Франции был восстановлен, каждое
воскресенье сопровождал он жену свою к обедне. Его привязанность никогда не
теряла страстности. Никогда он не позволял себе в домашнем быту
покровительственного тона, обычно нравящегося женам: по отношению к его жене
это было бы похоже на жалость. Словом, искуснейшим образом теша ее
самолюбие, он обращался с нею, как с равною себе, и порою мило на нее
дулся,- как мужчина позволяет себе дуться на красавицу жену, показывая, что
он не боится ее превосходства. Улыбка счастья всегда украшала его губы, и
речь его неизменно дышала нежностью. Он любил свою Жозефину ради нее и ради
себя, с тем пылом, который служит непрестанной хвалой достоинствам и
прелести женщины. Верность, часто подсказываемая мужьям общественными
отношениями, религией или расчетом, у него производила впечатление чего-то
непроизвольного и не чуждалась тех шаловливых ласк, которые свойственны
бывают весне любви. Выполнение долга - вот единственное брачное
обязательство, в котором не было надобности для обоих этих равно любящих
существ, ибо Валтасар Клаас нашел в Жозефине Темнинк постоянное и полное
осуществление своих надежд. Сердце его утолялось, не зная пресыщения; как
мужчина он был счастлив. Испанская кровь семейства Каса-Реаль давала себя
знать в Жозефине, наделила ее инстинктивной способностью бесконечно
разнообразить наслаждения, но Жозефина оказалась способна и на ту
безграничную преданность, в которой проявляется гений женщины, как в грации
проявляется ее красота. Она любила со слепым фанатизмом и во имя своей
любви, по первому его знаку, радостно пошла бы на смерть. Деликатность
Валтасара обострила в ней все самые великодушные чувства женщины и внушила
ей властную потребность дарить больше, чем получать. Взаимный обмен
счастьем, которое расточали они друг другу, заметно поколебал ее
замкнутость, так что и в словах ее, и во взорах, и в малейшем движении стала
обнаруживаться ее возраставшая любовь. Благодарность друг к другу
оплодотворяла и разнообразила жизнь сердца у обоих супругов, а уверенность в
том, что для любимого человека ты составляешь все, изгоняла мелочность и
делала знаменательной каждую подробность их жизни. А кроме того, разве
горбатая женщина, которую муж считает стройной, или хромая женщина, которую
мужчина не хотел бы видеть иною, или женщина пожилая, которая кажется ему
молодою,- не вправе почитать себя счастливейшим созданием среди всех женщин?
Страсти человеческой некуда итти дальше. Не является ли славою для женщины
сделать предметом поклонения то, что в ней кажется недостатком? Забыть, что
хромая не может ступать правильно,- это минутный самообман; но любить ее
потому, что она хромая,- это обожествление ее уродства. Может быть, в
евангелии женщин следовало бы выгравировать такое изречение: блаженны
некрасивые, ибо царство любви принадлежит им. По правде говоря, красота
должна считаться несчастьем для женщины, ибо это преходящее цветение
чрезмерно воздействует на внушаемое ею чувство: не похожа ли такая любовь на
брак по расчету? Зато любовь, которую внушит или сама испытает женщина,
лишенная хрупких преимуществ, столь привлекательных для сынов Адама, есть
любовь истинная, страсть подлинно таинственная, пылкие объятия душ, чувство,
для которого никогда не приходит день разочарования. Такая женщина обладает
прелестью, неведомой свету, ускользающей от его контроля, она прекрасна
тогда, когда это нужно, и минуты, заставляющие забывать об ее
несовершенствах, рождают в ней столь гордое чувство, что она будет всегда
добиваться победы. Поэтому почти все привязанности, наиболее знаменитые в
истории, были внушены женщинами, у которых толпа нашла бы недостатки.
Клеопатра, Джованна Неаполитанская, Диана де Пуатье, мадмуазель де Лавальер,
мадам де Помпадур - словом, большинство женщин, прославившихся в области
любви, не были лишены несовершенств и телесных недостатков,- тогда как
большинство женщин, красота которых слывет совершенной, были несчастны в
любви. Это странное на первый взгляд явление объясняется, вероятно, особыми
причинами. Быть может, для мужчины больше значат чувства, чем наслаждения?
Быть может, обаяние красавицы, всецело телесное, имеет границы, тогда как
духовное в своей основе обаяние женщины, посредственно красивой, бесконечно?
Не таков ли смысл повествования, лежащего в основе "Тысячи и одной ночи"?
Будь женой Генриха VIII дурнушка, она не испугалась бы топора и победила бы
непостоянство своего господина.
