Александр Дюма. Сорок пять
страница №3
...е попыталась скрыться,свернуть с дороги, переменить направление. Она, видимо, даже и не думала о
чем-либо подобном.
- Так где же она жила?
- Недалеко от Бастилии, на улице Ледигьер. Когда они дошли до дому,
спутник ее обернулся и увидел меня.
- Тогда ты сделал ему знак, что хотел бы с ним поговорить?
- Я не осмелился. То, что я тебе скажу, покажется нелепостью, но перед
слугой я робел почти так же, как и перед его госпожой.
- Все равно, в дом-то ты вошел?
- Нет, брат мой.
- Право же, Анри, просто не верится, что ты Жуаез. Но на другой день
ты, по крайней мере, вернулся туда?
- Да, но тщетно. Тщетно ходил я и на перекресток Жипесьен, тщетно и на
улицу Ледигьер.
- Она исчезла?
- Ускользнула, как тень.
- Но ты расспрашивал о ней?
- Улица мало населена, никто не мог мне ничего сообщить. Я подстерегал
того человека, чтобы расспросить его, но он, как и она, больше не
появлялся. Однако свет, проникавший по вечерам сквозь щели ставен, утешал
меня, указывая, что она еще здесь. Я испробовал сотни способов проникнуть
в дом: письма, цветы, подарки - все было напрасно. Однажды вечером даже
свет не появился и больше уже не появлялся ни разу: даме, наверно,
наскучило мое преследование, и она переехала с улицы Ледигьер. И никто не
мог сказать - куда.
- Однако ты все же разыскал эту прекрасную дикарку?
- По счастливой случайности. Впрочем, я несправедлив, брат, в дело
вмешалось провидение, не допускающее, чтобы человек бессмысленно тратил
дни своей жизни. Послушай, право же, все произошло очень странно. Две
недели назад, в полночь, я шел по улице Бюсси. Ты знаешь, брат, что приказ
о тушении огня строжайше соблюдается. Так вот, окна одного дома не просто
светились - на третьем этаже был настоящий пожар. Я принялся яростно
стучаться в двери, в окне показался человек. "У вас пожар!" - сказал я.
"Тише, сжальтесь над нами! - ответил он. - Тише, я как раз тушу его". -
"Хотите, я позову ночную стражу?" - "Нет, нет, во имя неба, никого не
зовите". - "Но, может быть, вам все-таки помочь?" - "А вы не отказались
бы? Так идите сюда, и вы окажете мне услугу, за которую я буду благодарен
вам всю жизнь". И он бросил мне через окно ключ. Я быстро поднялся по
лестнице и вошел в комнату, где произошел пожар. Горел пол. Я находился в
лаборатории химика. Он делал какой-то опыт, горючая жидкость разлилась по
полу, который и вспыхнул. Когда я вошел, химик уже справился с огнем,
благодаря чему я мог его разглядеть. Это был человек лет двадцати восьми -
тридцати. По крайней мере, так мне показалось. Ужасный шрам рассекал ему
полщеки, другой глубоко врезался в лоб. Все остальные черты скрывала
густая борода. "Спасибо, сударь, но вы сами видите, что все уже кончено.
Если вы, как можно судить по внешности, человек благородный, будьте добры,
удалитесь, так как в любой момент может зайти моя госпожа, а она придет в
негодование, увидев в такой час чужого человека у меня, вернее же - у себя
в доме". Услышав этот голос, я оцепенел, повергнутый почти что в ужас. Я
открыл рот, чтобы крикнуть: "Вы человек с перекрестка Жипесьен, с улицы
Ледигьер, слуга неизвестной дамы!" Ты помнишь, брат, он был в капюшоне,
лица его я не видел, а только слышал голос. Я хотел сказать ему это,
расспросить, умолять его, как вдруг открылась дверь, и вошла женщина. "Что
случилось, Реми? - спросила она, величественно останавливаясь на пороге. -
Почему такой шум?" О брат, это была она, еще более прекрасная в затухающем
блеске пожара, чем в лунном сиянье. Это была она, женщина, память о
которой непрерывно терзала мое сердце. Услышав мое восклицание, слуга, в
свою очередь, пристально посмотрел на меня. "Благодарю вас, сударь, -
сказал он - еще раз благодарю, но вы сами видите - огонь потушен.
Удалитесь, молю вас, удалитесь". - "Друг мой, - ответил я, - вы меня очень
уж нелюбезно выпроваживаете". - "Сударыня, - сказал слуга, - это он". -
"Да кто же?" - спросила она. "Молодой дворянин, которого мы встретили у
перекрестка Жипесьен и который следовал за нами до улицы Ледигьер". Тогда
она взглянула на меня, и по взгляду ее я понял, что она видит меня
впервые. "Сударь, - молвила она, - умоляю вас, удалитесь!" Я колебался, я
хотел говорить, просить, но слова не слетали с языка. Я стоял неподвижный,
немой и только смотрел на нее. "Остерегитесь, сударь, - сказал слуга
скорее печально, чем сурово, - вы заставите госпожу бежать во второй раз".
- "О, не дай бог, - ответил я с поклоном, - но ведь я ничем не оскорбил
вас, сударыня". Она не ответила. Бесчувственная, безмолвная, ледяная, она,
словно и не слыша меня, отвернулась, и я увидел, как она постепенно
исчезает, словно это двигался призрак.
- И все? - спросил Жуаез.
- Все. Слуга проводил меня до дверей, приговаривая: "Забудьте обо всем
этом, ради господа Иисуса и девы Марии, умоляю вас, забудьте!" Я убежал,
охватив голову руками, растерянный, ошалевший, недоумевающий - уж не сошел
ли я действительно с ума? С той поры я каждый вечер хожу на эту улицу, и
вот почему, когда мы вышли из ратуши, меня естественным образом повлекло в
ту сторону. Каждый вечер, повторяю, хожу я туда и прячусь за углом дома,
стоящего как раз напротив ее жилища, под какой-то балкончик, где меня
невозможно увидеть. И, может быть, один раз из десяти мне удается уловить
мерцание света в ее комнате: в этом вся моя жизнь, все мое счастье.
- Хорошее счастье! - вскричал Жуаез.
- Увы! Стремясь к другому, я потеряю и это.
- А если ты погубишь себя такой покорностью судьбе?
- Брат, - сказал Анри с грустной улыбкой, - чего ты хочешь? Так я
чувствую себя счастливым.
- Это невозможно!
- Что поделаешь? Счастье - вещь относительная. Я знаю, что она там, что
она там существует, дышит. Я вижу ее сквозь стены, то есть мне кажется,
что вижу. Если бы она покинула этот дом, если бы мне пришлось провести еще
две недели таких же, как тогда, когда я ее потерял, брат мой, я бы сошел с
ума или же стал монахом.
- Нет, клянусь богом! Достаточно у нас в семье одного безумца и одного
монаха. Удовлетворимся этим, милый мой друг.
