Оноре де Бальзак. Первые шаги в жизни
страница №7
...в брата относительно вчерашнего опьянения Оскара ипостигших его несчастий. Затем добрая девушка уснула, наказав своей
горничной непременно отнести до семи часов записку в контору Дероша. Между
тем Годешаль, поднявшись в шесть часов, обнаружил, что Оскара нет. Он сразу
обо всем догадался и, взяв пятьсот франков из собственных сбережений,
поспешил к секретарю за решением суда, чтобы в восемь уже представить копию
на подпись Дерошу. Дерош, всегда встававший в четыре, появился в конторе в
семь. Горничная Мариетты, не найдя брата своей хозяйки в его мансарде,
спустилась в контору, где ее встретил Дерош, и, конечно, вручила конверт
ему.
— Это по делам конторы? — спросил патрон. — Я господин Дерош.
— Да вы сами посмотрите, сударь, — сказала горничная.
Дерош распечатал конверт и прочел записку. Увидев пятисотфранковую
ассигнацию, он ушел к себе в кабинет, взбешенный поведением своего клерка. В
половине восьмого он услышал голос Годешаля, диктовавшего одному из клерков
заключение суда, а через несколько минут добряк Годешаль вошел с
торжествующим видом в его' кабинет.
— Кто был сегодня утром у Симона? Оскар Юссон? — спросил Дерош.
— Да, сударь, — отозвался Годешаль.
— А кто же ему дал деньги? — спросил стряпчий.
— Вы сами, — ответил Годешаль, — еще в субботу.
— Что же, пятисотфранковые ассигнации с неба валятся, что ли? --
воскликнул Дерош. — Знаете что, Годешаль? Вы хороший малый, но этот
мальчишка не заслуживает подобного великодушия. Я ненавижу болванов, но еще
больше ненавижу людей, которые совершают проступки, несмотря на то, что
окружены отеческой заботой.-- И он передал Годешалю письмо Мариетты и
присланные ею пятьсот франков.-- Извините меня, что я вскрыл его,--
продолжал он,-- но горничная вашей сестры сказала мне, что письмо деловое.
Оскара увольте.
— А сколько я возился с несчастным юнцом! — воскликнул Годешаль. --
Этот негодяй Жорж Маре прямо какой-то злой гений Юссона. Оскару нужно
бояться его, как огня. Уж не знаю, на что только он может толкнуть Оскара,
если они встретятся еще в третий раз.
— Что вы имеете в виду?
Тогда Годешаль рассказал вкратце о мистификации во время поездки в
Прэль.
— Ах, помню, — отозвался нотариус,-- Жозеф Бридо в свое время говорил
мне о проделке молодых людей; этой встрече мы обязаны благосклонностью графа
де Серизи к брату Жозефа.
Но тут вошел Моро, так как с вопросом о наследстве Ванденесов и для
него было связано выгодное дельце. Маркиз хотел распродавать земли
Ванденесов по частям, а брат его, граф, был против. Дерош, в пылу первого
гнева, обрушил на голову посредника все те справедливые жалобы и мрачные
пророчества, которые предназначались его бывшему второму клерку, и в
результате самый горячий заступник несчастного юноши решил, что Оскар
неисправим в своем тщеславии.
— Сделайте из него адвоката, — сказал Дерош, — ему осталась только
диссертация; может быть, на таком поприще его недостатки окажутся
достоинствами, так как красноречие большинства адвокатов объясняется их
тщеславием.
В это время г-н Клапар был болен, и жена усердно ухаживала за
ним,--трудная задача, тяжкий долг без надежды на вознаграждение. Больной
изводил бедную женщину, до сих пор не представлявшую себе, на какие
несносные капризы и ядовитые насмешки способен этот человек, остававшийся с
ней с глазу на глаз целые дни, этот полуидиот, которого нищета сделала к
тому же хитрым и мстительным. Отыскивая поводы, чтобы как можно больнее
уколоть жену в самые чувствительные уголки ее материнского сердца, он
каким-то образом догадался о страхах за будущее Оскара, которые терзали
бедную женщину, знавшую склонности и недостатки сына. Да и в самом деле:
если сын наносит матери такой удар как прэльская история, она уже живет в
постоянной тревоге; и по тому, как она расхваливала Оскара всякий раз, когда
он добивался хоть какого-нибудь успеха, Клапар чувствовал, насколько сильны
ее тайные опасения, и пользовался всяким предлогом, чтобы вызвать в ней
тревогу.
. — Ну, Оскар ведет себя лучше, чем я ожидала,-- говорила она, --
правда, я была уверена, что эта история с поездкой в Прэль — просто
следствие юношеской неуравновешенности. Да и кто из молодых людей не
совершает ошибок! Бедный мальчик! Он героически переносит все лишения,
которые ему не пришлось бы испытать, будь жив его несчастный отец. Дай бог,
чтобы он научился сдерживать свои страсти, — и т. д. и т. д.
И вот, пока на улицах Вандомской и Бетизи происходили вышеописанные
катастрофы, Клапар, сидя у камина и кутаясь в дрянной халат, смотрел на
жену, которая тут же, в спальне, была занята приготовлением бульона,
настойки из трав для мужа и завтрака для себя.
— Господи, как бы мне хотелось узнать, чем кончился вчерашний день?
Оскар должен был завтракать в "Канкальской Скале", а вечером быть у какой-то
маркизы...
— О, не беспокойтесь, рано или поздно все его секреты откроются, --
сказал муж.-- Неужели вы верите в эту маркизу? Бросьте! Пылкий и склонный к
мотовству малый вроде Оскара за червонцы всегда найдет каких-нибудь мнимых
маркиз. Вот увидите, в одно прекрасное утро он свалится вам на шею с кучей
долгов...