По странности, легко, впрочем, объяснимой, раз речь идет о девушке
испанского происхождения, г-жа Клаас не была образованна. Она умела читать и
писать, но вплоть до двадцатилетнего возраста, когда родные взяли ее из
монастыря, знакома была только с аскетическими сочинениями. Вступив в свет,
она сначала возжаждала светских развлечений и усвоила только пустые познания
в искусстве одеваться; а так как она, глубоко сознавая свое невежество, не
смела вмешиваться в разговор,- то ее считали неумной. Однако мистическое
воспитание привело к тому, что чувства у нее сохранились во всей своей силе
и нисколько не испортился ее природный ум. Глупенькая и некрасивая богатая
невеста во мнении света, она стала умной и красивой для своего мужа. Хотя в
первые годы их брака Валтасар старался дать жене познания, которых ей не
хватало для того, чтобы хорошо чувствовать себя в обществе, но, вероятно,
было слишком поздно,- у нее сохранилась только память сердца. Жозефина
ничего не забывала из того, что говорил ей Клаас касательно их обоих; она
помнила мельчайшие обстоятельства своей счастливой жизни, а вчерашний урок
не могла удержать в памяти. Такое невежество стало бы причиной серьезных
разногласий между другими супругами; но у г-жи Клаас было такое наивное
понимание страсти, так благоговейно, так свято она любила, и желание сберечь
свое счастье делало ее столь догадливой, что она, казалось, всегда понимала
своего мужа, и редко ее невежество обнаруживалось слишком явственно. К тому
же, когда двое любят друг друга настолько, что ежедневно для них
возрождается первый день их страсти, это плодотворное счастье обладает
поразительными особенностями, воздействующими на весь уклад жизни. Разве
тогда не возвращается детство, которому нет ни до чего дела, кроме смеха,
радости, удовольствия? А затем, когда жизнь очень деятельна, когда огонь ее
горит, человек предоставляет ему пылать и не задумывается, не спорит, не
соразмеряет ни средств, ни целей. Впрочем, ни одна дщерь Евы не разумела
лучше г-жи Клаас своего женского призвания. У нее была та присущая
фламандкам покорность, которая придает столько привлекательности домашнему
очагу,- а оттененная гордостью, свойственной испанкам, она становилась еще
нежнее. Жозефина умела заставить уважать себя, внушала к себе почтение одним
взглядом, в котором сияло сознание своего достоинства и знатности, но пред
Клаасом она склонялась; и в конце концов вознесла его так высоко, так близко
к богу, давая ему отчет во всех делах своих и помышлениях, что любовь ее
приобрела уже оттенок благоговения и от этого еще возросла. Она горделиво
переняла все навыки фламандской буржуазии и почитала вопросом самолюбия
добиться того, чтобы дом был полная чаша, поддерживать все его убранство в
классической чистоте, иметь вещи только безусловно добротные, подавать на
стол только самые тонкие блюда и все устраивать в согласии с жизнью сердца.
У них было четверо детей - два мальчика и две девочки. Старшая, названная
Маргаритой, родилась в 1796 году, младшему, мальчику, минуло три года, звали
его Жан-Валтасар. Материнское чувство г-жи Клаас почти равнялось ее любви к
супругу. Поэтому, особенно за последние дни, в душе ее происходила ужасная
борьба между двумя чувствами, одинаково сильными, из которых одно как бы
враждовало с другим. Слезы и ужас, запечатлевшийся на ее лице в тот момент,
с которого мы начали рассказ о домашней драме, таившейся в этом мирном доме,
вызваны были опасением Жозефины, что дети принесены ею в жертву мужу.
В 1805 году брат г-жи Клаас умер, не оставив детей. Испанский закон не
признавал за сестрой права наследовать земельные владения брата, связанные с
передачей родового титула; но герцог отказал ей до шестидесяти тысяч дукатов
особым завещательным распоряжением, которого не оспаривали наследники по
боковой линии. Хотя никакие соображения расчетливости не пятнали чувства,
соединявшего ее с Валтасаром Клаасом, все же Жозефина почувствовала
некоторую удовлетворенность, получив состояние, равное состоянию мужа, и
была счастлива, имея возможность отплатить кое-чем тому, кто с таким
благородством дал ей все. Итак, брак, в котором люди расчетливые видели
безумие, оказался превосходным и с точки зрения расчета. Какое употребление
дать этой сумме, было довольно трудно решить. Дом Клаасов так богато был
убран мебелью, картинами, предметами художественными и ценными, что,
казалось, невозможно было добавить что-нибудь достойное такого убранства.
Благодаря присущему этой семье чувству изящного в нем скопились целые
сокровища. Одно поколение Клаасов увлеклось собиранием прекрасных картин; а
затем, раз уж возникла необходимость пополнять начатое собрание, вкус к
живописи сделался наследственным. Сто картин, украшавших галерею, которая
соединяла задний дом с приемными апартаментами, расположенными во втором
этаже переднего дома, так же, как полсотни других полотен, размещенных в
парадных залах, потребовали трехвековых терпеливых поисков. То были
знаменитые произведения Рубенса, Рейсдаля, Ван-Дейка, Терборха, Герарда Доу,
Тенирса, Мьериса, Пауля Поттера, Вувермана, Рембрандта, Гоббемы, Кранаха и
Гольбейна. Картины итальянские и французские были в меньшем числе, но все
подлинные и значительные. У другого поколения появилась фантазия собирать
сервизы японского и китайского фарфора. Такой-то Клаас был страстным
любителем мебели, такой-то - серебра, словом, у каждого была своя мания,
своя страсть, одна из самых поразительных черт фламандского характера. Отец
Валтасара, последний обломок славного голландского общества, оставил одну из
самых богатых коллекций знаменитых тюльпанов. Помимо этих наследственных
богатств, которые представляли собою огромный капитал и великолепно украшали
старый дом-простой, как раковина, извне и, как раковина, игравший
перламутровыми переливами богатейших красок внутри,- Валтасар Клаас владел
еще деревенским домом на Оршийской равнине. Далекий от того, чтобы, подобно
французам, расходовать все доходы, он следовал старинному голландскому
обычаю тратить только их четверть; двенадцать сотен дукатов в год позволяли
ему быть в своих расходах на одном уровне с богатейшими людьми города. С
опубликованием гражданского кодекса подобное благоразумие оказалось вполне
оправданным. Предписывая равный раздел имущества, глава о наследовании
оставила бы детей почти бедняками и со временем рассеяла бы сокровища
старинного музея Клаасов. Валтасар, с согласия г-жи Клаас, распорядился ее
состоянием так, чтобы каждому из детей обеспечить имущественное положение,
занимаемое отцом. В доме Клаасов упорно сохранялся скромный обиход, что
давало возможность приобретать лесные угодья, которые несколько пострадали
от минувших войн, однако, при хорошем уходе, должны были через десять лет
приобрести огромную ценность.
Высшее общество Дуэ, в котором вращался Клаас, так оценило прекрасный
характер и достоинства его жены, что, по своего рода молчаливому соглашению,
она была освобождена от светских обязанностей, которым в провинции придают
такое значение. Во время зимнего сезона, проводимого ею в городе, она редко
посещала общество, и общество стало собираться у нее. Она принимала по
средам и давала в месяц три парадных обеда. Все поняли, что она чувствует
себя свободнее дома, где, кроме того, ее удерживали страстная любовь к мужу
и заботы, которых требовало воспитание детей. Так вплоть до 1809 года шла
жизнь семейства, столь мало сообразовавшегося с общепринятыми мнениями.