- Не уговаривай меня, Анн, и не насмехайся надо мной! Уговоры будут
бесполезны, насмешками ты ничего не добьешься.
- А кто тебе говорит об уговорах и насмешках?
- Тем лучше... Но...
- Позволь мне сказать одну вещь.
- Что именно?
- Что ты попался, как простой школьник.
- Я не строил никаких замыслов, ничего не рассчитывал, я отдался
чему-то более сильному, чем я. Когда тебя уносит течение, лучше плыть по
нему, чем бороться с ним.
- А если оно увлекает в пучину?
- Надо погрузиться в нее, брат.
- Ты так полагаешь?
- Да.
- Я с тобой не согласен, и на твоем месте...
- Что бы ты сделал, Анн?
- Во всяком случае, я бы выведал ее имя, возраст, На твоем месте...
- Анн, Анн, ты ее не знаешь.
- Но тебя-то я знаю. Как так, Анри, у тебя было пятьдесят тысяч экю,
которые я вручил тебе, когда король подарил мне в день моего рождения сто
тысяч...
- Они до сих пор лежат у меня в сундуке, Анн: ни одно не истрачено.
- Тем хуже, клянусь богом. Если бы они не лежали у тебя в сундуке, эта
женщина лежала бы у тебя в алькове.
- О, брат!
- Никаких там "о, брат": обыкновенного слугу подкупают за десять экю,
хорошего за сто, отличного за тысячу, самого расчудесного за три тысячи.
Ну, представим себе феникса среди слуг, возмечтаем о божестве верности, и
за двадцать тысяч экю - клянусь папой - он будет твоим. Таким образом, у
тебя остается сто тридцать тысяч ливров, чтобы оплатить феникса среди
женщин, которого тебе поставит феникс среди слуг. Анри, друг мой, ты
просто дурак.
- Анн, - со вздохом произнес Анри, - есть люди, которые не продаются,
есть сердца, которых не купить и королю.
Жуаез успокоился.
- Хорошо, согласен, - сказал он. - Но нет таких, которые бы не отдались
кому-нибудь.
- Это другое дело!
- Ну, так что же ты сделал для того, чтобы эта бесчувственная красавица
отдала тебе свое сердце?
- Я убежден, Анн, что сделал все для меня возможное.
- Послушайте, граф дю Бушаж, да вы просто спятили! Перед вами женщина,
которая скорбит, сидит взаперти, плачет, а вы становитесь еще печальнее,
замкнутее, проливаете еще больше слез, то есть оказываетесь еще скучнее,
чем она! Право же, вы распространялись тут насчет пошлых способов
ухаживания, а сами ведете себя не лучше обыкновенного квартального. Она
одинока, бывайте с нею почаще: она печальна, будьте веселы, она кого-то
оплакивает, утешьте ее и замените покойного.
- Невозможно, брат.
- А ты пробовал?
- Для чего?
- Да хотя бы просто чтобы попробовать. Ты же говоришь, что влюблен?
- Нет слов, чтобы выразить мою любовь.
- Ну так через две недели она станет твоей любовницей.
- Брат!
- Даю тебе слово Жуаеза. Ты, надеюсь, не отчаялся?
- Нет, ибо никогда не надеялся.
- В котором часу ты с ней видишься?
- В котором часу я с ней вижусь?
- Ну да.
- Но я же говорил тебе, брат, что никогда не вижу ее.
- Никогда?
- Никогда.
- Даже в окне?
- Даже там ее не вижу, говорю тебе.
- Это должно прекратиться. Есть у нее любовник?
- Я не видел, чтобы порог ее дома когда-либо переступал мужчина, за
исключением этого Реми, о котором я рассказывал тебе.
- Что представляет собой ее дом?
- Три этажа, крыльцо с одной ступенькой, над окном второго этажа -
терраса.
- Можно проникнуть в дом через эту террасу?
- Она не соприкасается с другими домами.
- А что напротив дома?
- Другой, довольно похожий дом, только, кажется, повыше.
- Кто в нем живет?
- Какой-то буржуа.
- Добродушный или злыдня?
- Добродушный, иногда я слышу, как он смеется своим мыслям.
- Купи у него дом.
- А кто тебе сказал, что он продается?
- Предложи ему двойную цену.
- А если дама увидит меня там?
- Ну так что же?
- Она опять исчезнет. Если же я не буду показываться, то надеюсь, что
рано или поздно опять увижу ее...
- Ты увидишь ее сегодня же вечером.
- Я?
- Пойди и стань под ее балконом в восемь часов.
- Я и буду там, как бываю ежедневно, но, как и в другие дни, безо
всякой надежды.
- Кстати, скажи мне точный адрес.
- Между воротами Бюсси и дворцом Сен-Дени, почти на углу улицы
Августинцев, шагах в двадцати от большой гостиницы под вывеской "Меч
гордого рыцаря".
- Отлично, так в восемь увидимся.
- Что ты собираешься делать?
- Увидишь, услышишь. А пока возвращайся домой, нарядись как можно
лучше, надень самые дорогие украшения, надуши волосы самыми тонкими
духами: нынче же вечером ты вступишь в эту крепость.
- Бог да услышит тебя, брат!
- Анри, когда бог не слышит, дьявол навострит ухо. Я покидаю тебя, меня
ждет моя любовница, то есть я хочу сказать - любовница господина де
Майена. Клянусь папой! Ее-то уж нельзя назвать недотрогой.
- Брат!
- Прости, ты ведь полон возвышенных чувств. Я не сравниваю этих двух
дам, будь уверен, хотя, судя по твоим рассказам, я предпочитаю свою или,
вернее, нашу с Майеном. Но она меня ждет, а я не хочу заставлять ее ждать.
Прощай, Анри, до вечера!
- До вечера, Анн.
Братья пожали друг другу руки.
Один, пройдя шагов двести, подошел к красивому дому готического стиля,
неподалеку от паперти Нотр-Дам, смело поднял и с шумом опустил дверной
молоток.
Другой молча углубился в одну из извилистых улочек, ведущих к зданию
суда.
7. КАК "МЕЧ ГОРДОГО РЫЦАРЯ" ВОЗОБЛАДАЛ НАД "РОЗОВЫМ КУСТОМ ЛЮБВИ"
Во время беседы, которую мы только что пересказали, спустилась ночь,
окутывая влажной туманной пеленой город, столь шумный еще два часа назад.
К тому же Сальсед умер, и зрители решили разойтись по домам. На улицах
видны были лишь небольшие, разбросанные там и сям кучки людей, вместо
непрерывной цепи любопытных, которые днем сходились в одно и то же место.
До самых отдаленных от Гревской площади кварталов еще доходили эти
отдельные всплески человеческих волн: недаром в самом центре так долго
царило бурное волненье.