— Вы уж не знаете, что бы только выдумать, лишь бы привести меня в
отчаяние! --воскликнула г-жа Клапар. — Вы жаловались, будто мой сын
проедает ваше жалованье, , а он вам никогда гроша не стоил. Вот уже два
года, как у вас нет ни малейших оснований дурно отзываться об Оскаре, он
теперь стал вторым клерком, ему помогают его дядя и господин Моро, да и он
сам получает восемьсот франков. И если для нас на старости лет найдется
кусок хлеба, мы будем этим обязаны моему дорогому мальчику. До чего же вы
несправедливы...
— Вы называете мое предвиденье несправедливостью? — язвительно
возразил больной.
Но тут раздался резкий звонок. Г-жа Клапар побежала отпирать и
задержалась в первой комнате с Моро, пришедшим, чтобы смягчить удар, который
Оскар, вследствие своего легкомыслия, опять готовился нанести несчастной
матери.
— Как! Проиграл деньги патрона? — плача воскликнула г-жа Клапар.
— Ага! Что я вам говорил! — загремел Клапар, появляясь, словно
привиденье, на пороге гостиной, куда его неудержимо влекло любопытство.
— Но что мы теперь с ним будем делать? — спросила г-жа Клапар,
которую горе лишило чувствительности к уколам мужа.
— Будь он моим сыном, — сказал Моро, — я бы спокойно отправил его
тянуть жребий и, если бы ему выпал несчастливый номер, не стал бы нанимать
ему заместителя. Вот уже второй раз ваш сын делает глупости из тщеславия. Ну
что ж, может быть, на военном поприще тщеславие вдохновит его на подвиги и
он сделает карьеру. К тому же шесть лет военной службы, наверно, образумят
его, а так как ему осталась только диссертация, не так уж будет плохо, если
он потом все-таки вернется к адвокатуре и, уплатив, как говорится, налог
кровью, сделается в двадцать шесть лет поверенным. По крайней мере на этот
раз он будет строго наказан, он многое узнает на опыте и привыкнет к
субординации. Перед тем как пройти стаж в суде, он пройдет определенный стаж
в жизни!
— Если бы вы могли произнести такой приговор над собственным
сыном,--сказала г-жа Клапар, — значит, сердце отца совсем не то, что сердце
матери. Мой бедный Оскар — солдат?..
— А вы что же, предпочли бы, чтобы он совершил бесчестный поступок и
бросился вниз головой в Сену? Стряпчим ему уже не бывать, так вы считаете
его достаточно разумным, чтобы стать адвокатом?.. А какая участь ждет его?
Прежде чем остепениться, он успеет окончательно стать шалопаем. Дисциплина
же по крайней мере вам его сбережет.
— Нельзя ли ему поступить в другую контору? Его дядя, Кардо, конечно,
даст денег на заместителя, а Оскар посвятит старику свою диссертацию.
В эту минуту они услышали, что подъехал экипаж; в нем были пожитки
возвращавшегося к матери несчастного молодого человека; вскоре появился и он
сам.
— А, вот и ты, господин любезник! — воскликнул Клапар.
Оскар поцеловал мать и протянул г-ну Моро руку, но тот отказался ее
пожать. Оскар ответил на это презрение взглядом, которому укоризна придала
несвойственную ему дотоле смелость.
— Послушайте, господин Клапар, — сказал этот мальчик, вдруг ставший
взрослым, — вы чертовски надоедаете моей бедной матушке, и это ваше право;
на свое горе, она вам жена. Но я — другое дело! Через несколько месяцев --
я совершеннолетний; и будь я даже несовершеннолетним — вы не имеете надо
мной никаких прав. Благодаря вот этому человеку мы у вас никогда ничего не
просили, я не стоил вам ни гроша и решительно ничем вам не обязан; поэтому
оставьте меня в покое.
Клапар, услышав эту отповедь, удалился снова в кресло у камина. Слова
второго клерка, скрытый гнев, кипевший в этом двадцатилетнем юноше, только
что получившем жестокий урок от своего друга Годешаля, навсегда отбили у
больного охоту к дурацким выпадам.
— Это только увлечение, и вы поддались бы ему совершенно так же, как и
я, будь вы моих лет, — сказал Оскар, обращаясь к Моро, — оно толкнуло меня
на проступок, который Дерош считает серьезным, а на самом деле это
всего-навсего оплошность. Я гораздо больше виню себя в том, что принял
Флорентину из Гетэ за маркизу, а ее приятельниц за светских женщин, чем в
том, что проиграл полторы тысячи франков после кутежа, когда решительно все,
даже Годешаль, были пьяны. По крайней мере на этот раз я причинил вред
только себе. Все это меня исправило. Если вы, господин Моро, согласны мне
помочь, то даю вам клятву, что те шесть лет, в течение которых мне придется
пробыть клерком, прежде чем сделаться стряпчим, пройдут без...
— Постой, — остановил его Моро, — у меня трое детей, и я не могу
брать на себя никаких обязательств...
— Хорошо, хорошо, — обратилась к сыну г-жа Клапар, бросив на Моро
укоризненный взгляд,-- твой дядя Кардо .
— У меня нет больше дяди Кардо, — ответил Оскар и рассказал сцену,
разыгравшуюся на Вандомской улице.
У г-жи Клапар ноги подкосились, она едва дотащилась до столовой и
рухнула на стул.
— Этого еще не хватало! — произнесла она, теряя сознание.
Моро взял бедную женщину на руки, отнес в спальню и положил на кровать.
Оскар стоял неподвижно, ошеломленный.
— Тебе остается только поступить в солдаты, — сказал посредник,
возвращаясь из спальни. — Этот дуралей Клапар не протянет, по-моему, и трех
месяцев, твоя мать останется без гроша, и ту небольшую сумму, которой я
вправе располагать, я должен сберечь для нее. Этого я не мог сказать тебе
при ней. В армии у тебя будет хоть кусок хлеба и будет время подумать о том,
какова жизнь для тех, у кого нет состояния.
