Генри Фильдинг. История Тома Джонса, найденыша (Книги 1-6)
страница №11
...о, разве сражения не могли бырешаться большим числом поломанных черепов, расквашенных носов и подбитых
глаз, как теперь они решаются большими кучами изувеченных и убитых
человеческих тел? Разве нельзя таким же способом брать города? Конечно,
предложение это чрезвычайно невыгодное для французов, потому что при этом
они лишились бы преимущества над другими нациями, доставляемого им высоким
искусством их инженеров; но, принимая в соображение рыцарский характер и
благородство этого народа, я убежден, что они не откажутся сражаться со
своим противником равными силами, как это делается в поединках.
Однако, как ни желательны такие преобразования, мало надежды на
проведение их в жизнь, поэтому я ограничиваюсь этим кратким наброском и
возвращаюсь к прерванному рассказу.
Вестерн стал расспрашивать о причинах ссоры. Ни Блайфил, ни Джонс
ничего ему не ответили, Тваком же сказал со злобой:
- Причина, я думаю, недалеко отсюда: пошарьте в кустах, и вы найдете
ее.
- Найдем ее? - удивился Вестерн.- Как! Неужели вы дрались из-за
девчонки?
- Спросите этого джентльмена в жилетке, он лучше знает,- отвечал
Тваком.
- Ну, тогда, конечно, девчонка! - воскликнул Вестерн.- Ах, Том, Том,
какой же ты сластена! Однако, джентльмены, будемте друзьями и пойдем ко мне,
выпьем мировую.
- Прошу извинить меня, сэр,- сказал Тваком,- это не пустяки для
человека моего звания потерпеть такое оскорбление от мальчишки и быть им
избитым только за то, что хотел исполнить свой долг и пытался открыть и
привести к судье гулящую девку. Впрочем, главная вина тут падает на мистера
Олверти и на вас: если бы вы строже взыскивали за нарушение законов, как вам
надлежит делать, то скоро очистили бы всю нашу местность от этой погани.
- Скорее я очистил бы ее от лисиц,- отвечал Вестерн.- По-моему, мы
должны поощрять пополнение убыли нашего населения, которую мы терпим каждый
день на войне. Где же она, однако? Покажи ее, пожалуйста, Том.
И он принялся шарить по кустам таким же способом и с такими же
возгласами, как если бы хотел поднять зайца. Через несколько минут раздался
его крик:
- Го, го! Зайчик недалеко! Клянусь честью, вот его нора. Только,
сдается, дичь улизнула.
Сквайр действительно обнаружил место, откуда бедная девушка при начале
драки улепетнула со всех ног, не хуже зайца.
Тут Софья стала просить отца вернуться домой, говоря, что ей нехорошо и
она боится повторения обморока. Сквайр тотчас исполнил ее желание (потому
что был нежно любящим родителем) и снова пригласил к себе все общество
отужинать. Однако Блайфил и Тваком решительно отказались: первый сказал, что
есть мною причин, заставляющих его отклонить приглашение сквайра, по
называть их сейчас ему неудобно, а второй объявил (может быть, справедливо),
что человеку его звания неприлично являться куда-либо в таком виде.
Что же касается Джонса, то он был неспособен отказаться от удовольствия
находиться подле своей Софьи, почему и продолжал путь вместе со сквайром
Вестерном и его дамами, предоставив приходскому священнику замыкать шествие.
Этот последний хотел было остаться с Твакомом, говоря, что уважение к сану
не позволяет ему покинуть собрата, но Тваком отклонил его заботливость и
довольно нелюбезно заставил его идти с мистером Вестерном.
Так кончилась эта кровавая битва; и ею да закончится пятая книга нашей
истории.
КНИГА ШЕСТАЯ,
ОХВАТЫВАЮЩАЯ ОКОЛО ТРЕХ НЕДЕЛЬ
ГЛАВА I
О любви
В последней книге нам пришлось иметь довольно много дола с любовной
страстью, а на следующих страницах мы должны будем говорить об этом предмете
еще обстоятельнее. Поэтому здесь кстати, пожалуй, заняться исследованием
новейшей теории, принадлежащей к числу многих других замечательных открытий
наших философов, согласно которой такой страсти вовсе не существует в
человеческом сердце.