Так, например, обстояло дело у ворот Бюсси, куда мы должны сейчас
перенестись, чтобы не терять из виду кое-кого из действующих лиц, уже
выведенных нами в начале этого повествования, и чтобы познакомиться с
новыми: в этом конце города шумел, словно улей на закате солнца, некий
дом, выкрашенный в розовую краску и вдобавок расписанный белой с голубой.
Дом именовался "Меч гордого рыцаря", но представлял собой всего-навсего
гостиницу, - правда, огромных размеров, - недавно выстроенную в этом
квартале. В те времена в Париже не было ни одной более или менее приличной
гостиницы, на которой не красовалась бы пышная вывеска. Вывеска "Меч
гордого рыцаря" и являлась тем дивным фасадным украшением, призванным
удовлетворить все вкусы и привлечь к себе все симпатии.
На карнизе была изображена битва какого-то архангела или святого с
драконом, извергающим, подобно чудовищу Ипполита, целые потоки пламени и
дыма. Художник, воодушевленный и героическими и в то же время
благочестивыми чувствами, дал в руки своему вооруженному до зубов гордому
рыцарю не меч, а громадный крест, которым тот лучше, чем самым острым
кинжалом, разрубал несчастного дракона на две кровоточащие половины.
На заднем плане этой вывески или, вернее, картины, ибо она вполне
заслуживала такого наименования, видны были многочисленные зрители боя,
воздевавшие руки к небу, с которого ангелы осеняли шлем гордого рыцаря
лавровыми и пальмовыми ветвями.
Наконец на самом переднем плане художник, стремясь доказать, что ни
один жанр ему не чужд, изобразил груды тыкв, гроздья винограда, майских
жуков, ящериц, улитку на розе и даже двух кроликов, белого и серого,
которые, несмотря на различие в цвете (что могло указывать на различие в
убеждениях), оба чесали себе носы, вероятно, выражая этим радость по
случаю славной победы, одержанной гордым рыцарем над сказочным драконом,
являвшимся не кем иным, как самим Сатаной.
Во всяком случае, если хозяин гостиницы не оказался чрезмерно
требовательным, он должен был быть вполне удовлетворен добросовестностью
художника. Тот действительно использовал все предоставленное ему
пространство: если бы потребовалось пририсовать какого-нибудь жалкого
клеща, места на картине уже не хватило бы.
Теперь мы должны сделать одно признание: как оно для нас ни
огорчительно, вынуждает к нему добросовестность историка. Эта роскошная
вывеска отнюдь не доказывала, что кабачок, подобно ей, был в хорошие дни
полон народу. Напротив, по причинам, которые мы сейчас изложим и которые,
надеемся, поняты будут читателями, в гостинице "Гордого рыцаря" не только
временами, но почти всегда было много свободных мест.
Между тем заведение, как сказали бы в наши дни, было просторное и
комфортабельное: над четырехугольным строением, прочно сидевшим на широком
фундаменте, поверх вывески горделиво высились четыре башенки, в каждой из
которых имелась восьмиугольная комната. Правда, все это было сооружено из
досок, однако имело вид кокетливый и несколько таинственный, как и
полагается каждому дому, который должен прийтись по вкусу и мужчинам и, в
особенности, женщинам. Но в том-то и коренилось зло.
Всем понравиться невозможно.
Однако же этого мнения не разделяла г-жа Фурнишон, хозяйка "Гордого
рыцаря". И соответственно своим взглядам на вещи она убедила своего
супруга оставить банное заведение на улице Сент-Оноре, где они до того
времени прозябали, и заняться верчением вертелов и откупориванием бутылок
на благо влюбленным парочкам перекрестка Бюсси и даже многих других
парижских кварталов. К несчастью для притязаний г-жи Фурнишон, ее
гостиница расположена была слишком близко от Пре-о-Клер, так что в "Меч
гордого рыцаря" являлись привлеченные близким соседством и пышной вывеской
многочисленные парочки, намеревающиеся вступить в поединок, а другим
парочкам, менее воинственно настроенным, приходилось чураться бедной
гостиницы, словно чумы - так опасались они шума и лязганья шпаг.
Влюбленные - народ мирный, они не любят, чтобы им мешали, так что в
башенках, предназначенных для любовных похождений, приходилось устраивать
на ночлег всяких вояк, а купидоны, изображенные на деревянных панно тем же
художником, который создал вывеску, оказались разукрашены усами и другими
более или менее пристойными атрибутами: тут уж поработали углем
завсегдатаи гостиницы.
Поэтому г-жа Фурнишон - до сей поры не без основания, по правде
сказать, - считала, что вывеска принесла их заведению несчастье, и
утверждала, что следовало положиться на ее опыт и нарисовать над входом,
вместо гордого рыцаря и гнусного, всех отталкивающего дракона, например,
"Розовый куст любви", с пышными сердцами вместо цветов: тогда все нежные
души обязательно избрали бы ее гостиницу своим убежищем.
К несчастью, мэтр Фурнишон, не желая признаваться, что он раскаивается
в своей идее и что эта идея оказалась столь пагубной для его вывески, не
считался с замечаниями своей хозяйки и, пожимая плечами, заявлял, что он,
бывший пехотинец г-на Данвиля, естественно, должен вербовать своих
клиентов в военной среде. Он добавлял, что рейтар, у которого только и
мыслей - как бы выпить, пьет за шестерых влюбленных и что, даже если он
заплатит лишь половину того, что с него требуется по раскладке, это все же
выгоднее: ведь даже самые расточительные любовники не заплатят столько,
сколько три рейтара вместе.
К тому же, заключал он, вино - вещь более нравственная, чем любовь.
При этих его словах г-жа Фурнишон, в свою очередь, пожимала плечами,
достаточно пухлыми, чтобы злоязычные люди считали себя вправе сомневаться
в добропорядочности ее воззрений на нравственность.
Так в семействе Фурнишонов и царил разлад, а супруги прозябали на
перекрестке Бюсси, как прозябали они на улице Сент-Оноре, но вдруг некое
непредвиденное обстоятельство изменило все положение и дало
восторжествовать взглядам мэтра Фурнишона, к вящей славе достойной
вывески, где нашли себе место представители всех царств природы.
За месяц до казни Сальседа, после кое-каких военных упражнений,
состоявшихся в Пре-о-Клер, г-жа Фурнишон и супруг ее сидели, как обычно,
каждый в одной из угловых башенок своего заведения. Делать им было нечего,
и они погружены были в хладную задумчивость, так как все столики и все
комнаты в гостинице "Гордого рыцаря" стояли незанятыми.
В тот день на "Розовом кусте любви" не расцвел ни один цветок.
В тот день "Меч гордого рыцаря" наносил холостые удары.
Итак, супруги горестно взирали на поле, с которого удалялись, чтобы
погрузиться на паром у Нельской башни и вернуться в Лувр, солдаты, только
что бывшие на учении под командой своего капитана. Глядя на них и жалуясь
на деспотизм военного начальника, заставляющего возвращаться в кордегардию
солдат, которым, несомненно, так хотелось пить, они заметили, что капитан
пустил свою лошадь рысью и в сопровождении одного лишь ординарца
направился к воротам Бюсси.