— Но я ведь могу вытянуть и счастливый номер, — заметил Оскар.
— А что потом? Твоя мать честно выполнила по отношению к тебе свой
долг: она дала тебе образование, она направила тебя по хорошей дороге, но ты
сейчас свернул с нее, что же ты можешь предпринять? Без денег ничего не
сделаешь, теперь ты сам это знаешь; а ты не из тех, кто способен начать
карьеру с того, что снимет фрак и наденет на себя блузу ремесленника или
рабочего. Да и мать тебя любит — неужели ты хочешь убить ее? Ведь она
умрет, если ты так низко падешь.
Оскар, потрясенный до глубины души, уже не сдерживал слез, и они лились
ручьем. Теперь он понимал, о чем говорит Моро, хотя в дни его первого
проступка этот язык был совершенно для него непонятен.
— Люди без состояния должны быть безупречны! — сказал Моро, не
подозревая всей глубины этого жестокого наставления
— Послезавтра я тяну жребий, ждать недолго, — отозвался Оскар.--
Тогда выяснится моя судьба.
Моро, несмотря на внешнюю суровость, был глубоко огорчен; он оставил
семейство на улице Серизе в полном отчаянье. Три дня спустя Оскар вытянул
двадцать седьмой номер Заботясь о бедном малом, бывший прэльский управляющий
имел мужество отправиться к графу де Серизи и просить его покровительства, с
тем чтобы Оскар был принят в кавалерию. Дело в том, что сын графа еле-еле
окончил Политехническую школу, а потом по протекции поступил младшим
лейтенантом в кавалерийский полк, которым командовал герцог Мофриньез. Так,
в своем горе Оскар имел хоть то небольшое утешение, что его по рекомендации
графа де Серизи зачислили в один из лучших полков, и ему было обещано, что
по истечении года его сделают вахмистром. Случай поставил бывшего клерка под
начало сына г-на де Серизи.
Госпожа Клапар, подавленная всеми этими переживаниями, несколько дней
никак не могла оправиться, а затем ею овладели мучительные угрызения
совести, какие обычно появляются у матерей, которые некогда вели себя
легкомысленно, а на старости лет склонны каяться. Она решила, что над ней
тяготеет проклятие. Она приписала все несчастья, которые ее постигли во
втором браке, и все несчастья сына — каре господа бога, заставляющего ее
искупить грехи и удовольствия молодости. Вскоре это предположение перешло в
уверенность. Бедная мать — впервые за сорок лет--исповедовалась у викария
церкви апостола Павла, аббата Годрона, который направил ее на стезю
благочестия. Но женщина, столь обиженная жизнью и столь любящая, как г-жа
Клапар, и без того неизбежно должна была стать набожной. Бывшая Аспазия
времен Директории пожелала искупить свои грехи, чтобы привлечь милость божью
на своего бедного Оскара, и вскоре целиком предалась покаянию, молитве и
самой ревностной благотворительности. И г-же Клапар казалось, что она
угодила богу, после того как ей все же удалось выходить г-на Клапара,
который благодаря ее заботам остался в живых и продолжал мучить ее. Но она
усматривала в тиранстве этого слабоумного десницу всевышнего, которая,
наказуя, ласкает. Впрочем, Оскар вел себя безупречно и в 1830 году уже был
квартирмейстером роты виконта де Серизи, что в линейных войсках дало бы ему
чин младшего лейтенанта; полк же герцога де Мофриньеза принадлежал к
королевской гвардии. Оскару Юссону было тогда двадцать пять лет. Королевская
гвардия всегда несла гарнизонную службу в Париже или не дальше тридцати лье
от столицы; поэтому молодой человек время от времени навещал мать и делился
с ней своими горестями, так как был достаточно умен и понимал, что ему не
быть офицером. В те времена чины в кавалерии почти целиком распределялись
между младшими сыновьями дворянских семей, а люди, не имевшие частицы "де"
перед фамилией, продвигались в чинах очень медленно. Все честолюбивые мечты
Оскара, сводились теперь к тому, чтобы уйти из гвардии и получить чин
младшего лейтенанта в одном из линейных кавалерийских полков. В феврале 1830
года г-жа Клапар с помощью аббата Годрона, ставшего кюре в церкви апостола
Павла, добилась покровительства супруги дофина, и молодой Юссон получил чин
младшего лейтенанта.
Хотя честолюбивый Оскар казался чрезвычайно преданным Бурбонам, в
глубине души он был либералом. Поэтому во время событий 1830 года он перешел
на сторону народа. Этот поступок, повлиявший на исход борьбы в одном из
важных пунктов, привлек к Оскару внимание общества. В августе праздновали
победу. Оскар получил чин лейтенанта и орден Почетного легиона и добился
того, что его прикомандировали адъютантом к Лафайету , который в 1832 году
произвел его в капитаны. Когда этого поклонника лучшей из республик сместили
с поста командующего национальной гвардией королевства, Оскара Юссона,
который был фанатически предан новой династии, назначили командиром
эскадрона одного из полков, посланных в Африку во время первого похода
наследного принца. Помощником командира этого полка был виконт де Серизи. Во
время сражения при Макта , когда французам пришлось отступить перед арабами,
виконт де Серизи был тяжело ранен и остался на поле боя, придавленный своей
убитой лошадью. Тогда Оскар заявил своему эскадрону: "Господа, пусть это
стоит нам жизни, но мы не можем покинуть нашего полковника..." Он бросился в
атаку, и, увлеченные его примером, солдаты последовали за ним. Арабы так
растерялись от этого неожиданного и бешеного натиска, что Оскару удалось
подобрать виконта; он посадил раненого на свою лошадь и ускакал во весь
опор, хотя во время этой операции, среди яростной схватки, сам был дважды
ранен ятаганом в левую руку. За свой благородный поступок Оскар получил
офицерский крест Почетного легиона и чин подполковника. Он с нежностью
ухаживал за виконтом де Серизи, за которым вскоре приехала мать. Но виконт,
как известно, умер в Тулоне от последствий своих ранений. Графиня не
разлучала своего сына с тем, кто вынес его из схватки и ухаживал за ним с
такой преданностью. Оскар сам был настолько тяжело ранен в левую руку, что
хирург, которого графиня привезла к сыну, признал необходимой ампутацию. А
граф де Серизи простил Оскару его выходку во время путешествия в Прэль и,
похоронив в часовне замка де Серизи своего последнего сына, стал считать
себя даже в долгу перед Оскаром.