Относятся ли эти философы к той самой удивительной секте, о которой с
почтением отзывается покойный доктор Свифт на том основании, что они
единственно силой гения, без малейшей помощи науки или даже просто чтения,
открыли глубочайшую и драгоценнейшую тайну, что бога нет, или, может быть,
скорее, они одного толка с теми, которые несколько лет назад переполошили
весь мир, доказывая, что в человеческом естестве не содержится ничего
похожего на добродетель и доброту, и выводя все наши хорошие поступки из
гордости,- этого я не берусь здесь решить. По правде говоря, я склонен
подозревать, что все эти искатели истины как две капли воды похожи на людей,
занятых нахождением золота. По крайней мере, способ, применяемый этими
господами при отыскании истины и золота, одинаковый: и те и другие копаются,
роются и возятся в пакостных местах, и первые в наипакостнейшем из всех - в
грязной душе.
Но если в отношении метода, а, может быть, также и результатов,
искатели истины и золотоискатели чрезвычайно похожи друг на друга, то по
части скромности они между собой несравнимы. Слыхано ли когда-нибудь, чтобы
алхимик, стремящийся получить золото, имел бесстыдство или глупость
утверждать, убедившись в безуспешности своих опытов, что на свете нет такого
вещества, как золото? Между тем искатель истины, покопавшись в помойной яме
- в собственной душе - и не найдя там ни малейших проблесков божества и
ничего похожего на добродетель, доброту, красоту и любовь, очень откровенно,
очень честно и очень последовательно заключает отсюда, что ничего этого не
существует во всем мироздании.
Однако во избежание всяких пререканий с этими философами, если их можно
так назвать, и чтобы доказать нашу готовность к миролюбивому решению
вопроса, мы сделаем им кое-какие уступки, которые, может быть, положат конец
спору.
Во-первых, мы допускаем, что есть души, и к ним, может быть,
принадлежат души наших философов, совершенно чуждые малейших признаков
вышеупомянутой страсти.
Во-вторых, то, что обыкновенно называется любовью, именно: желание
утолить разыгравшийся аппетит некоторым количеством нежного белого
человеческого мяса, ни в коем случае не есть та страсть, которую я здесь
отстаиваю. То чувство правильнее будет назвать голодом; и если обжора без
стеснения прилагает слово "любовь" к своему аппетиту и говорит, что он любит
такие-то и такие-то блюда, то человек, любящий такой любовью, с одинаковым
правом может сказать, что он алчет такой-то и такой-то женщины.
В-третьих, я допускаю, и считаю это самой приемлемой уступкой, что хотя
та любовь, на защиту которой я выступаю, удовлетворяется гораздо более
деликатным способом, однако и она ищет удовлетворения не меньше, чем самое
грубое из всех наших влечений.
И наконец, я допускаю, что эта любовь, когда она направлена на существо
другого пола, весьма расположена для полного наслаждения приглашать себе на
помощь только что мной упомянутый голод, и он не только ее не ослабляет, но,
напротив, повышает все ее восторги до степени, едва доступной воображению
людей, никогда не знавших иных волнений, кроме тех, что проистекают из
одного лишь вожделения.
Взамен этих уступок я требую от наших философов согласиться с тем, что
в сердцах некоторых (я убежден, даже многих) людей живут добрые и
благожелательные чувства, побуждающие их способствовать счастью других; что
эта бескорыстная деятельность, подобно дружбе, подобно родительской и
сыновней любви, подобно всякой вообще филантропии, доставляет сама по себе
большое и изысканное наслаждение; что если мы не назовем этого чувства
любовью, то у нас нет для него иного названия; что хотя восторги,
проистекающие из такой чистой любви, могут быть повышены и услаждены
чувственным желанием, однако они существуют и независимо от последнего, не
разрушаясь его вторжением; и наконец, что уважение и благодарность являются
подлинными источниками любви, как молодость и красота служат источниками
желания, и поэтому хотя такое желание и проходит естественным образом, когда
годы или болезнь поражают его предмет, однако они не способны оказать
никакого действия на любовь и бессильны поколебать или уничтожить в добром
сердце чувство или страсть, в основе которого лежит благодарность и
уважение.