Этот горделиво гарцевавший на белом коне офицер в шляпе с перьями и при
шпаге в позолоченных ножнах, торчавшей из-под прекрасного плаща
фландрского сукна, минут через десять поравнялся с гостиницей.
Но ехал он не в гостиницу и потому намеревался уже миновать ее, даже не
взглянув на вывеску, ибо его, казалось, тревожили какие-то важные мысли,
когда мэтр Фурнишон, чье сердце сжималось при мысли, что в этот день никто
так и не сделает ему почина, высунулся из своей башенки и сказал:
- Смотри-ка, жена, конь-то какой чудесный!
На что г-жа Фурнишон, как опытная хозяйка гостиницы, сразу же нашла
ответ:
- А всадник-то каков, всадник!
Капитан, видимо, неравнодушный к похвале, откуда бы она ни исходила,
поднял голову, словно внезапно очнувшись от сна. Он увидел хозяина,
хозяйку, их заведение, придержал лошадь и подозвал ординарца.
Затем, все еще сидя верхом, он очень внимательно оглядел и дом, и все,
что его окружало.
Фурнишон, прыгая через две ступеньки, буквально скатился с лестницы,
стоял теперь у дверей и мял в руках сдернутый с головы колпак.
Капитан, поразмыслив несколько секунд, спешился.
- Что, здесь у вас никого нет? - спросил он.
- В настоящий момент нет, сударь, - ответил хозяин, страдая от столь
унизительного признания.
И он уже собирался добавить: "Но это редкий случай".
Однако г-жа Фурнишон была, как почти все женщины, гораздо
проницательнее мужа. Поэтому она и поторопилась крикнуть из своего окна:
- Если вы, сударь, ищете уединения, вам у нас будет очень хорошо.
Всадник поднял голову и, выслушав такой приятный ответ, увидел теперь и
весьма приятное лицо. Он, в свою очередь, сказал:
- В настоящий момент - да, именно этого я ищу, хозяюшка.
Госпожа Фурнишон тотчас же устремилась навстречу посетителю, говоря про
себя:
"На этот раз почин кладет "Розовый куст любви", а не "Меч гордого
рыцаря".
Капитан, привлекший в данное время внимание супругов Фурнишон,
заслуживает также внимания читателя. Это был человек лет тридцати -
тридцати пяти, которому можно было дать двадцать восемь, так следил он за
своей внешностью. Он был высокого роста, хорошо сложен, с тонкими,
выразительными чертами липа. Хорошо приглядевшись к нему, может быть, и
удалось бы обнаружить в его величавости некоторую аффектацию. Но
величавость - наигранная или нет - у него все же была. Он бросил на руки
своего спутника поводья великолепного коня, нетерпеливо бившего копытом о
землю, сказав при этом:
- Подожди меня здесь, а пока поводи коней.
Солдат взял поводья и принялся выполнять приказание.
Войдя в большой зал гостиницы, капитан остановился и с довольным видом
огляделся по сторонам.
- Ого! - сказал он. - Такой большой зал и ни одного посетителя.
Отлично!
Мэтр Фурнишон взирал на него с удивлением, а г-жа Фурнишон понимающе
улыбалась.
- Но, - продолжал капитан, - значит, или в вашем поведении, или в вашем
доме есть что-то отталкивающее гостей?
- Ни того, ни другого, слава богу, нет, сударь! - возразила г-жа
Фурнишон. - Но квартал еще мало заселен, а насчет клиентов мы сами
разборчивы.
- А, отлично! - сказал капитан.
Тем временем мэтр Фурнишон, слушая ответы своей жены, удостаивал
подтверждать их кивками головы.
- К примеру сказать, - добавила она, подмигнув так выразительно, что
сразу понятно было, кто придумал название "Розовый куст любви", - за
одного такого клиента как ваша милость, мы охотно отдадим целую дюжину.
- Вы очень любезны, прелестная хозяюшка, благодарю вас.
- Не угодно ли вам, сударь, попробовать нашего вида? - спросил
Фурнишон, стараясь, чтобы голос его звучал как можно менее хрипло.
- Не угодно ли осмотреть жилые помещения? - спросила г-жа Фурнишон так
ласково, как только могла.
- Сделаем, пожалуй, и то и другое, - ответил капитан.
Фурнишон спустился в погреб, а супруга его, указав гостю на лестницу,
ведущую в башенки, первая стала подниматься наверх: при этом она кокетливо
приподнимала юбочку, и от каждого ее шага поскрипывал изящный башмачок
истой парижанки.
- Сколько человек можете вы здесь разместить? - спросил капитан, когда
они поднялись на второй этаж.
- Тридцать, из них десять господ.
- Этого недостаточно, прелестная хозяйка, - ответил капитан.
- Почему же, сударь?
- У меня был один проект, но, видно, не стоит и говорить о нем.
- Ах, сударь, не найдете вы ничего лучше "Розового куста любви".
- Как так "Розового куста любви"?
- Я хочу сказать "Гордого рыцаря". Разве что Лувр со всеми своими
пристройками...
Посетитель как-то странно поглядел на нее.
- Вы правы, - сказал он, - разве что Лувр... - Про себя же он
пробормотал: - Почему же нет? Так, пожалуй, было бы и удобнее и дешевле.
Так вы говорите, добрейшая хозяюшка, - продолжал он громко, - что вы могли
бы разместить здесь на ночлег тридцать человек?
- Да, конечно.
- А на один день?
- А на один день человек сорок, даже сорок пять.
- Сорок пять! Тысяча чертей! Как раз то, что нужно.
- Правда? Вот видите, как удачно получается!
- И так разместить, что у гостиницы не произойдет никакой давки?
- Иногда, по воскресеньям, у нас бывает до восьмидесяти человек
военных.
- И перед домом не собирается толпа, среди соседей нет соглядатаев?
- О, бог мой, нет. С одной стороны у нас сосед - достойный буржуа,
который ни в чьи дела не вмешивается, а с другой соседка, дама, ведущая
совсем замкнутый образ жизни; за те три недели, что она здесь проживает, я
ее даже и не видела. Все прочие - мелкий люд.
- Вот это меня очень устраивает.
- И тем лучше, - заметила г-жа Фурнишон.
- Так вот, ровно через месяц, - продолжал капитан, - запомните
хорошенько, сударыня, - ровно через месяц...
- Значит, двадцать шестого октября...
- Совершенно верно, двадцать шестого октября.
- Так что же?
- Так что на двадцать шестое октября я снимаю вашу гостиницу.
- Всю целиком?
- Всю целиком. Я хочу сделать сюрприз своим землякам - это все офицеры
или, во всяком случае, в большинстве своем военные - они собираются искать
счастья в Париже. За это время им сообщат, чтобы они остановились у вас.