Существование этих двух людей, внутренне богатое любовью и радостью, внешне
походило на всякое другое. В страстной любви Валтасара Клааса к жене,
которую она умела продлить, казалось, как он сам это говорил, нашло себе
применение его врожденное постоянство, и взрастить свое счастье уж, во
всяком случае, было не менее важно, чем выращивать тюльпаны, к чему с
детства имел он склонность, так что это избавило его от необходимости
предаться, по примеру своих предков, какой-нибудь мании.
В конце этого года ум и образ жизни Валтасара подверглись зловещим
переменам, начавшимся так естественно, что г-жа Клаас первоначально не сочла
нужным его расспрашивать. Как-то вечером ее муж отошел ко сну в
задумчивости, уважать которую она считала своим долгом. Женская деликатность
и привычка к подчинению заставляли ее молча дожидаться признаний Валтасара;
любовь мужа, столь надежная, не давала ей никакого повода к ревности и
позволяла рассчитывать на его откровенность. Она знала, что если решится из
любопытства задать ему вопрос, то он, конечно, ответит, а все-таки от первых
жизненных впечатлений в ней навсегда осталась какая-то неуверенность. Кроме
того, душевный недуг мужа прошел через несколько фаз и лишь постепенно
проступал все явственней и явственней, достигая невыносимой силы,
разрушившей счастье семьи. Как ни был занят Валтасар, он, однако, в течение
нескольких месяцев оставался все таким же разговорчивым и внимательным, а
перемена характера сказывалась пока только в частых проявлениях
рассеянности. Г-жа Клаас долгое время не теряла надежды узнать от самого
мужа тайну его занятий; быть может, думала она, он не хотел о них
рассказывать, пока не добьется благоприятных результатов,- ведь многие
мужчины из гордости умалчивают о борьбе, которую они ведут, и предпочитают
показываться только в качестве победителя. Тем ярче должно было просиять
домашнее счастье в день триумфа, что Валтасар замечал пробел в своей
любовной жизни, с которым, конечно, не могло примириться его сердце. Ведь
Жозефина достаточно знала своего мужа и понимала, как он, должно быть,
упрекал себя за то, что уже несколько месяцев его Пепита чувствовала себя
менее счастливой. И вот она хранила молчание, испытывая своеобразную радость
от мук, претерпеваемых из-за него и ради него, ибо в ее страсти был оттенок
испанского благочестия, которое никогда не отделяет веры от любви и не
понимает чувства без страданий. Она ожидала, что привязанность мужа к ней
вернется, и говорила себе каждый вечер: "Это будет завтра!", думая о своем
счастье, как думают о человеке, находящемся в отлучке. Среди тайных тревог
зачала сна свое последнее дитя. С ужасающей ясностью увидела она тогда,
какую скорбь сулит ей будущее. Жизнь ее с мужем складывалась теперь так, что
любовь была для него только развлечением, разве лишь большим, чем какое-либо
другое. Женская гордость, оскорбленная впервые, помогла ей измерить всю
глубину неведомой пропасти, навсегда отделившей ее от прежнего Клааса. С
этих пор состояние Валтасара еще ухудшилось. Тот, кто прежде всей душой
отдавался семейным радостям, кто, бывало, целыми часами играл с детьми,
возился с ними на ковре в зале и в песке на садовых дорожках, кому,
казалось, и жизни не было вдалеке от черных глаз его Пепиты,- тот даже не
заметил беременности жены, забыл о своей семье, забыл о себе самом. Чем
больше г-жа Клаас медлила с расспросами о предмете его занятий, тем меньше
чувствовала она в себе смелости. При одной мысли о занятиях мужа кровь у нее
вскипала и голос замирал. Наконец, она подумала, что перестала нравиться
мужу, и серьезно тогда встревожилась. Опасение это заняло ее мысли, привело
ее в отчаяние, в возбуждение, повлекло за собою немало меланхолических часов
и горьких размышлений. Она оправдывала Валтасара, обвиняя во всем себя,
считая себя некрасивой и старой; потом ей пришло в голову, что он, из
великодушия, унизительного для нее, хочет хотя бы формально остаться ей
верным, а потому и ищет забвения в работе, и она решила возвратить ему
независимость при помощи тайного развода, заключающего в себе разгадку того
по видимости счастливого существования, какое ведут многие семьи. Все же,
прежде чем сказать "прости" супружеской жизни, она попыталась заглянуть в
глубину его сердца, но оно оказалось закрытым. Она видела, как мало-помалу
Валтасар стал безразличен ко всему, что он прежде любил: позабыл о цветущих
тюльпанах и не обращал никакого внимания на детей. Вероятно, он предавался
какой-то страсти, не имеющей отношения к жизни сердца, но, по мнению женщин,
не менее иссушающей. Любовь никем не была похищена - она просто уснула. От
такого утешения горе не уменьшалось. Длительность этого кризиса объясняется
одним словом - надежда; в ней и заключена тайна подобных семейных отношений.