Отрицать существование страсти, наблюдая постоянно ее очевиднейшие
проявления, представляется мне весьма странным и нелепым. Такое отрицание
может проистекать только из рассмотренного нами самоослепления. Но как оно
несправедливо! Разве человек, не обнаруживающий в собственном сердце никаких
следов корыстолюбия пли честолюбия, заключает отсюда, что эти страсти вовсе
не свойственны человеческой природе? Почему же тогда нам скромно не
придерживаться одинакового правила при суждении как о пороках, так и о
добродетелях людей? Почему нам непременно хочется, как говорит Шекспир,
"вкладывать целый мир в нашу собственную особу"?
Боюсь, это происходит от непомерного тщеславия. Это один из примеров
лести, которую почти все мы расточаем собственному уму. Едва ли найдется
человек, который, при всем своем презрении к льстецам, не опускался бы до
самой низкой лести перед самим собой.
Итак, я обращаюсь за подтверждением правоты моих замечаний к людям,
сознающим в собственной душе то, что мной здесь высказано.
Исследуйте свое сердце, любезный читатель, и скажите, согласны вы со
мной или нет. Если согласны, то на следующих страницах вы найдете примеры,
поясняющие слова мои; а если нет, то смею вас уверить, что вы уже сейчас
прочли больше, чем можете понять; и вам было бы разумнее заняться вашим
делом или предаться удовольствиям (каковы бы они ни были), чем терять время
на чтение книги, которой вы не способны ни насладиться, ни оценить. Говорить
вам о перипетиях любви было бы так же нелепо, как объяснять природу цветов
слепорожденному, ибо ваше представление о любви может оказаться столь же
превратным, как то представление, которое, как нам рассказывают, один слепой
составил себе о пунцовом цвете: этот цвет казался ему очень похожим на звук
трубы; любовь тоже может показаться вам очень похожей на тарелку супа или на
говяжий филей.
ГЛАВА II
Характеристика миссис Вестерн, ее великой учености и знания света и
пример ее глубокой проницательности, проистекавшей из этих качеств
Читатель расстался с мистером Вестерном, его сестрой и дочерью, когда
они возвращались с Джонсом и священником в дом мистера Вестерна, где большая
часть этого общества и провела вечер в радости и веселье. Одна только Софья
оставалась задумчивой; что же касается Джонса, то хотя любовь сделалась
теперь полновластной владычицей его сердца, однако удовольствие по случаю
выздоровления мистера Олверти и присутствие его возлюбленной да еще в
придачу нежные взгляды, которыми она время от времени невольно дарила его,
так оживили нашего героя, что он соединял в себе веселье остальных трех
участников этой пирушки, может быть самых веселых людей на свете.
Ту же задумчивость сохраняла Софья и на следующее утро за завтраком;
она удалилась из-за стола тоже раньше обычного, оставив отца и тетку одних.
Сквайр не обратил никакого внимания на перемену в расположении духа дочери.
Хотя он и интересовался политикой и дважды был кандидатом от округа на
выборах, но, по правде говоря, не отличался большой наблюдательностью.
Сестра его была дама другого сорта. Она жила при дворе и видела свет. Там
она приобрела все знания, какие обыкновенно приобретаются в означенном
свете, и ей в совершенстве были известны манеры, обычаи, церемонии и моды.