- А как же их об этом известят, раз вы намереваетесь сделать им
сюрприз? - неосторожно спросила г-жа Фурнишон.
- Ах, - ответил капитан, явно раздосадованный этим вопросом, - ах, если
вы, тысяча чертей, любопытны или нескромны...
- Нет, нет, сударь, - поспешно вскричала испуганная г-жа Фурнишон.
Муж ее все слышал. От слов "офицеры" или, во всяком случае, "военные"
сердце его радостно забилось.
Он тотчас же бросился к гостю.
- Сударь, - вскричал он, - вы будете здесь хозяином, неограниченным
повелителем, и никому, бог ты мой, даже не вздумается задавать вам
вопросы. Все ваши друзья будут радушно приняты.
- Я не сказал "друзья", любезный, - заметил высокомерным тоном капитан,
- я сказал "земляки".
- Да, да, земляки вашей милости, это я ошибся.
Госпожа Фурнишон раздраженно отвернулась: розовый куст, ощетинившись,
превратился в груду составленных вместе алебард.
- Вы подадите им ужин.
- Слушаюсь.
- Вы устроите их на ночлег, если к тому времени я не подготовлю им
помещение.
- Обязательно.
- Словом, вы будете всецело к их услугам, - и никаких расспросов.
- Все сделаем, как прикажете.
- Вот вам тридцать ливров задатку.
- Договорились, монсеньер. Мы устроим вашим землякам королевский прием.
И если бы вы пожелали убедиться в этом, отведав вина...
- Спасибо, я вообще не пью.
Капитан подошел к окну и подозвал ординарца, оставшегося с лошадьми.
Тем временем мэтр Фурнишон кое о чем поразмыслил.
- Монсеньер, - сказал он (получив три пистоля, так щедро выданные ему в
задаток, мэтр Фурнишон стал именовать своего гостя монсеньером). -
Монсеньер, а как же я узнаю этих господ?
- Правда ваша, тысяча чертей! Я ведь совсем забыл. Дайте-ка мне
сургуча, бумаги и свечу.
Госпожа Фурнишон тотчас же принесла требуемое. Капитан приложил к
кипящему сургучу драгоценный камень кольца, надетого на-палец его левой
руки.
- Вот, - сказал он, - видите это изображение?
- Красавица, ей-богу.
- Да, это Клеопатра [Клеопатра (69-30 гг. до н.э.) - египетская царица
(51-30 гг. до н.э.), прославившаяся своей красотой и умом]. Так вот,
каждый из моих земляков представит вам такой же точно отпечаток, а вы
окажете гостеприимство подателю этого отпечатка. Понятно?
- На сколько времени?
- Сам еще не знаю. Вы получите соответствующие указания.
- Так мы их ждем.
Прекрасный капитан сошел вниз, вскочил в седло и пустил коня рысью.
В ожидании, пока он вернется, супруги Фурнишон положили в карман свои
тридцать ливров задатка, к величайшей радости хозяина, беспрестанно
повторявшего:
- Военные! Вот видишь, вывеска-то себя оправдала, мы разбогатеем от
меча!
И, предвкушая наступление 26 октября, он принялся до блеска начищать
все свои кастрюли.
8. СИЛУЭТ ГАСКОНЦА
Мы не осмелились бы утверждать, что г-жа Фурнишон проявила всю ту
скромность, которой требовал от нее посетитель. К тому же она, вероятно,
считала себя свободной от каких-либо обязательств по отношению к нему,
поскольку в вопросе о "Мече гордого рыцаря" он оказал поддержку ее мужу.
Но так как ей предстояло угадать гораздо больше того, что было сказано,
она начала с подведения под свои догадки прочных оснований, именно - с
попыток разузнать, кто же был неизвестный всадник, который так щедро
оплачивал гостеприимство для своих земляков. Поэтому она не преминула
спросить у первого же попавшегося ей на глаза солдата, как зовут капитана,
проводившего в тот день учение.
Солдат, по характеру своему, вероятно, более осторожный, чем его
собеседница, прежде всего осведомился, по какому поводу она задает ему
этот вопрос.
- Да он только что вышел от нас, - ответила г-жа Фурнишон, - он с нами
беседовал, и, естественно, нам хотелось бы знать, с кем мы разговаривали.
Солдат рассмеялся.
- Капитан, проводивший учение, не стал бы заходить в "Меч гордого
рыцаря", госпожа Фурнишон, - сказал он.
- А почему, скажите, пожалуйста? - спросила хозяйка. - Что, он для
этого слишком важный барин?
- Может быть.
- Ну так я скажу вам, что он не ради себя лично заходил в гостиницу
"Гордого рыцаря".
- А ради кого?
- Ради своих друзей.
- Капитан, проводивший сегодня учение, не стал бы размещать своих
друзей в "Мече гордого рыцаря", ручаюсь в этом.
- Однако же вы не очень-то с нами любезны. Кто же этот господин,
который слишком знатен, чтобы размещать своих друзей в лучшей парижской
гостинице?
- Вы спрашиваете о том, кто сегодня проводил учение, ведь правда?
- Разумеется.
- Ну, так знайте, милая дамочка, что проводивший сегодня учение - это
не кто иной, как господин герцог Ногаре де Ла Валетт д'Эпернон, пэр
Франции, генерал-полковник королевской инфантерии и даже немножко больше
король, чем само его величество. Ну, что вы на это скажете?
- Скажу, что если это он был у нас сегодня, то нам оказана большая
честь.
- Употреблял он при вас выражение "тысяча чертей"?
- Да, да! - сказала на это г-жа Фурнишон, которая видела на своем веку
немало удивительных вещей, и выражение "тысяча чертей" не было ей совсем
незнакомо.
Можно представить себе, с каким нетерпением ожидалось теперь 26
октября.
Двадцать пятого вечером в гостиницу вошел какой-то человек и положил на
стойку Фурнишона довольно тяжелый мешок с монетами.
- Это за ужин, заказанный на завтра.
- По скольку на человека? - спросили вместе оба супруга.
- По шесть ливров.
- Земляки капитана откушают здесь только один раз?
- Один.
- Значит, капитан нашел для них помещение?
- Видимо, да.
И посланец удалился, так и не пожелав отвечать на расспросы "Розового
куста" и "Меча".
Наконец вожделенное утро забрезжило над кухнями "Гордого рыцаря".
В монастыре августинцев часы пробили половину двенадцатого, когда у
дверей гостиницы остановились какие-то всадники, спешились и зашли в дом.
Они прибыли через ворота Бюсси и, вполне естественно, оказались
первыми, прежде всего потому, что у них всех были лошади, а затем ввиду
того, что гостиница "Меча" находилась в каких-нибудь ста шагах от ворот
Бюсси.
Один из них, которого по его бравому виду и богатой экипировке можно
было принять за их начальника, явился даже с двумя слугами на добрых
лошадях.
Каждый из прибывших предъявил печать с изображением Клеопатры и был
весьма предупредительно принят супругами, в особенности молодой человек с
двумя лакеями.