Когда бедная женщина доходила уже до отчаяния, придававшего ей решимость
расспросить мужа, вдруг именно тогда выпадали ей сладостные минуты,
доказывавшие, что, если Валтасар и находится во власти дьявольских мыслей,
все же они время от времени не мешают ему вновь становиться самим собою. В
эти минуты, когда небо вновь для нее прояснялось, она слишком спешила
насладиться своим счастьем и не хотела нарушать его, докучая своему мужу, а
когда она, все же чувствуя в себе смелость расспросить Валтасара, уже готова
была заговорить с ним, он тотчас от нее ускользал - внезапно уходил или
погружался в пучину размышлений, откуда ничто не могло его извлечь. Вскоре
душевная жизнь стала оказывать опустошительное воздействие и на тело -
воздействие, сперва неприметное, тем не менее ощутимое для любящей женщины,
которая старалась угадать тайную мысль мужа по малейшим признакам. Часто ей
трудно было удержаться от слез, видя, как он после обеда усаживался в кресло
возле камина, мрачный, задумчивый, остановив взгляд на темном панно, не
замечая царящего вокруг молчания. Со страхом наблюдала она за еле уловимыми
переменами, портившими его лицо, в котором она своим любящим взглядом
находила столько высокой красоты; с каждым днем все больше теряло оно свою
одушевленность, и застывшие черты становились невыразительными. Порою глаза
как бы стекленели,- казалось, что взгляд его обращен куда-то внутрь. Если
бедная Пепита, уложив детей, проведя столько часов в молчании, наедине со
своими ужасными мыслями, отваживалась спросить: "Друг мой, ты болен?" - то
Валтасар нередко ничего не отвечал; а если и отвечал, то вздрагивал, как
будто его внезапно разбудили, и сухо, глухим голосом произносил "нет",
тяжело отзывавшееся в трепетном сердце жены.
Как ей ни хотелось скрыть от друзей нелепое положение, в котором она
очутилась, все же пришлось об этом говорить. Как всегда бывает в небольших
городах, странности Валтасара стали предметом обсуждения почти во всех
гостиных, а в некоторых кружках знали и такие подробности, которые были
неизвестны г-же Клаас. И вот, решив нарушить молчание, предписываемое
чувством приличия, иные из друзей выразили такое сильное беспокойство, что
она поспешила оправдать странности своего мужа. Господин Клаас принялся,-
объясняла она,- за большую работу, целиком его поглотившую, но зато ее успех
послужит к славе его семейства и его отечества.
Честолюбию жителей Дуэ, где более чем в каком-либо другом городе царит
любовь к родной стране и желание ее прославить, слишком льстило такое
таинственное объяснение, чтобы не воздействовать на умы благоприятным для
Клааса образом. Предположения его жены были до некоторой степени обоснованы.
Разного рода рабочие долго что-то делали на чердаке переднего дома, куда
Валтасар уходил с самого утра. Все дольше и дольше задерживаясь там, к чему
мало-помалу привыкли жена его и слуги, Валтасар стал, наконец, проводить там
целые дни. Но неслыханное горе! Только из унизительных для самолюбия жены
объяснений приятельниц, удивленных ее неведением, г-жа Клаас узнала, что муж
ее беспрестанно покупал в Париже физические инструменты, дорого стоившие
химические материалы, книги, машины и, как говорили, разорялся ради поисков
философского камня. Ей нужно, мол, подумать о детях, добавляли приятельницы,
подумать и о своем собственном будущем; преступно было бы с ее стороны не
употребить все свое влияние на то, чтобы отвратить мужа от избранного им
ложного пути. Хотя г-жа Клаас, вновь обретя в себе высокомерие знатной дамы,
прекратила эти нелепые разговоры, однако, при всем своем внешнем
спокойствии, она была охвачена ужасом и решила отказаться от политики полной
покорности. Однажды она подстроила так, что создалась обстановка, когда жена
бывает на равной ноге с мужем, и вот, расхрабрившись, отважилась спросить у
Валтасара о причине перемен в нем и о цели его постоянного уединения.
Фламандец нахмурился и ответил:
- Милая, тебе ничего не понять.
Как-то раз Жозефина стала настойчиво домогаться открытия тайны, нежно
жалуясь, что не разделяет всех мыслей того, с кем разделила жизнь.
- Если это тебя так интересует,- ответил Валтасар, продолжая держать ее
у себя на коленях и перебирая ее черные локоны,- скажу тебе, что я вернулся
к химии и стал счастливейшим человеком в мире.
Через два года после той зимы, когда Клаас стал химиком, все в его доме
изменилось. Потому ли, что общество было шокировано всегдашней рассеянностью
ученого или боялось его стеснить, потому ли, что от тайных своих тревог г-жа
Клаас стала менее любезной, но теперь она видалась только с близкими
друзьями. Валтасар нигде не бывал, он запирался в своей лаборатории на целый
день, иногда оставался там и всю ночь и в лоне семейства появлялся только к
обеду. В следующем году он перестал проводить летние месяцы в деревне, где и
жене его не хотелось жить одной. Иногда Валтасар уходил из дому побродить и
возвращался только на второй день, предоставляя г-же Клаас всю ночь
терзаться смертельным беспокойством; она рассылала людей разыскивать его по
городу, но все было напрасно, а из-за того, что городские ворота вечером
закрывались, как во всех крепостях, она не имела возможности посылать на
поиски за городскими стенами. У несчастной женщины не было тогда даже
тоскливой надежды, какую дает нам ожидание, и она страдала до утра. Клаас,
опоздавший, по забывчивости, вернуться в город раньше, чем запрут ворота,
спокойно являлся утром, не подозревая, какие мучения доставляет он семье
своей рассеянностью, а счастье вновь его видеть вызывало у жены кризис не
менее опасный, чем ее страхи; она молчала, не смела его расспрашивать, так
как на ее вопрос после первой такой отлучки он лишь удивленно ответил:
- Что тут такого? Нельзя и прогуляться...
Страсть не умеет обманывать. Тревогами г-жи Клаас оправдывались, таким
образом, те слухи, которые ей хотелось опровергнуть. В молодости достаточно
узнала она, что такое вежливое сострадание света; чтобы вторично не
испытывать его на себе, она еще больше замкнулась в своем домашнем кругу,
покинутом всеми, даже последними друзьями. Беспорядочность в костюме,
которая всегда так роняет достоинство человека из высшего общества, дошла у
Валтасара до такой степени, что служила новым, притом немаловажным, поводом
к тревоге для его жены, привыкшей к изысканной чистоплотности фламандок.