Но этим не ограничивалась ее эрудиция. Она значительно усовершенствовала
свои ум учением и не только перечитала все современные комедии, оперы,
оратории, поэмы и романы, о которых умела высказать при случае критическое
замечание, но прочла также с начала до конца "историю Англии" Ранена,
римскую историю Ичарда, множество французских "Memoires pour servir a
l'Histoire" 22 и вдобавок большую часть политических памфлетов и журналов,
появившихся за последние двадцать лет. Из них она почерп0Ула обширные
сведения по части политики и могла рассуждать очень основательно о положении
дел в Европе. Кроме того, она была великолепно осведомлена в науке любви и
лучше кого-либо знала, кто с кем состоит в каких отношениях, - знание,
которое доставалось ей тем легче, что во время приобретения его она не
отвлекалась собственными делами по этой части, - оттого ли, что не имела к
ним расположения, или же оттого, что этого расположения у нее никто не
добивался; последнее было вероятнее, ибо ее мужеподобная наружность и шесть
футов роста в соединении с ее повадками и ученостью препятствовали, должно
быть, мужчинам видеть в ней женщину, несмотря на юбки. Тем не менее,
благодаря научному подходу к вещам, миссис Вестерн в совершенстве знала,
хотя на опыте и не испробовала, все штучки, пускаемые в ход дамами, когда
они желают поощрить поклонника или скрыть свое чувство, со всем арсеналом
улыбок, глазок и тому подобным, который нынче в употреблении в высшем свете.
Словом, ни один дамский прием по части притворства и жеманства не ускользнул
от ее наблюдений, но о простых и безыскусственных движениях сердца честной
натуры она знала мало, потому что таких вещей ей никогда не приходилось
видеть.
Вооруженная этой удивительной осведомленностью, миссис Вестерн сделала,
как ей казалось, важное открытие в душе Софьи. Первый намек подало ей
поведение девушки на поле битвы; возникшие у нее тогда догадки были
подтверждены кое-какими наблюдениями, произведенными в тот вечер и на другое
утро. Однако она очень боялась совершить ошибку и потому целые две недели
носила тайну в груди своей, выдавая ее только косвенными намеками: кривыми
улыбками, подмигиванием, кивками и роняемыми время от времени загадочными
словами, что сильно встревожило Софью, но не произвело ни малейшего
впечатления на ее отца.
Но, проникшись наконец твердым убеждением в справедливости своих
догадок, миссис Вестерн однажды утром воспользовалась случаем, когда
осталась наедине с братом, и прервала насвистываемую им песенку следующими
словами:
- Скажите, братец, вы не заметили в последнее время ничего особенного в
моей племяннице?
- Нет, не заметил,- отвечал Вестерн.- А разве с ней что-нибудь неладно?
- Да, мне кажется, что неладно,- отвечала миссис Вестерн,- и очень даже
неладно.
- Странно: она ни на что не жалуется,- воскликнул Вестерн,- и оспа у
нее уже была!
- Братец,- возразила миссис Вестерн,- девушки подвержены и другим
болезням, кроме оспы, подчас гораздо опаснейшим.
Эти слова привели сквайра в сильное беспокойство, он серьезно попросил
сестру не томить его и сказать, уж не заболела ли Софья, прибавив, что, как
ей известно, он любит дочь больше жизни и пошлет для нее на край света за
лучшим доктором.
- Полно, успокойтесь,- отвечала сестра с улыбкой,- болезнь ее не такая
страшная. Но, я думаю, братец, вы не сомневаетесь, что я знаю свет, так
поверьте мне: или я ошибаюсь, как никогда в жизни, или моя племенница
безнадежно влюблена.
- Что? Влюблена?! - с гневом воскликнул Вестерн.- Влюблена без моего
ведома?! Да я лишу ее наследства, прогоню со двора нагишом, без гроша! Как?!
За всю мою доброту и за всю мою любовь влюблена, не спросив моего
позволения?!
- Надеюсь,- возразила миссис Вестерн,- вы не прогоните дочери, которую
любите больше жизни, не узнав раньше, на ком она остановила свой выбор.
Предположим, он пал на того, кого вы и сами пожелали бы ей в женихи,-
надеюсь, вы не станете тогда на нее сердиться?
- Понятно, нет,- вскричал Вестерн,- это другое дело! Если она выйдет
замуж за человека, которого укажу ей я, так пусть себе любит, кого ей
вздумается, мне до этого дела нет.
- Вот это разумно сказано,- отвечала сестра.- Но я думаю, что человек,
на которого пал ее выбор,- тот самый, кого и вы для нее выбрали бы. Если это
не так, то все мое знание света никуда не годится, а согласитесь, братец,
что я все-таки его довольно знаю.