Однако, за исключением этого последнего, гости вели себя довольно робко
и даже казались несколько обеспокоенными. Видно было, особенно когда они
машинально дотрагивались до своих карманов, что их одолевают немаловажные
заботы.
Одни заявляли, что хотели бы отдохнуть, другие выражали желание
прогуляться по городу перед ужином. Молодой человек с двумя слугами
спросил, что новенького можно увидеть в Париже.
- А вот, - сказала г-жа Фурнишон, которой бравый кавалер пришелся по
вкусу, - если вы не боитесь толпы и вам нипочем простоять на ногах часа
четыре, можете пойти поглядеть, как будут четвертовать господина де
Сальседа, испанца, устроившего заговор.
- Верно, - сказал на это молодой человек, - верно, я об этом деле
слыхал. Обязательно пойду, черт побери!
И он вышел вместе со своими слугами.
К двум часам прибыла дюжина новых путешественников группами по
четыре-пять человек.
Кое-кто являлся в одиночку.
Один даже вошел, как сосед, без шляпы, но с тросточкой. Он на чем свет
стоит проклинал Париж, где воры такие наглые, что неподалеку от Гревской
площади, когда он пробивался через тесную кучку людей, с него стащили
шляпу, и такие ловкие, что он не смог заметить, кто именно был
похитителем.
Впрочем, признавал он, вина всецело его: незачем было являться в Париж
в шляпе с такой великолепной пряжкой.
Часам к четырем в гостинице Фурнишонов находилось уже около сорока
земляков капитана.
- Странное дело, - сказал хозяин, - они все - гасконцы.
- Что тут странного? - ответила жена. - Капитан же сказал, что
соберутся его земляки.
- Ну так что?
- Раз он сам гасконец, и земляки его должны быть гасконцами.
- И правда, выходит, что так.
- Ведь господин д'Эпернон родом из Тулузы.
- Правда, правда. Так ты по-прежнему считаешь, что это господин
д'Эпернон?
- Ты же сам слышал - он раза три пустил "тысячу чертей".
- Пустил тысячу чертей? - с беспокойством спросил Фурнишон. - Какие
такие черти?
- Дурак, это его любимое ругательство.
- Верно, верно.
- Удивительно только одно: что у нас лишь сорок гасконцев, ведь должно
было быть сорок пять.
Но к пяти часам появились и пять последних гасконцев, так что
постояльцы "Меча" были теперь в полном сборе.
Никогда еще гасконские физиономии не выражали подобного изумления:
целый час в зале гостиницы звучали характерные гасконские проклятия и
столь шумные изъявления восторга, что супругам Фурнишон почудилось, будто
весь Сентонж, весь Пуату, весь Они и весь Лангедок завладели их столовой.
Некоторые из прибывших были знакомы между собой. Так, например, Эсташ
де Мираду расцеловался с кавалером, прибывшим с двумя слугами, и
представил ему Лардиль, Милитора и Сципиона.
- Каким образом очутился ты в Париже? - спросил тот.
- А ты, милый мой Сент-Малин?
- Я получил должность в армии, а ты?
- Я приехал по делу о наследстве.
- А, так. И за тобой опять увязалась старуха Лардиль?
- Она пожелала мне сопутствовать.
- И ты не мог уехать тайком, чтобы не тащить с собой всю эту ораву,
уцепившуюся за ее юбку?
- Невозможно было: письмо от прокурора вскрыла она.
- А, так ты получил извещение о наследстве письменно? - спросил
Сент-Малин.
- Да, - ответил Мираду.
И, торопясь переменить разговор, он заметил:
- Не странно ли, что эта гостиница переполнена, а все постояльцы -
сплошь наши земляки?
- Ничего странного нет: вывеска очень уж привлекательная для людей
чести, - вмешался в разговор наш старый знакомый Пердикка де Пенкорнэ.
- А, вот и вы, дорогой попутчик, - сказал Сент-Малин. - Вы так и не
договорили мне того, что начали объяснять у Гревской площади, когда нас
разделила эта громадная толпа.
- А что я намеревался вам объяснить? - слегка краснея, спросил
Пенкорнэ.
- Каким образом я встретил вас на дороге между Ангулемом и Анжером в
таком же виде, как сейчас, - на своих двоих, без шляпы и с одной лишь
тростью в руке.
- А вас это занимает, сударь мой?
- Ну, конечно, - сказал Сент-Малин. - От Пуатье до Парижа далековато, а
вы пришли из мест, расположенных за Пуатье.
- Я шел из Сент-Андре де Кюбзак.
- Вот видите. И путешествовали все время без шляпы?
- Очень просто.
- Не нахожу.
- Уверяю вас, сейчас вы все поймете. У моего отца имеется пара
великолепных коней, которыми он до того дорожит, что способен лишить меня
наследства после приключившейся со мной беды.
- А что за беда с вами стряслась?
- Я объезжал одного из них, самого лучшего, как вдруг шагах в десяти от
меня раздался выстрел из аркебуза. Конь испугался, понес и помчался по
дороге к Дордони.
- И бросился в реку?
- Вот именно.
- С вами вместе?
- Нет. К счастью, я успел соскользнуть на землю, не то пришлось бы мне
утонуть вместе с ним.
- Вот как! Бедное животное, значит, утонуло?
- Черт возьми, да! Вы же знаете Дордонь: ширина - полмили.
- Ну, и тогда?
- Тогда я решил не возвращаться домой и вообще укрыться от отцовского
гнева куда-нибудь подальше.
- А шляпа-то ваша куда девалась?
- Да подождите, черт побери! Шляпа сорвалась у меня с головы.
- Когда вы падали?
- Я не падал. Я соскользнул на землю. Мы, Пенкорнэ, с лошадей не
падаем. Пенкорнэ с пеленок наездники.
- Это уж известное дело, - сказал Сент-Малин. - А шляпа-то все же где?
- Да, верно. Вы насчет шляпы?
- Да.
- Шляпа сорвалась у меня с головы. Я принялся искать ее, - это ведь
была единственная моя ценность, раз я вышел из дому без денег.
- Какую же ценность могла представлять ваша шляпа? - гнул свое
Сент-Малин, решивший довести Пенкорнэ до точки.
- И даже очень большую, разрази меня гром! Надо вам сказать, что перо
на шляпе придерживалось бриллиантовой пряжкой, которую его величество
император Карл V [Карл V (1500-1558) - король Испании (1516-1556 гг.);
император Священной Римской империи (1519-1556 гг.)] подарил моему деду,
когда, направляясь из Испании во Фландрию, он останавливался в нашем
замке.
- Вот оно что! И вы продали пряжку вместе со шляпой? Тогда, друг мой
любезный, вы наверняка самый богатый из нас всех. Вам бы следовало на
вырученные за пряжку деньги купить себе вторую перчатку. Руки у вас уж
больно разные: одна белая, как у женщины, другая черная, как у негра.