С битвы при Макта прошло немало времени, когда в одно майское утро у
ворот гостиницы "Серебряный Лев", на улице Фобур-Сен-Дени, вероятно в
ожидании дилижанса, появилась старая дама, одетая в черное, под руку с
мужчиной лет тридцати четырех, в котором прохожие могли тем легче узнать
офицера в отставке, что он был без руки, а в петлице его виднелась ленточка
ордена Почетного легиона. Конечно, Пьеротену, владельцу дилижансов,
обслуживавших долину Уазы и ходивших через Сен-Ле-Таверни и Лиль-Адан до
Бомона, трудно было признать в этом смуглом офицере юного Оскара Юссона,
которого он когда-то вез в Прэль. Г-жу Клапар, наконец овдовевшую, было
также трудно узнать, как и ее сына. Клапар, ставший одной из жертв покушения
Фиески , больше сделал для жены своей смертью, чем всей своей жизнью. Лодырь
и бездельник, Клапар, разумеется, уселся на бульваре Тампль, чтобы видеть,
как пройдут войска. В результате благочестивая, бедная вдова получила
пожизненную пенсию в полторы тысячи франков согласно закону об обеспечении
семейств тех, кто пострадал от взрыва адской машины.
В дилижансе, который теперь запрягали четверкой серых в яблоках
лошадей, сделавших бы честь королевским почтовым каретам, имелись купе,
общее отделение, ротонда и империал. Он в точности походил на дилижансы,
называемые "гондолами", которые нынче конкурируют на версальской линии с
железной дорогой. Прочная и вместе с тем легкая, опрятная и красиво
покрашенная, карета была вбита внутри синим сукном, на окнах висели шторы с
мавританским узором, на скамьях лежали красные кожаные подушки. "Ласточка
Уазы" вмещала девятнадцать пассажиров. Хотя Пьеротену уже стукнуло пятьдесят
шесть лет, он мало изменился. Одетый в свою неизменную блузу поверх черного
сюртука, он покуривал трубку, наблюдая, как два фактора в ливреях укладывают
на просторном империале многочисленные пожитки пассажиров.
— У вас места заказаны? — спросил он Оскара и г-жу Клапар,
рассматривая их и словно силясь что-то вспомнить.
— Да, два места в общем отделении на имя моего слуги Бельжамба, --
отозвался Оскар. — Он должен был заказать их, когда уезжал вчера вечером.
— А! Вы, сударь, вероятно, новый бомонский сборщик податей? — сказал
Пьеротен. — Вы едете на место племянника господина Маргерона?
— Да, — ответил Оскар, сжимая руку матери, которая намеревалась
что-то возразить.
Теперь офицеру в свою очередь хотелось остаться некоторое время
неузнанным.
Вдруг Оскар вздрогнул: он услышал с улицы голос Жоржа Маре, кричавшего:
— Пьеротен, у вас найдется еще одно место?
— Мне кажется, вы могли бы сказать "господин Пьеротен" и не драть
глотку,-- живо ответил владелец дилижансов Уазской долины.
Если бы не голос, Оскар ни за что не узнал бы мистификатора, уже дважды
сыгравшего роковую роль в его жизни. Жорж почти совсем облысел, только над
ушами сохранилось у него немного волос, которые были старательно взбиты,
чтобы хоть слегка прикрыть голое темя. Излишняя полнота и толстый живот
изменили до неузнаваемости облик этого некогда изящного молодого человека.
Отталкивающий внешний вид и манера держаться говорили о низких страстях и
постоянных кутежах: цвет лица у него был нездоровый, лицо огрубело и оплыло,
как у пьяницы. Глаза утратили блеск и ту юношескую живость, которые могут
сохраниться и в зрелом возрасте при благоразумном и трудолюбивом образе
жизни. Жорж был одет небрежно, как человек, не заботящийся о своей
внешности: на нем были панталоны со штрипками, сильно поношенные, но
требовавшие по своему фасону лакированных сапог. А сапоги его, нечищенные,
на толстых подошвах, видимо служили уже около года, что в Париже равняется
трем. Полинявший жилет и фуляр, повязанный с претензией на изящество, хотя
это и был просто старый шарф, говорили об отчаянном положении, до которого
нередко доходят бывшие щеголи. К тому же, невзирая на утренний час, Жорж был
во фраке, а не в рединготе, что уже свидетельствовало об истинной нищете!
Этот фрак, вероятно перевидавший немало балов, стал теперь повседневной
одеждой, так же как его хозяин от богатства перешел к повседневному труду
Сукно на швах побелело, воротник засалился, обшлага обтрепались, и материя
по краям висела бахромой И Жорж еще дерзал привлекать к себе внимание
желтыми, но довольно грязными перчатками, причем на одном из пальцев чернел
перстень с печаткой Вокруг фуляра, продетого сквозь замысловатое золотое
кольцо, извивалась шелковая цепочка — имитация волосяной, — на которой,
по-видимому, висели часы. Шляпа, хотя и довольно лихо заломленная, особенно
подчеркивала нищету этого человека, который не мог заплатить шестнадцати
франков шляпнику и, видимо, перебивался со дня на день. Бывший возлюбленный
Флорентины помахивал тростью с чеканным, позолоченным, но совершенно помятым
набалдашником. Синие панталоны, клетчатый жилет, галстук небесного цвета и
коленкоровая сорочка в розовую полоску говорили, несмотря на все свое
убожество, о таком желании казаться чем-то, что этот контраст не только
поражал; он был поучителен.