Первое время Жозефина, сговорившись с Лемюлькннье, лакеем мужа, приводила в
порядок платье Валтасара, который ежедневно обращал его в самое плачевное
состояние,- но в конце концов пришлось от этого отказаться. Однажды, когда
перепачканную, растерзанную и дырявую одежду мужа она, тайком от него,
заменила новой, он в тот же день превратил все в лохмотья. После
пятнадцатилетнего счастья эта женщина, ни разу не испытавшая пробуждения
ревности, вдруг обнаружила, что она, по-видимому, не занимает никакого места
в сердце, где прежде царила. По происхождению она была испанкой, и чувства
испанки возроптали в ней, когда она обнаружила соперницу в науке, похитившей
у нее мужа; муки ревности стали снедать ее сердце, обновляя ее любовь. Но
как состязаться с наукой? Как побороть ее власть, непрестанную, тираническую
и все растущую? Как уничтожить невидимую соперницу? Как может женщина, силы
которой ограничены природой, бороться с мыслью, которая неистощима в
наслаждениях и всегда нова в своей прелести? Что предпринять против
заманчивости идей, которые от преодоления трудностей становятся еще свежее и
прекраснее, увлекая человека так далеко от мира, что он все забывает, вплоть
до нежнейших своих привязанностей? Наконец, однажды, несмотря на строгие
распоряжения, данные Валтасаром, жена его решила по крайней мере не упускать
его из виду, оставаться вместе с ним взаперти на чердаке, куда он удаляется,
и вплотную схватиться с противницей, помогая мужу в те долгие часы, которые
он расточал своей ужасной повелительнице. Она задумала тайно проскользнуть в
таинственную, полную соблазна мастерскую и добиться позволения остаться там
навсегда. Итак, она попыталась разделить с Лемюлькинье право входить в
лабораторию, но, чтобы не делать его свидетелем угрожающей ей ссоры,
выжидала, когда муж отпустит лакея. Со злобным раздражением присматривалась
она с некоторых пор, в какие часы уходит и приходит слуга; не знал ли он
всего, что она желала узнать, что утаивал от нее муж и о чем она не смела
спросить! Лемюлькинье пользуется большим доверием, чем она, супруга!
И вот, трепещущая, почти счастливая, Жозефина пришла к мужу, но тут она
первый раз в жизни узнала, что такое гнев Валтасара; едва она приоткрыла
дверь, как он бросился на нее, схватил ее и грубо оттолкнул на лестницу, по
которой она чуть не скатилась до самого низа.
- Слава богу, ты жива! - воскликнул Валтасар, поднимая ее.
Госпожа Клаас, вся осыпанная осколками какого-то стеклянного колпака,
увидала перед собой бледное, без единой кровинки, испуганное лицо мужа.
- Милая, я запретил тебе приходить сюда,- сказал он, без сил опускаясь
рядом с ней на ступеньку.- Только святые спасли тебя сейчас от смерти. По
какой счастливой случайности я смотрел на дверь? Мы едва не погибли.
- Я была бы так счастлива,- сказала она.
- Мой опыт пропал,- продолжал Валтасар.- Только тебе могу я простить
огорчение, которое мне причинила эта жестокая неудача. Быть может, я
разложил бы азот!.. Иди, займись своими делами.
Валтасар опять ушел к себе в лабораторию.
- Быть может, я разложил бы азот! - повторила бедная женщина,
вернувшись в свою комнату, и залилась слезами.
Эта фраза была для нее невразумительна. Мужчины, привыкшие благодаря
своему образованию разбираться в чем угодно, не знают, как для женщины
ужасно, когда она не в силах бывает понять мысль любимого человека. Эти
небесные создания снисходительнее нас, и, если язык их душ оказывается для
нас непонятным, они не дают нам это заметить, они боятся показать
превосходство своих чувств и скрывают свои горести с такой же радостью, с
какой умалчивают о затаенных своих наслаждениях, ко, более нас
требовательные в любви, они хотят близости не только сердечной, они требуют
себе и все мысли мужчины. То, что г-жа Клаас ничего не понимала в науке,
которой занимался муж, порождало в ее душе досаду более сильную, чем могла
бы ее пробудить красота соперницы. В борьбе женщины с женщиной та, кто
истинно любит, всегда сохраняет одно преимущество - способность любить
сильнее, чем соперница; но неудача, испытанная г-жой Клаас, подчеркивала ее
беспомощность, унижала в ней все чувства, которые помогают нам жить.
Жозефина была невежественна! Она оказалась в таком положении, что ее
невежество разлучило ее с мужем. Наконец, ее мучило, притом сильней всего,
сознание, что Валтасар часто бывал между жизнью и смертью и, находясь от нее
поблизости, но так от нее отдалившись, подвергался опасностям, которых она
не могла ни разделить, ни понять. Все это было подобием ада - душевной
тюрьмой, безысходной и безнадежной мукой. Г-же Клаас захотелось по крайней
мере понять, чем привлекательна эта наука, и она тайно принялась изучать
химию по книгам. Дом стал тогда похож на монастырь.
Через такие степени несчастья прошло семейство Клаасов, прежде чем
дойти до состояния, так сказать, гражданской смерти, постигшей его к тому
моменту, с которого начинается наша повесть.
Это ужасное положение еще осложнилось. Как все женщины страстной души,
г-жа Клаас отличалась неслыханным бескорыстием. Кто истинно любит, тот
знает, какой пустяк - деньги по сравнению с чувствами, как не вяжется одно с
другим. Однако Жозефина не могла подавить жестокое сомнение, узнав, что муж
ее занял под залог имущества триста тысяч франков. Этими закладными
документально подтверждались тревожные слухи и предположения, ходившие по
городу. Понуждаемая вполне естественным беспокойством, г-жа Клаас должна
была, несмотря на всю свою гордость, расспросить нотариуса мужа, отчасти
посвятив его в тайну своих огорчений, отчасти позволив ему их угадать, а в
довершение всего - выслушать такой унизительный вопрос:
- Как это господин Клаас до сих пор ничего вам не сказал?
К счастью, нотариус Валтасара приходился ему почти родственником, и вот
каким образом. Дед Клааса женился на некоей Пьеркен из Антверпена,
принадлежащей к той же семье, что и Пьеркены из Дуэ. Со времени этого брака
последние, хотя и были в далеких отношениях с Клаасами, считались их родней.