- Да подождите же: в тот самый миг, когда я оглядывался, разыскивая
шляпу, на нее - как сейчас вижу - устремляется громадный ворон.
- На шляпу?
- Вернее, на бриллиант. Вы знаете - эта птица хватает все, что блестит.
Ворон бросается на мой бриллиант и похищает его.
- Бриллиант?
- Да, сударь. Сперва я некоторое время не спускал с него глаз. Потом
побежал за ним, крича: "Держите, держите! Вор!" Куда там! Через
каких-нибудь пять минут он исчез.
- Так что вы, удрученный двойной утратой...
- Я не посмел возвратиться в отцовский дом и решил отправиться в Париж
искать счастья.
- Здорово! - вмешался в разговор кто-то. - Ветер, значит, превратился в
ворона? Мне помнится, я слышал, как вы рассказывали господину де Луаньяку,
что, когда вы читали письмо своей возлюбленной, порыв ветра унес и письмо
и шляпу и что вы, как истинный Амадис [герой средневекового рыцарского
романа "Амадис Галльский"; в его образе видели олицетворение рыцарской
доблести], бросились за письмом, предоставив шляпе лететь, куда ей
вздумается.
- Сударь, - сказал Сент-Малин. - Я имею честь быть знакомым с
господином д'Обинье [д'Обинье Агриппа (1552-1630) - французский поэт и
историк, активный участник религиозных войн, исповедовал протестантскую
веру; в течение двадцати пяти лет сражался на стороне Генриха
Наваррского], отличным воякой, который к тому же довольно хорошо владеет
пером. Когда вы повстречаетесь с ним, поведайте ему историю вашей шляпы:
он сделает из нее чудесный рассказ.
Послышалось несколько подавленных смешков.
- Э, э, господа, - с раздражением спросил гасконец, - уж не надо мной
ли, часом, смеются?
Все отвернулись, чтобы посмеяться от всего сердца.
Пердикка внимательно огляделся по сторонам и заметил у камина какого-то
молодого человека, охватившего обеими руками голову. Он решил, что тот
старается получше спрятать свое лицо, и направился прямо к нему.
- Эй, сударь, - сказал он, - раз уж вы смеетесь, так смейтесь в
открытую, чтобы все видели ваше лицо.
И он ударил молодого человека по плечу.
Тот поднял свое хмурое строгое чело.
Это был не кто иной, как наш друг Эрнотон де Карменж, еще не пришедший
в себя после своего приключения на Гревской площади.
- Попрошу вас, сударь, оставить меня в покое, - сказал он, - и прежде
всего, если вы еще раз пожелаете коснуться меня, сделайте это рукой, на
которой у вас перчатка. Вы же видите, мне до вас дела нет.
- Ну и хорошо, - пробурчал Пенкорнэ, - раз вам до меня дела нет, то и я
ничего против вас не имею.
- Ах, милостивый государь, - заметил Эсташ де Мираду Карменжу с самыми
миролюбивыми намерениями, - вы не очень-то любезны с нашим земляком.
- А вам-то, черт побери, какое до этого дело? - спросил Эрнотон, все
больше раздражаясь.
- Вы правы, сударь, - сказал Мираду с поклоном, - меня это
действительно не касается.
Он отвернулся и направился было к Лардиль, приютившейся в уголку у
самого очага. Но кто-то преградил ему путь.
Это был Милитор. Руки его по-прежнему засунуты были за пояс, а губы
насмешливо усмехались.
- Послушайте, любезнейший отчим! - произнес бездельник.
- Ну?
- Что вы на это скажете?
- На что?
- На то, как вас отшил этот дворянин?
- Что?
- Он вам задал перцу?
- Да ну? Тебе так показалось? - ответил Эсташ, пытаясь обойти Милитора.
Но из маневра этого ничего не вышло: Милитор сам подался влево и снова
загородил Эсташу дорогу.
- Не только мне, но и всем, кто здесь находится. Поглядите, все над
нами смеются.
Кругом действительно смеялись, но по самым разнообразным поводам.
Эсташ побагровел, как раскаленный уголь.
- Ну же, ну, дорогой отчим, куйте железо, пока горячо, - сказал
Милитор.
Эсташ весь напыжился и подошел к Карменжу.
- Говорят, милостивый государь, - обратился он к нему, - что вы
разговаривали со мною намеренно недружелюбным тоном.
- Когда же?
- Да вот только что.
- С вами?
- Со мной.
- А кто это утверждает?
- Этот господин, - сказал Эсташ, указывая на Милитора.
- В таком случае этот _господин_, - ответил Карменж, иронически
подчеркивая почтительное наименование, - в таком случае этот господин
просто болтает, как попугай.
- Вот как! - вскричал взбешенный Милитор.
- И я предложил бы ему убрать свой клювик подальше, - продолжал
Карменж, - не то я вспомню советы господина де Луаньяка.
- Господин де Луаньяк не называл меня попугаем, сударь.
- Нет, он назвал вас ослом. Вам это больше по вкусу? Мне-то
безразлично: если вы осел, я вас хорошенько вздую, а если попугай -
выщиплю все ваши перышки.
- Сударь, - вмешался Эсташ, - это мой пасынок, обращайтесь с ним
повежливее, прошу вас, хотя бы из уважения ко мне.
- Вот как вы защищаете меня, отчим-папенька! - в бешенстве вскричал
Милитор. - Раз так, я за себя постою.
- В школу ребят, - сказал Эрнотон, - в школу!
- В школу! - повторил Милитор, наступая с поднятыми кулаками на г-на де
Карменжа. - Мне семнадцать лет, слышите, милостивый государь?
- Ну, а мне двадцать пять, - ответил Эрнотон, - и потому я тебя проучу,
как ты заслуживаешь.
Он схватил Милитора за шиворот и за пояс, приподнял над полом и
выбросил из окна первого этажа на улицу, словно какой-нибудь сверток, в то
время как стены сотрясались от отчаянных воплей Лардили.
- А теперь, - спокойно добавил Эрнотон, - отчим, мамаша, пасынок и вся
на свете семейка, знайте, что я сделаю из вас фарш для пирогов, если ко
мне еще будут приставать.
- Ей-богу, - сказал Мираду, - я нахожу, что он прав. Зачем было
допекать этого дворянина?
- Ах ты трус, трус, позволяешь бить своего сына! - закричала Лардиль,
наступая на мужа со своими развевающимися во все стороны волосами.
- Ну, ну, ну, - произнес Эсташ, - нечего ерепениться. Ему это принесет
пользу.
- Это еще что такое, кто здесь выбрасывает людей в окна? - спросил,
входя в зал, какой-то офицер. - Черт побери! Раз уж затеваешь такие
шуточки, надо хоть кричать прохожим: берегитесь!
- Господин де Луаньяк! - вырвалось человек у двадцати.