"И это Жорж! — подумал Оскар.-- Человек, у которого было тридцать
тысяч дохода, когда я с ним расстался!"
— У господина де Пьеротена есть еще свободное место в купе? --
насмешливо спросил Жорж.
— Нет, мое купе занято пэром Франции, зятем господина Моро, бароном де
Каналисом, его женой и тещей. У меня есть только одно место в общем
отделении.
— Черт! Оказывается, пэры Франции при любых правительствах
путешествуют в дилижансах Пьеротена! Я беру это место,-- сказал Жорж, не
забывший истории с г-ном де Серизи.
Он окинул внимательным взглядом Оскара и вдову, но не узнал ни сына, ни
матери. Оскар на африканском солнце загорел; у него были пышные усы и густые
бакенбарды; худое лицо и резкие черты гармонировали с военной выправкой. И
ленточка офицерского ордена, и изувеченная рука, и строгость одежды — все
это сбило бы Жоржа с толку, даже если бы у него и сохранились хоть
какие-нибудь воспоминания о его давнишней жертве. Что касается г-жи Клапар,
которую Жорж некогда видел лишь мельком, то десять лет, посвященные самому
суровому благочестию, совсем ее изменили. Никто не подумал бы, что эта
женщина — почти монахиня — была одной из Аспазий 1797 года.
Грузный старик в простом, но добротном платье — Оскар сейчас же узнал
в нем дядюшку Леже — медленно приближался, волоча ноги; он дружески
поздоровался с Пьеротеном, видимо относившимся к нему с тем почтением,
которое всюду питают к богачам.
— Да это дядюшка Леже! И он становится все внушительнее, — воскликнул
Жорж.
— С кем имею честь?..-- сухо спросил дядюшка Леже.
— Как? Вы не узнаете полковника Жоржа, друга Али-паши? Мы с вами
однажды путешествовали вместе с графом де Серизи, который ехал инкогнито.
Одной из самых распространенных глупостей среди людей опустившихся
является желание непременно кого-то узнавать и стараться быть узнанным.
— А вы изрядно изменились,-- ответил старик посредник, ставший
миллионщиком.
— Все меняется, — отозвался Жорж. — Разве "Серебряный Лев", или
дилижанс Пьеротена похожи на то, чем они были четырнадцать лет назад?
— Пьеротену теперь одному принадлежат все почтовые кареты долины Уазы,
и они у него превосходные, — ответил г-н Леже. — Он теперь бомонский
домовладелец, хозяин постоялого двора, где останавливаются приезжающие в
дилижансах; у него есть жена и дочь, и не какая-нибудь деревенщина...
Из дверей гостиницы вышел старик лет семидесяти и присоединился к
путешественникам, ожидавшим минуты, когда можно будет сесть в дилижанс.
— Что ж, папаша Ребер, — сказал Леже, — недостает только вашей
знаменитости.
— Вон она, — сказал управляющий графа де Серизи, указывая на Жозефа
Бридо.
Ни Жорж, ни Оскар не могли узнать прославленного художника,-- его лицо,
теперь всем столь известное, было крайне измождено, и держался он с той
самоуверенностью, которую придает успех. В петлице его черного редингота
виднелась ленточка ордена Почетного легиона. Одет он был чрезвычайно
изысканно — по-видимому, собирался за город на какое-нибудь торжество.
В это время из конторы, занимавшей бывшую кухню "Серебряного Льва",
вышел служащий с листом бумаги в руке и остановился перед дверцей пустого
купе.
— Господин де Каналис с супругой — три места! — крикнул он. Затем
вошел внутрь дилижанса и начал перечислять:-- Господин Бельжамб — два
места. Господин де Ребер — три места. Господин... как ваше имя? --
обратился он к Жоржу.
— Жорж Маре, — ответил вполголоса бывший богач.
Потом служащий подошел к ротонде, возле которой толпились кормилицы,
сельские жители и владельцы молочных лавочек, шумно прощавшиеся друг с
другом; усадив шесть пассажиров, служащий вызвал четырех молодых людей,
которые взобрались на империал, и вместо всякого сигнала сказал:
— Трогай!
Пьеротен поместился рядом с кучером, молодым человеком в блузе, который
в свою очередь крикнул лошадям:
— Но...о, пошли!
Четверка лошадей, купленная в Руа, не спеша побежала в гору, через
предместье Сен-Дени; но, поднявшись над Сен-Лореном, дилижанс покатил, точно
почтовая карета, и через сорок минут был уже в деревне Сен-Дени. Пьеротен не
остановился у трактира, славившегося слоеными пирожками, а свернул влево от
Сен-Дени, па дорогу, которая ведет в долину Монморанси
На этом повороте Жорж, наконец, нарушил молчание, которое царило до сих
пор среди пассажиров, разглядывавших друг друга
— Теперь дилижансы ходят все-таки побыстрее, чем пятнадцать лет назад,
— сказал он, вынимая серебряные часы,-- правда, папаша Леже?
— Люди великодушно зовут меня господин Леже,-- поправил его
миллионщик.
— Да ведь это тот самый проказник, который ехал с нами при моей первой
поездке в Прэль! — воскликнул Жозеф Бридо. — Ну что ж? Участвовали вы еще
в походах — в Азии, в Африке, в Америке? — спросил знаменитый художник
— Черт побери, я участвовал в Июльской революции, и этого слишком
достаточно, ибо она меня разорила...
— А, вы участвовали в Июльской революции? — сказал художник.-- Это
меня не удивляет; я никак не мог поверить тем, кто утверждает, будто она
сделалась сама собой.