- Не буду спорить, сестрица,- сказал Вестерн,- вы знаете свет не хуже
всякой другой: это по женской части. Не люблю я только, когда вы толкуете о
политике: это наше дело, и юбкам нечего в такие дела соваться. Но кто же,
однако, ее избранник?
- Так я вам и скажу! Нет, извольте догадаться сами. Такому великому
политику, как вы, это нетрудно сделать. Ум, который проникает в кабинеты
государей и открывает тайные пружины, приводящие в движение государственные
колеса всех политических машин Европы, конечно, легко разгадает, что
творится в простом и неискушенном сердце девушки.
- Сестра,- нетерепеливо воскликнул сквайр,- я уже не раз просил вас
оставить в разговоре со мной эту придворную тарабарщину! Говорю вам, что
вашего жаргона я не понимаю, хоть и читаю журналы и "Лондонскую вечернюю
почту". Случается, правда, что та или другая строчка поставит в тупик,
потому что половина букв пропущена, а все же я прекрасно знаю, что это
значит: знаю, что наши дела идут не так хорошо, как следовало бы, и все
из-за взяток да подкупов.
- Ваше деревенское невежество внушает мне истинное сожаление,сказала
миссис Вестерн.
- Неужто? А мне так ваша столичная ученость внушает жалость. Чем угодно
готов быть, только не придворным, не пресвитерианцем и не ганноверцем, как
иные.
- Если вы намекаете на меня,- отвечала сестра,- так ведь вы знаете,
братец, что я женщина, и, стало быть, это не имеет никакого значения. Кроме
того...
- Я знаю, что ты женщина,- перебил ее сквайр,- и счастье твое, что
женщина. Если бы ты была мужчиной, так я уже дал бы тебе щелчка.
- В этих щелчках все ваше воображаемое превосходство. Кулак у вас
действительно крепче нашего, а мозги - нисколько. Счастье ваше, что вы
можете нас прибить, иначе, поверьте, благодаря превосходству нашего ума мы
сделали бы всех вас тем же, чем уже сделали стольких храбрых, мудрых,
остроумных и образованных: нашими рабами.
- Очень рад, что знаю ваши намерения,- отвечал сквайр,- но об этом
потолкуем в другой раз. А теперь скажите, кто же он, однако, этот избранник
дочери?
- Минуточку терпения: дайте переварить величественное презрение,
которое я питаю к вашему полу, иначе я буду слишком на вас сердиться. Ну вот
- я постаралась проглотить свой гнев. А теперь, великий политик, что вы
думаете о мистере Блайфиле? Разве Софья не лишилась чувств, увидя его
лежащим без дыхания? Разве, придя в себя, она не побледнела снова, когда мы
подошли к тому месту поляны, где он стоял? И какую вы укажете причину ее
грусти в тот вечер за ужином, на следующее утро, да и все эти дни?
- Клянусь святым Георгием,- воскликнул сквайр,- теперь, когда вы меня
надоумили, я все припоминаю! Разумеется, это так, и я от всего сердца рад
этому. Я знал, что Софья хорошая девочка и не доставит мне огорчения своей
любовью. Никогда в жизни у меня еще не было такой радости,- ведь наши
поместья бок о бок! Я и сам об этом подумывал: оба поместья уже словно
сочетались браком, и жаль было бы разлучить их. Есть, конечно, в королевстве
имения и побольше, да не в нашем графстве, и я готов лучше пойти на уступки,
чем выдать дочь за чужого или иноземца. К тому же большая часть крупных
поместий в руках лордов, а я самое слово это ненавижу. Как же, однако, мне
поступить? Посоветуйте, сестрица. Потому что, повторяю, вы, женщины,
смыслите в этих делах больше нашего.