Пьеркен, молодой человек двадцати шести лет, только что унаследовавший дело
своего отца, был единственным гостем, имевшим доступ в дом Клаасов. Уже
несколько месяцев г-жа Клаас жила в таком полном уединении, что нотариусу
пришлось подтвердить ей известие о крахе, бывшее достоянием всего города. Он
сообщил, что ее муж, по-видимому, задолжал значительные суммы фирме,
поставлявшей ему химические материалы. Наведя справки о состоятельности
Клааса и о доверии, которым он пользовался, торговый дом принимал все его
заказы и без опасений отправлял ему посылки, несмотря на значительные
размеры долга. Г-жа Клаас поручила Пьеркену затребовать счета на заказы,
выполненные для ее мужа. Через два месяца господа Проте и Шифревиль,
фабриканты химических продуктов, прислали итоговый счет, достигавший почти
ста тысяч франков. Г-жа Клаас и Пьеркен изучали приложенную опись с
возраставшим изумлением. Если им остались непонятными многие ее пункты из-за
терминов, научных или коммерческих, все же они с испугом увидели, что в счет
включены партии разного рода металлов и бриллианты, хотя и в малых
количествах. Величина долга легко объяснялась разнообразием заказов,
предосторожностями, которых требовала доставка некоторых веществ или
пересылка дорогостоящих аппаратов, непомерной дороговизной некоторых
химических продуктов, добываемых с трудом или же чрезвычайно редких, наконец
- стоимостью физических и химических приборов, сделанных по указаниям
Клааса. В интересах своего родственника нотариус навел справки относительно
Проте и Шифревиля, и доброе имя этих негоциантов не позволяло сомневаться в
правильности их расчетов с Клаасом, тем более что они часто даже избавляли
его от лишних расходов, осведомляя о результатах, достигнутых парижскими
химиками. Г-жа Клаас просила нотариуса не рассказывать местному обществу об
этих приобретениях мужа,- иначе его сочли бы безумным; однако Пьеркен
ответил, что, не желая наносить ущерб доверию, которым пользовался Клаас, он
до последнего момента откладывал составление нотариальных обязательств, в
настоящее время неизбежных ввиду значительности сумм, данных его клиентами
Клаасу под честное слово. Он открыл своей родственнице размеры бедствия,
предупреждая, что если она не найдет способа помешать мужу так безумно
растрачивать свое состояние, то через шесть месяцев наследственное имущество
будет обременено закладными, превышающими его ценность... Что-де касается
его самого, Пьеркена, то он уже предупреждал Клааса, со всей осторожностью,
необходимой в отношении к человеку, столь справедливо уважаемому,- но не
достиг ни малейшего успеха: раз навсегда Валтасар ответил ему, что работает
для славы и благосостояния своего семейства.
Итак, уже два года г-жу Клаас терзали сердечные муки, присоединяясь
одна к другой, так что горести новые отягчались всеми прежними горестями, а
теперь к ним присоединился еще страх, отвратительный, непрестанный страх
перед грозившим ей будущим. У женщин бывают предчувствия, верность которых
граничит с чудом. Почему в большинстве случаев они скорее боятся, чем
надеются, когда дело идет о жизненных вопросах? Почему они верят только в те
великие идеи, которые посвящены будущему, обещанному религией? Почему столь
искусно угадывают они имущественные катастрофы или кризисы в наших судьбах?
Быть может, чувство, соединяющее их с любимым человеком, дает им возможность
удивительно хорошо взвесить его силы, оценить его способности, понять его
вкусы, страсти, пороки и добродетели; постоянное изучение причин,
возможность наблюдать их день за днем, вероятно, дает женщинам фатальную
силу предугадать их последствия во всевозможных положениях. То, что они
видят в настоящем, позволяет им судить о будущем с прозорливостью,
естественно объяснимой совершенством их нервной системы, которая позволяет
им улавливать малейшие симптомы в области мысли и чувств. Все у них
вибрирует в унисон с большими душевными потрясениями. Они предчувствуют или
ясно видят. И вот, хотя г-жа Клаас была разлучена с мужем уже два года, она
предугадывала потерю их состояния. Она правильно оценила неистовство мысли,
овладевшее Валтасаром, и его неизменное упорство: если он действительно ищет
способ делать золото, то преспокойно бросит в тигель и последний свой кусок
хлеба; но чего он ищет? До сих пор материнское чувство и супружеская любовь
так сливались в сердце этой женщины, что дети, равно любимые ею к мужем,
никогда не вставали между ними. Но порою вдруг она становилась матерью
более, чем женою, хотя чаще бывала женою более, чем матерью. И, как ни была
она готова пожертвовать своим состоянием и даже детьми счастью того
человека, который ее избрал, полюбил, обоготворил и для которого она еще и
теперь была единственной женщиной в мире,- все же угрызения совести,
причиняемые ей тем, что ее материнская любовь была недостаточно сильна,
повергали ее в мучительные колебания. И вот, как женщина - она страдала за
свою любовь, как мать - страдала за своих детей, а как христианка - страдала
за всех. Она молчала и сдерживала в душе жестокую бурю. Муж, единственный,
кто властен решать участь всей семьи, обязанный отчетом только богу, был
вправе по своей воле устраивать их жизнь. Да и могла ли она упрекать
Валтасара за то, как он пользуется ее состоянием, если в течение десяти лет
брачной жизни он дал столько доказательств своего бескорыстия? Ей ли быть
судьею в том, что он задумал? Но совесть, в согласии с чувством и законом,
говорила ей, что родители только охраняют состояние детей и не имеют права
отнимать у них материальное благополучие. Чтобы уклониться от решения этих
важных вопросов, она предпочитала закрывать глаза, подобно людям, отводящим
взор от пропасти, на дно которой, как знают они сами, придется им упасть.