— Как тесен мир,-- заметил г-н Леже, глядя на г-на де Ребера. --
Смотрите, папаша Ребер, вот клерк того нотариуса, которому вы, вероятно,
обязаны своим местом управляющего именьями семьи де Серизи...
— Недостает только Мистигри, теперь прославившегося под именем Леона
де Лора, да того глупого юнца, что стал распространяться насчет накожных
болезней графа, от которых он в конце концов излечился, и насчет супруги
графа, с которой он наконец расстался, чтобы мирно окончить свои дни, --
сказал Жозеф Бридо.
— Не хватает и самого графа, — заметил Ребер.
— О, я думаю,-- меланхолически заметил Жозеф Бридо, — что последнее
путешествие, которое он совершит, будет из Прэля в Лиль-Адан, чтобы
присутствовать на моем бракосочетании.
— Он еще катается в экипаже по своему парку, — сказал старик Ребер.
— А супруга часто его навещает? — спросил Леже.
— Раз в месяц,-- ответил Ребер. — Она по-прежнему предпочитает Париж;
в прошлом сентябре она выдала замуж свою племянницу, мадемуазель де Рувр, --
на которую перенесла всю свою любовь,-- за молодого, очень богатого поляка,
графа Лагинского.
— А к кому перейдут земли господина де Серизи? — спросила г-жа
Клапар.
— К его жене, которая его и похоронит, — ответил Жорж. — Для
пятидесятичетырехлетней женщины графиня очень хорошо сохранилась, она всегда
прекрасно одета; и, на расстоянии, она еще вызывает некоторые иллюзии...
— У вас она еще долго будет вызывать иллюзии,-- сказал Леже, словно в
отместку мистификатору.
— Я отношусь к ней с большим уважением, --ответил ему Жорж.-- А
кстати, куда делся тот управляющий, которого тогда уволили?
— Моро? — спросил Леже.-- Он же депутат от департамента Уазы.
— А-а! Так вот это кто — знаменитый "депутат центра Моро Уазский"! --
заметил Жорж.
— Да, господин Моро Уазский, — ответил Леже. — Он поработал для
Июльской революции побольше вашего и в конце концов купил великолепное
поместье Пуэнтель, между Прэлем и Бомоном.
— О! Рядом с тем, которым он управлял? Под боком у своего бывшего
хозяина? У него вкус неважный, — заявил Жорж.
— Не говорите так громко, — заметил г-н де Ребер, — в купе находится
госпожа Моро с дочерью, баронессой де Каналис, а также ее зять, бывший
министр.
— Какое же он дал за дочерью приданое, чтобы выдать ее за нашего
знаменитого оратора?
— Да что-то около двух миллионов, — сказал папаша Леже.
— У Моро был вкус к миллионам, --улыбаясь, сказал Жорж вполголоса,--он
начал наживаться еще в Прэле...
— Ни слова больше о господине Моро! — живо воскликнул Оскар. — Мне
кажется, вам уже пора бы научиться в дилижансах держать язык за зубами.
Жозеф Бридо несколько секунд всматривался в безрукого офицера, потом
воскликнул:
— Вы не стали посланником, но эта ленточка свидетельствует о том, что
вы вышли в люди и достигли этого благородными поступками, — мой брат и
генерал Жирудо не раз упоминали о вас в своих рапортах...
— Оскар Юссон! — воскликнул Жорж.-- Ну, знаете, если бы не голос, я
бы вас не узнал.
— Ах, это вы так храбро вырвали виконта Жюля де Серизи из рук арабов?
— спросил де Ребер. — И это вам граф предоставил место сборщика налогов в
Бомоне, пока не освободится вакансия в Понтуазе?
— Да, сударь, --сказал Оскар.
— В таком случае, — сказал знаменитый художник,-- окажите мне честь
присутствовать на моей свадьбе, в Лиль-Адане.
— А на ком вы женитесь? — спросил Оскар.
— На мадемуазель Леже, — ответил художник,-- внучке господина де
Ребера. Граф де Серизи был так добр, что устроил этот брак, а я и без того
уж многим обязан ему как художник. Но, перед тем как умереть, он решил
заняться моим состоянием, о котором я сам и не помышлял...
— Значит, папаша Леже женился... — начал Жорж.
— На моей дочери, — ответил г-н де Ребер, — и без приданого.
— И у него были дети?
— Дочь. Этого вполне достаточно для человека, который овдовел и до
того не имел детей, — ответил папаша Леже.-- У меня, как и у Моро, моего
компаньона, зятем будет знаменитость.
— И вы, — продолжал Жорж, обращаясь к папаше Леже уже с некоторым
почтением, — вы живете по-прежнему в Лиль-Адане?
— Да, я купил Кассан.
— Ну что ж, я рад, что проезжаю именно сегодня через долину Уазы,--
сказал Жорж. — Вы можете быть мне полезны, господа.
— Чем? — спросил господин Леже.
— Вот чем, — сказал Жорж. — Я служу в компании "Надежда"; эта
компания только что возникла, ее устав будет утвержден королевским указом.
Это учреждение предполагает через десять лет давать девушкам приданое, а
старикам — пожизненные пенсии; оно намерено платить за образование детей;
словом, оно берет на себя заботу о всеобщем благосостоянии...
— Верю, — сказал папаша Леже улыбаясь. — Короче говоря, вы страховой
агент.
— Нег, сударь, я главный инспектор, и мне поручено подыскать по всей
Франции корреспондентов и агентов; а пока я действую один, ведь найти
честных агентов — дело трудное и щекотливое...
— Но как же вы лишились своих тридцати тысяч дохода? — спросил Жоржа
Оскар.
— Так же, как вы лишились руки, — сухо ответил бывший кандидат в
нотариусы бывшему кандидату в стряпчие.