- Покорнейше вас благодарю, сэр,- отвечала миссис Вестерн,- премного
вам признательна, что вы хоть на что-нибудь нас годными считаете. Если вы
удостаиваете спросить у меня совета, то, я полагаю, вам лучше всего самому
сделать предложение Олверти. Когда оно исходит от родителей, в нем нет
ничего неприличного. В "Одиссее" мистера Попа царь Алкиной сам предлагал
свою дочь в жены Улиссу. Мне, конечно, нет надобности предупреждать такого
глубокого политика, что не следует говорить о том, что ваша дочь влюблена,-
это было бы против всяких правил.
- Хорошо,- сказал сквайр,- сделаю предложение. Только уж задам я ему,
если он мне откажет!
- Не беспокойтесь,- возразила миссис Вестерн,- партия слишком выгодная,
чтобы встретить отказ.
- Ну, не знаю,- отвечал сквайр.- Олверти ведь чудак, и деньги для него
ничего не значат.
- Какой же вы плохой политик, братец! - укоризненно заметила
сестра.Разве можно так слепо доверять словам? Неужели вы думаете, что мистер
Олверти презирает деньги больше других, потому что он заявляет об этом?
Такое легковерие пристало бы больше нам, слабым женщинам, чем мудрому полу,
который создан богом для того, чтобы заниматься политикой. Право, братец,
вас бы уполномочить вести переговоры с Францией. Французы тотчас вас убедили
бы, что берут города исключительно с целью самозащиты.
- Сестра,- презрительно оборвал ее сквайр,- пусть ваши придворные
друзья отвечают за взятые города; вы женщина, и я не стану вас порицать,
ибо, я полагаю, они все же настолько умны, чтобы не доверять секретов бабам.
И он так саркастически рассмеялся, что миссис Вестерн не могла больше
выдержать. Слова брата задели ее за живое (ибо она действительно была хорошо
осведомлена в этих делах и принимала их близко к сердцу), она вспыхнула,
раскричалась, назвала брата шутом и олухом и объявила, что не желает дольше
оставаться у него в доме.
Сквайр, вероятно, никогда не читал Макиавелли, однако был во многих
отношениях тонким политиком. Он строго придерживался мудрых правил, усердно
насаждаемых в политико-перипатетической школе биржи. Он знал настоящую цену
и единственное употребление денег, заключавшееся в том, чтобы копить их.
Равным образом он был хорошо осведомлен в законах о наследстве, о переходе
имения обратно к дарителю и тому подобном, часто высчитывал величину
сестрина состояния и размышлял, достанется ли оно ему или его потомкам. В
сквайре было слишком много благоразумия, чтобы пожертвовать всем этим из-за
пустой размолвки. Увидев, что дело зашло слишком далеко, он начал думать о
примирении; задача была нетрудная, потому что миссис Вестерн очень любила
брата и еще больше - племянницу; хотя она болезненно воспринимала насмешки
над ее знаниями в области политики, которыми очень гордилась, но была
женщина необыкновенно добрая и покладистая.
Вот почему, отправившись первым делом на конюшню и заперев там всех
лошадей, после чего их можно было вывести разве только через окно, сквайр
вернулся потом к сестре; он принялся всячески ее ублажать и задабривать,
взяв назад все, что ей сказал, и утверждая прямо противоположное тому, что
так ее разгневало. Наконец, он призвал себе на помощь красноречие Софьи,
которая, помимо чарующего и подкупающего обращения, имела еще и то
преимущество, что тетка всегда выслушивала ее любезно и благосклонно.
Результатом всего этого было то, что миссис Вестерн добродушно улыбнулась и
сказала:
- Вы настоящий кроат, братец. Но и кроаты на что-нибудь да годны в
армии императрицы-королевы; так и вы не без добрых качеств. Поэтому я
попробую еще раз подписать с вами мирный договор, но только смотрите не
нарушайте его; по крайней мере, раз вы такой превосходный политик, я буду
ожидать, что, подобно французам, вы не нарушите его до тех пор, пока этого
не потребуют ваши интересы.
ГЛАВА III,
содержащая два вызова критикам
Уладив дело с сестрой, как мы видели в предыдущей главе, сквайр хотел,
не откладывая ни минуты, сделать предложение Олверти, так что миссис Вестерн
стоило огромного труда отговорить брата от поездки с этой целью к соседу во
время его болезни.