Уже шесть месяцев муж не давал ей денег на домашние расходы. Она
распорядилась тайно продать в Париже богатые бриллиантовые уборы, которые
брат подарил ей в день свадьбы, и ввела в доме строжайшую экономию. Она
отпустила гувернантку детей и даже кормилицу Жана. Такая роскошь, как
собственные экипажи, встарь была неизвестна буржуазии, скромной в своих
нравах и гордой в чувствах, и в доме Клаасов ничто не было приспособлено для
этого нынешнего нововведения; Валтасар был принужден устроить конюшню и
каретный сарай в чужом доме по другую сторону улицы; его занятия не
позволяли ему теперь следить за этой частью хозяйства, по характеру своему
требующей мужского глаза; г-жа Клаас отказалась от обременительных расходов
на экипаж и прислугу, впрочем, ставших и бесполезными при ее уединенном
образе жизни; но, несмотря на убедительность последнего соображения, она не
пыталась прикрывать вынужденные меры благовидным предлогом. До сих пор ее
слова опровергались фактами, поэтому лучшим исходом для нее стало молчание.
Перемены в образе жизни Клаасов не нуждались в оправдании: у фламандцев, как
и у голландцев, почитается безумием расходовать все свои доходы. Но, с
другой стороны, старшей дочери Маргарите исполнялось шестнадцать лет, и
Жозефине хотелось устроить ей хорошую партию, ввести ее в свет, как то
подобало девушке, бывшей в родстве с Молина, Ван-Остром-Темнинками и
семейством Каса-Реаль.
Перед тем самым днем, к которому относится начало нашей повести, все
деньги, полученные от продажи бриллиантов, были израсходованы. А в три часа,
ведя детей к вечерне, г-жа Клаас встретила Пьеркена, который шел было к ней,
и он проводил ее до церкви св. Петра, шопотом рассказывая об ее денежных
делах.
- Кузина,- сказал он,- мне так дорога дружба, связывающая меня с вашим
семейством, что я считаю своим долгом открыть вам всю опасность создавшегося
положения и прошу вас переговорить с мужем. Кто, кроме вас, может удержать
его на краю пропасти, к которой вы приближаетесь? Доходов с заложенного
имущества не хватает даже для выплаты процентов по взятым взаймы суммам, так
что вам теперь от этих доходов не остается ничего. Если вы срубите
принадлежащие вам леса, то лишитесь единственного шанса на спасение, который
оставался бы вам в будущем. Мой кузен Валтасар в настоящий момент является
должником парижской фирмы Проте и Шифревиль на сумму в тридцать тысяч
франков. Как вы их заплатите? На что вы будете жить? И что станется с вами,
если Клаас будет по прежнему выписывать реактивы, стеклянные сосуды,
вольтовы столбы и прочую дребедень? Все ваше имущество, за исключением дома
и движимости, разлетелось газом и углями. Когда третьего дня зашла речь о
закладе дома, знаете, каков был ответ Клааса? "О чорт!" Вот первые признаки
разума, которые он проявил за три года.
Госпожа Клаас горестно пожала руку Пьеркена, подняла глаза к небу и
сказала:
- Сохраните все это в тайне.
Несмотря на свою набожность, бедная женщина, потрясенная, уничтоженная
ясным смыслом того, что она услышала, не могла молиться; она сидела на стуле
меж детей, раскрыв молитвенник, но не перевернула ни странички; она впала в
созерцание, такое же всепоглощающее, как размышления ее мужа. Испанское
чувство чести, фламандская порядочность звучали в ее душе голосом могучим,
как орган. Разорение ее детей совершилось! Между ними и честью их отца не
приходилось уже выбирать. Ее ужасала неизбежность близкой борьбы с мужем. Он
был так велик в ее глазах, внушал к себе такое уважение, что боязнь вызвать
его гнев волновала ее не меньше, чем мысль о величии господа бога. Ведь ей
предстояло отказаться от той неизменной покорности перед супругом, которую
она дотоле свято соблюдала. Интересы детей принуждают ее перечить
склонностям человека, обожаемого ею. Пришлось бы нередко докучать ему
деловыми вопросами, заставляя его покидать высокие области науки, где он
парит; насильно отвлекать от улыбающегося ему будущего, чтобы погрузить в
житейские заботы, самые отвратительные для художников и великих людей? Для
нее Валтасар Клаас был гигантом науки, человеком, которого ждет слава;
только ради грандиозных замыслов мог он забыть о своей Пепите; а затем, он
так глубоко разумен, не однажды он так талантливо освещал при ней, разбирал
самые разнообразные вопросы, что его обещания прославить и обогатить семью в
результате своих трудов представлялись вполне искренними. Мало было назвать
огромной любовь его к жене и к детям, она не знала границ. Его чувства не
могли угаснуть, они, без сомнения, еще возросли, найдя себе иное выражение.
И вот она, столь благородная, столь великодушная и робкая, заставит теперь
этого великого человека непрестанно слышать слово "деньги" и звон денег; она
откроет перед ним язвы нищеты, постарается, чтобы вопли о бедствии заглушили
для него мелодический голос славы! Быть может, тогда Валтасар станет меньше
любить ее? Не будь у нее детей, бесстрашно и охотно приняла бы она новую
участь, приуготовляемую ей мужем. Женщина, выроется в богатстве, быстро
понимает, какая пустота таится под материальными благами; и когда ее сердце,
усталое, но не увядшее, подскажет ей, какое счастье заключено в постоянном
обмене подлинными чувствами,- тогда ее не пугает скромный жизненный обиход,
раз он соответствует желаниям человека, бесспорно ее любящего. Существование
вне своей личности - вот удивительный источник всех мыслей и наслаждений
такой женщины. Лишиться этого существования - вот что страшит ее в будущем.