— Вероятно, вы с помощью вашего состояния совершили какие-нибудь
героические дела?--спросил Оскар с горькой насмешкой.
— Ну да, черт возьми! К несчастью, даже слишком много дел... Так что
остался не у дел.
Дилижанс прибыл в Сен-Ле-Таверни, и пассажиры высадились. Пока
перепрягали лошадей, Оскар восхищался тем, с какой ловкостью Пьеротен
отстегивает постромки, а кучер разнуздывает пристяжных,
"Этот бедный Пьеротен, как и я, не слишком преуспел в жизни,-- думал
Оскар.-- Жорж впал в нищету. Все остальные, с помощью спекуляций или
таланта, добились успеха..."
— Мы завтракаем здесь, Пьеротен? — спросил он вслух, хлопнув старика
по плечу.
— Я не кучер, --сказал Пьеротен.
— А кто же вы? — спросил полковник Юссон.
— Владелец,-- ответил Пьеротен.
— Ну, не сердитесь на старых знакомых, — продолжал все тем же тоном
превосходства Оскар и указал на свою мать. — Разве вы не узнаете госпожу
Клапар?
Оскар познакомил свою мать с Пьеротеном, и это было тем похвальнее с
его стороны, что в эту минуту г-жа Моро Уазская покинула свое место и,
услышав фамилию Клапар, презрительно посмотрела на Оскара и его мать.
— Ну, сударыня, ни за что бы не узнал ни вас, ни вашего сына. Видно, в
Африке солнце здорово печет?..
В той своеобразной жалости, которую Оскар испытывал к Пьеротену,
сказался последний остаток его тщеславия, и он был за него еще раз наказан,
хотя и довольно мягко. Вот как это произошло
Два месяца спустя после того как Оскар обосновался в Бомоне-на-Уазе, он
начал ухаживать за мадемуазель Жоржеттой Пьеротен, за которой отец давал
полтораста тысяч франков приданого, и в конце зимы 1838 года женился на
дочери владельца почтово-пассажирской конторы в долине Уазы.
История, происшедшая с Оскаром во время путешествия в Прэль, научила
его сдержанности; вечер у Флорентины укрепил в нем честность, суровые
испытания военной службы показали ему значение социальной иерархии и внушили
покорность судьбе. Благоразумие и способности привели его к счастью. Перед
своей смертью граф выхлопотал ему должность сборщика податей в Понтуазском
округе. Покровительство г-на Моро Уазского, а также графини де Серизи и
барона де Каналиса, который рано или поздно снова станет министром, сулят
г-ну Юссону место главного сборщика податей, и семейство Камюзо теперь
признает его за родственника.
Оскар — обыкновенный человек, мягкий, скромный и без притязаний; как и
его правительство, он придерживается мудрой середины. Он не вызывает ни
зависти, ни презрения. Словом — это современный буржуа.
Париж, февраль 1842 года
КОММЕНТАРИИ
Повесть "Первые шаги в жизни" (Un debut dans la vie), или "Молодежь",
как ее сначала предполагал назвать Бальзак, написана в 1842 году; в
посвящении автор указывает, что сюжет был ему предложен его сестрой Лорой де
Сюрвиль.
Впервые повесть, разбитая на главы, была напечатана под названием
"Опасность мистификаций" в газете "Лежислятюр" в июле — сентябре 1842 года.
В 1844 году повесть вышла отдельным изданием, в двух томах (с приложением
рассказа "Мнимая любовница"), и получила новое название "Первые шаги в
жизни"
В 1845 году Бальзак включил ее в первое издание "Человеческой комедии",
где она заняла место в разделе "Сцены частной жизни"; здесь деление на главы
было упразднено и впервые появилось посвящение
Более тридцати персонажей, проходящих перед читателем в этой повести,
встречаются и в других произведениях "Человеческой комедии"
О том, как оценивал "Первые шаги в жизни" сам автор, можно судить по
его письму к сестре:
"Молодежь", — писал он сестре в феврале 1842 года,-- заполнила целый
том, и я считаю ее одним из перлов в моем венце, я горд ею за тебя".
Любопытно, что Лора де Сюрвиль и сама разработала этот сюжет в рассказе
"Поездка в "кукушке", вошедшим в ее книгу "Друг домашнего очага" (1854).
МАССОВАЯ СЕРИЯ
Оноре де Бальзак
ПЕРВЫЕ ШАГИ В ЖИЗНИ
Лора Бальзак, в замужестве де Ля-Гренре-Сюрвиль (1800--1871) — сестра
писателя.
Провинциальный парламент. — До революции 1789 года парламентами во
Франции назывались суды, на которые возлагались и некоторые административные
функции. В каждой провинции был свой парламент.
Государственный министр. — Так до революции 1789 года и при
Реставрации назывались лица, облеченные личным доверием короля и являвшиеся
членами кабинета министров "без портфеля". Звание это было пожизненным.
Гент — город в Бельгии, куда во время Ста дней бежали король Людовик
XVIII и его приближенные.
"Французский вестник" — газета, основанная в 1819 году, орган
"доктринеров" и умеренных либералов.
...письма оплачивает каждый раз... — До введения во Франции почтовых
марок (1849) плата за пересылку почтовых отправлений взималась с адресата.
...связью с одним из пяти калифов на час... — то есть с одним из пяти
членов Директории, правившей Францией в 1795--1799 годах.
Аспазия (V в. до н. э.) — возлюбленная Перикла, славившаяся своей
красотой.
Вантюр и Бакль. — Руссо рассказывает о своем юношеском увлечении этими
ничем не примечательными молодыми людьми ("Исповедь" Руссо, ч. I, кн. 3 и
5).
"В том вина Вольтера, в том вина Руссо". — В пастырском послании
парижских викариев по случаю поста (1817) содержался выпад против сочинений
Вольтера и Руссо. Откликом на это послание явилась песенка Беранже "Послание
парижских викариев". Бальзак цитирует припев этой песенки.