- Господин де Луаньяк! - повторили все сорок пять. При этом имени,
знаменитом в Гаскони, все, умолкнув, встали со своих мест.
9. ГОСПОДИН ДЕ ЛУАНЬЯК
За г-ном де Луаньяком вошел, в свою очередь, Милитор, несколько помятый
при падении и багровый от ярости.
- Слуга покорный, господа, - сказал Луаньяк, - шумим, кажется,
порядочно... Ага! Юный Милитор опять, видимо, на кого-то тявкал, и нос его
от этого несколько пострадал.
- Мне за это заплатят, - пробурчал Милитор, показывая Карменжу кулак.
- Подавайте на стол, мэтр Фурнишон, - крикнул Луаньяк, - и пусть
каждый, если возможно, поласковей разговаривает с соседом. С этой минуты
вы все должны любить друг друга, как братья.
- Гм... - буркнул Сент-Малин.
- Христианская любовь - вещь редкая, - сказал Шалабр, тщательно
закрывая свой серо-стальной камзол салфеткой так, чтобы с ним не
приключилось беды, сколько бы различных соусов ни подавалось к столу.
- Любить друг друга при таком близком соседстве трудновато, - добавил
Эрнотон, - правда, мы ведь недолго будем вместе.
- Вот видите, - вскричал Пенкорнэ, которого все еще терзали насмешки
Сент-Малина, - надо мной смеются из-за того, что у меня нет шляпы, а никто
слова не скажет господину де Монкрабо, севшему за стол в кирасе времен
императора Пертинакса [Пертинакс Публий (126-193) - римский император], от
которого он, по всей вероятности, происходит. Вот что значит
оборонительное оружие!
Монкрабо, не желая сдаваться, выпрямился и вскричал фальцетом:
- Господа, я ее снимаю. Это предупреждение тем, кто хотел бы видеть
меня при наступательном, а не оборонительном оружии.
И он стал величественно распускать ремни кирасы, сделав своему лакею,
седоватому толстяку лет пятидесяти, знак подойти поближе.
- Ну, ладно, ладно! - произнес г-н де Луаньяк, - не будем ссориться и
скорее за стол.
- Избавьте меня, пожалуйста, от этой кирасы, - сказал Пертинакс своему
слуге.
Толстяк принял ее из его рук.
- А я, - тихонько шепнул он ему, - я когда буду обедать? Вели мне
подать чего-нибудь, Пертинакс, я помираю с голоду.
Как ни фамильярно было подобное обращение, оно не вызвало никакого
удивления у того, к кому относилось.
- Сделаю все возможное, - сказал он, - Но для большей уверенности вы
тоже похлопочите.
- Гм! - недовольно пробурчал лакей, - Не очень-то это утешительно!
- У нас совсем ничего не осталось? - спросил Пертинакс.
- В Саксе мы проели последний экю.
- Черт возьми! Постарайтесь обратить что-нибудь в деньги.
Не успел он произнести этих слов, как на улице, а потом у самого порога
гостиницы раздался громкий возглас:
- Покупаю старое железо! Кто продает на слом?
Услышав этот крик, г-жа Фурнишон бросилась к дверям. Тем временем сам
хозяин величественно подавал на стол первые блюда.
Судя по приему, оказанному кухне Фурнишона, она была превосходная.
Хозяин, не будучи в состоянии достойным образом отвечать на все
сыпавшиеся на него похвалы, пожелал, чтобы их с ним разделила супруга.
Он принялся искать ее глазами, но тщетно. Она исчезла. Тогда он стал
звать ее.
- Чего она там застряла? - спросил он у поваренка, видя, что жена так и
не является.
- Ах, хозяин, ей такое золотое дельце подвернулось, - ответил тот. -
Она сбывает все ваше старое железо на новенькие денежки.
- Надеюсь, что речь идет не о моей боевой кирасе и каске! - возопил
Фурнишон, устремляясь к выходу.
- Да нет же, нет, - сказал Луаньяк, - королевским указом запрещено
скупать оружие.
- Все равно, - бросил в ответ Фурнишон и побежал к двери.
В зал вошла ликующая г-жа Фурнишон.
- Что это с тобой такое? - спросила она, глядя на взволнованного мужа.
- А то, что говорят, будто ты продаешь мое оружие.
- Ну и что же?
- А я не хочу, чтобы его продавали!
- Да ведь у нас сейчас мир, и лучше две новые кастрюли, чем одна старая
кираса.
- Но с тех пор, как вышел королевский указ, о котором только что
говорил господин де Луаньяк, торговать старым железом стало, наверно,
совсем невыгодно? - заметил Шалабр.
- Напротив, сударь, - сказала г-жа Фурнишон, - этот торговец уже давно
делает мне самые выгодные предложения. Ну вот, сегодня я уже не смогла
устоять и, раз опять представился случай, решила им воспользоваться.
Десять экю, сударь, это десять экю, а старая кираса всегда останется
старой кирасой.
- Как! Десять экю? - изумился Шалабр. - Так дорого? О, черт!
Он задумался.
- Десять экю! - повторил Пертинакс, многозначительно взглянув на своего
лакея. - Вы слышите, господин Самюэль?
Господин Самюэль уже исчез.
- Но помилуйте, - произнес г-н де Луаньяк, - ведь этот торговец рискует
попасть на виселицу!
- О, это славный малый, безобидный и сговорчивый, - продолжала г-жа
Фурнишон.
- А что он делает со всем этим железом?
- Продает на вес.
- На вес! - повторил г-н де Луаньяк. - И вы говорите, что он дал вам
десять экю? За что?
- За старую кирасу и старую каску.
- Допустим, что обе они весят фунтов двадцать, это выходит по пол-экю
за фунт. Тысяча чертей, как говорит один мой знакомый; за этим что-то
кроется!
- Как жаль, что я не могу привести этого славного торговца к себе в
замок! - сказал Шалабр, и глаза его разгорелись. - Я бы продал ему добрых
три тысячи фунтов железа - и шлемы, и наручники, и кирасы.
- Как? Вы продали бы латы своих предков? - насмешливо спросил
Сент-Малин.
- Ах, сударь, - сказал Эсташ де Мираду, - вы поступили бы неблаговидно:
ведь это священные реликвии.
- Подумаешь! - возразил Шалабр. - В настоящее время мои предки сами
превратились в реликвии и нуждаются только в молитвах за упокой души.
За столом царило теперь все более и более шумное оживление благодаря
бургундскому, которого пили немало: блюда у Фурнишонов были хорошо
наперчены.
Голоса достигали самого высокого диапазона, тарелки гремели, головы
наполнились туманом, и сквозь него каждый гасконец видел все в розовом
свете, кроме Милитора, не забывавшего о своем падении, и Карменжа, не
забывавшего о своем паже.
- И веселятся же эти люди, - сказал Луаньяк своему соседу, коим
оказался именно Эрнотон, - а почему - сами не знают.
- Я тоже не знаю, - ответил Карменж, - ...