Итак, теперь дети отдаляли Пепиту от ее настоящей жизни так же, как
Валтасара отдаляла от Пепиты наука; и вот, вернувшись от вечерни и
бросившись в кресло, она отослала детей, строго запретив им шуметь; затем
она велела сказать мужу, что просит его прийти; но, несмотря на всю
настойчивость старого лакея Лемюлькинье, Валтасар оставался в лаборатории. У
г-жи Клаас было, таким образом, время поразмыслить. И она тоже не помнила ни
дня, ни часа, предавшись своим думам. Мысль о долге в тридцать тысяч франков
и о том, что нечем платить, пробудила все прошлые горести, объединив их с
горестями настоящими и будущими. Все это множество расчетов, мыслей и
чувствований было ей не по силам, она заплакала. Когда вошел Валтасар, лицо
которого больше чем когда-либо поразило ее страшным выражением полной
самоуглубленности и отрешенности, когда он ей ничего не ответил,- она
сначала была зачарована неподвижностью его тусклого и пустого взгляда,
разрушительной силой мыслей, кипевших за его облысевшим лбом. Столь тяжко
было это впечатление, что ей захотелось умереть. Но таким беспечным голосом
заговорил он о своих научных нуждах,- в тот момент, когда сердце у нее
сочилось кровью,- что она вновь обрела смелость: она решила бороться против
ужасающей силы, похитившей у нее возлюбленного, у детей - отца, у семьи -
богатство, у всех - счастье. Однако она не могла подавить охвативший ее
трепет, ибо во всей ее жизни еще не было сцены столь торжественной. Разве
этот страшный момент не заключал в зачатке все ее будущее, не был итогом
всего ее прошлого?
Итак, все, кто слаб, или по природе робок, или живо чувствует, что для
него велики самые малые трудности жизни, или невольно трепещет перед
властителем своей судьбы, могут понять, что за мысли тысячами кружились в
голове у этой женщины, что за чувства тяжким гнетом ложились на ее сердце,
когда муж ее медленно направился к двери, ведущей в сад. Большинству женщин
знакомы тревоги того внутреннего колебания, с которым боролась г-жа Клаас.
Так вот, даже и те, чьи сердца бывали взволнованы только необходимостью
объявить мужу о каком-нибудь чрезмерном расходе или о неоплаченном счете из
модной лавки,- и те поймут, как сильно бьется сердце, когда дело идет обо
всей жизни. Красивая женщина могла бы позволить себе броситься к ногам мужа,
скорбные позы сослужили бы ей службу, тогда как сознание своих физических
недостатков еще усиливало страхи г-жи Клаас. И когда она увидала, что
Валтасар намеревается уйти, первым ее движением было броситься к нему; но
жестокая мысль подавила ее порыв: ей придется встать во весь рост! Не
покажется ли она смешной человеку, который уже не ослеплен любовью и может
увидеть все в настоящем свете! Жозефина готова была бы пожертвовать всем - и
богатством и детьми, только бы не нанести ущерба своей женской власти. В
этот торжественный час она не хотела допустить пи малейшей неосторожности и
лишь громко позвала:
- Валтасар!
Он машинально обернулся и кашлянул, но, не обращая внимания на жену,
пошел сплюнуть в один из четырехугольных ящиков, стоявших вдоль стен на
некотором расстоянии друг от друга, как во всех жилищах Голландии и Бельгии.
Человек, ни о ком не думавший, о плевательницах никогда не забывал,- так
укоренилась в нем привычка. Что касается бедной Жозефины, которой совершенно
понятна была эта странность,- то все сердце в ней ныло при виде постоянной
заботы мужа о предметах домашней обстановки, а на этот раз страданья были
столь невыносимы, что она вышла из себя и, давая волю всем своим
оскорбленным чувствам, нетерпеливо крикнула:
- Я к вам обращаюсь, извольте слушать!
- Что это значит? - ответил Валтасар, быстро повернувшись и метнув на
жену взгляд, уже настолько выразительный, что он подействовал на нее подобно
молнии.
- Прости, друг мой,- сказала она бледнея.
Она захотела подняться и протянуть ему руку, но бессильно откинулась на
спинку стула.
- Я умираю! - сказала она голосом, прерывавшимся от рыданий.
Тут, при виде ее, с Валтасаром произошла резкая перемена, как это
бывает со всеми людьми рассеянными, и он как бы угадал тайну того душевного
кризиса, который испытывала жена; он тотчас взял ее на руки, открыл дверь,
выходившую в маленькую прихожую, и так быстро взбежал по старой деревянной
лестнице, что целое полотнище с треском оторвалось от платья жены,
зацепившегося за пасть одного из тех чудовищных зверей, которые служили
столбиками перил. Он ударил ногой в дверь из передней в их покои, чтобы
отворить ее; но оказалось, что спальня жены заперта.
Тихо положил он Жозефину па кресло, говоря про себя:
- Боже мой, где же ключ?
- Спасибо, друг мой,- ответила г-жа Клаас, открывая глаза,- впервые за
долгое время я почувствовала себя возле твоего сердца.
- Господи,- крикнул Клаас,- да где же ключ? Люди идут...
Жозефина знаком указала на ключ, привязанный на ленте у ее пояса.
Открыв дверь, Валтасар быстро опустил жену на диван, вышел навстречу
перепуганным слугам, поднимавшимся по лестнице, и отослал их, велев скорее
накрывать к обеду, а сам поспешно вернулся к жене.
- Что с тобой, жизнь моя? - сказал он, садясь возле нее и целуя ее
руку.
- Теперь ничего,- отвечала она,- теперь все прошло. Мне только хотелось
бы обладать всемогуществом божьим, чтобы бросить к твоим ногам золото всей
земли.
- К чему золото? - спросил он, привлекая жену к себе, и, обняв ее,
снова поцеловал в лоб.- Разве не одаряешь ты меня величайшими богатствами,
любя меня, как ты любишь, милое, драгоценное создание? - продолжал он.
- Ах, Валтасар, почему ты не рассеешь тревог, постигших всю нашу семью,
как ты прогнал своим голосом печаль из моего сердца? Но что бы там ни было,
ты не тот же, я это вижу!
- О каких тревогах ты говоришь, милая?
- Мы же разорены, друг мой!
- Ра...