Этьен Гийом (1777--1845)--известный в свое время драматург и журналист.
Шан-д'Азиль — колония на берегу Мексиканского залива, основанная во
время Реставрации французскими эмигрантами-бонапартистами.
Али-паша Янинский или Тепеленский (1741--1822) — албанский феодал,
правивший Албанией, Эпиром и Мореей. Столицей его государства была Янина.
Вел борьбу с Турцией, но потерпел поражение и был казнен.
Ганау. — В сражении при Ганау австро-баварская армия сделала неудачную
попытку преградить путь Наполеону, отступавшему от Лейпцига.
Монтеро. — При Монтеро Наполеон одержал победу над войсками союзников
(1814).
Сельв Жан-Батист (1760--1823) — французский юрист и политический
деятель.
Бессон (1782--1837) — французский морской офицер, в 1815 году, после
вторичного отречения Наполеона, предлагал императору бежать; в 1821 году
уехал в Египет и впоследствии получил там чин адмирала.
Мехмед-паша (Мухаммед-Али) (1769--1849) — наместник турецкого султана
в Египте, вел борьбу с Турцией, стремясь освободиться от вассальной
зависимости.
Верне Орас (1789--1863) — известный французский художник-баталист.
Кара-Георгий (1766--1817) — вождь сербов в их борьбе за независимость
от Турции, в 1808 году признан как сербский князь; в 1813 году турки вновь
захватили освободившиеся из-под их гнета сербские земли, Кара-Георгий бежал
в Австрию; в 1817 году возвратился в Сербию, но был предательски убит.
Бунчужный паша. — Так в Турции назывался сановник, получивший от
султана знак власти (бунчук).
"Хижина" — ресторан с парком, пользовавшийся большой известностью у
парижан.
...получил первую премию. — Первая премия давала право на поездку в
Италию.
Берси — село под Парижем, слившееся с городом еще в середине XIX века;
здесь были расположены большие винные склады.
Хозрев-паша — турецкий политический деятель первой половины XIX века.
В 1804 году стал пашой Египта, но в 1806-м Мехмед-паша поднял против него
мятеж и заставил его отказаться от власти. Хозрев вернулся в Турцию и после
войны с Грецией был назначен военным министром.
Чауш — судебный пристав в Турции.
Эспос-и-Мина Франсиско (1784--1836) — испанский патриот,
республиканец, видный участник национально-освободительной войны испанцев
против Наполеона.
Ускок. — Так называли сербов, покинувших родину во время турецкого
ига. По-сербски ускок значит "беженец".
Диафуарюс — врачи (отец и сын) из комедии Мольера "Мнимый больной",
это имя стало нарицательным для невежественного и самодовольного доктора.
Руайе-Коллар Пьер-Поль (1763--1845) — французский политический
деятель.
Де Фрессинус Дени — проповедник, автор ряда богословских сочинений,
член Французской академии.
Алибер — лейб-медик Людовика XVIII, автор трактата по дерматологии.
...чтобы король к нему прикоснулся — В старину во Франции существовало
поверие, что прикосновение короля исцеляет от любой болезни.
Арнольф — герой комедии Мольера "Школа жен".
Бодары, Парисы, Буре — крупные финансисты и откупщики XVIII века.
Натье — садовод, державший в Париже цветочный магазин.
...как Мольер советовался с Лафоре... — Лафоре — служанка Мольера,
которой драматург имел обыкновение читать свои пьесы, прежде чем поставить
их в своем театре.
Режим максимума — Имеется в виду закон о предельных ценах.
Куртиль — местность под Парижем, славившаяся своими кабачками.
Пребендарий — духовное лицо, получающее определенный доход из
церковной или монастырской кассы.
Жеронт — комический персонаж из старинной французской комедии,
недалекий, упрямый, скупой и легковерный старик.
Тюркарэ — герой одноименной комедии Лесажа (1709), откупщик,
разбогатевший на жестокой эксплуатации народа.
Гетэ — театр, где в описываемое Бальзаком время ставились
преимущественно мелодрамы и феерии.
"Конститюсьонель" — умеренно-либеральная, антиклерикальная газета; в
эпоху Реставрации — орган буржуазной оппозиции.
...интересовался "отказами в погребении" — Во время Реставрации
кладбища находились в ведении Церкви, а так как Церковь отказывает в
отпевании самоубийцам, дуэлянтам, святотатцам, отлученным и т. п., то таких
покойников нельзя было хоронить в пределах кладбища.
Пирон, Вадэ, Колле — французские поэты XVIII века, воспевавшие любовь
и вино.
Лизетта — героиня многих песенок Беранже.
Шатле — старинное здание уголовного суда в Париже, снесенное в 1802
году.
Тальмe Франсуа-Жозеф (1763--1826) — знаменитый французский актер;
"Британник" — трагедия Расина.
"Божественная Бутылка" — Об оракуле "Божественной Бутылки"
рассказывается в романе Рабле "Гаргантюа и Пантагрюэль".
Вестрис Огюст — известный танцовщик, артист Парижской оперы.
Армида — героиня поэмы Тассо "Освобожденный Иерусалим", владелица
сказочно-прекрасного дворца.
Лафайет Мари-Жозеф (1757--1834) — французский генерал и политический
деятель.
Макта — река в Алжире. В июне 1835 года арабы разгромили здесь
французскую армию.
...одной из жертв покушения Фиески... — Фиески — корсиканец,
бросивший бомбу в короля Луи Филиппа (1835). Более пятидесяти человек было
убито и ранено, погиб и сам покушавшийся, но король остался невредим.
"Мудрая середина" — выражение, впервые употребленное применительно к
политике Шарлем де Монтескье (1689--1755). В эпоху Июльской монархии
(1830--1848) "мудрая середина" была политическим идеалом французской
буржуазии.