Мистер Олверти был приглашен отобедать к мистеру Вестерну, но болезнь
помешала ему воспользоваться приглашением. Поэтому, выйдя из-под опеки
медицины, он собрался исполнить свое обещание, как делал это всегда и в
важных делах, и в самых ничтожных.
В промежутке между разговором, приведенным в предыдущей главе, и этим
званым обедом Софья начала догадываться по некоторым неясным намекам,
брошенным теткой, что эта проницательная дама заметила ее неравнодушие к
Джонсу. Она решила воспользоваться предстоящим случаем, чтобы рассеять все
подобные подозрения, и с этой целью начала играть несвойственную ей роль.
Первым делом она постаралась скрыть свою глубокую сердечную грусть под
маской самого беззаветного веселья. Далее, она разговаривала исключительно с
мистером Блайфилом и в течение целого дня ни разу даже не взглянула на
беднягу Джонса.
Сквайр был в таком восторге от дочери, что почти не прикасался к
кушаньям и только то и делал, что кивал и подмигивал сестре в знак своего
одобрения; но та сначала вовсе не была так обрадована, как ее брат, тем, что
видела.
Словом, Софья настолько переиграла свою роль, что заронила было в тетке
некоторые сомнения, и миссис Вестерн начала подозревать тут притворство;
однако, будучи женщиной весьма тонкого ума, скоро объяснила его тонкой
политикой Софьи. Она вспомнила, сколько намеков сделала она племяннице
насчет ее влюбленности, и вообразила, что девушка хочет таким образом
разуверить ее при помощи преувеличенной вежливости - мнение, которое еще
больше подтверждала необыкновенная веселость Софьи, не покидавшая ее в
течение целого дня. Не можем здесь не заметить, что это предположение было
бы более основательно, если бы Софья провела десяток лет в атмосфере
Гровенор-сквера, где молодые дамы научаются удивительно ловко играть той
страстью, которая является делом весьма серьезным в рощах и лесах за сто
миль от Лондона.
По правде говоря, при разоблачении плутовства других очень важно, чтобы
наша собственная хитрость была, если можно так выразиться, настроена в тон с
чужой: подчас самые тонкие мошенники попадают впросак, воображая других
умнее или, лучше сказать, ловчее, чем они есть на самом деле. Так как
замечание это отличается необыкновенной глубиной, то я поясню его такой
сказочкой. Три крестьянина преследовали одного вильтширского вора по улицам
Брентфорда. Самый простоватый из них, увидя вывеску "Вильтширская
гостиница", предложил своим товарищам зайти туда, в уверенности, что они
найдут там своего земляка; другой, поумнее, посмеялся над его простотой; но
третий, самый умный, сказал: "Давайте все-таки зайдем: может быть, он
думает, что нам в голову не придет искать его между земляками". Они вошли и
обшарили весь дом, а вор, которого уже почти нагнали, выиграл, таким
образом, время и скрылся; между тем все эти крестьяне знали, да упустили из
виду, что вор и читать-то не умеет.
Читатель простит мне отступление, в котором сообщается секрет
неоценимой важности: ведь всякий игрок согласится, насколько необходимо
знать в точности приемы противника, чтобы обыграть его. Оно поможет также
понять, почему дурак часто проводит умного и почему искренние движения
простой души обыкновенно истолковываются превратно; но самое существенное
то, что оно объяснит, почему Софье удалось обмануть свою тонкую тетушку.
После обеда общество перешло в сад, и мистер Вестерн, совершенно
убежденный в справедливости предположений сестры, отвел мистера Олверти в
сторону и без обиняков предложил ему женить мистера Блайфила на Софье.
Мистер Олверти был не из тех людей, сердца которых начинают биться
ускоренно при известии о внезапно сваливающихся материальных выгодах. Душа
его была закалена философией, приличествующей мужчине и христианину. Он не
прикидывался, будто стоит выше всех радостей и горя, но в то же время не
расстраивался и не хорохорился при неожиданных оборотах колеса фортуны, при
ее гримасах или улыбках. Поэтому он выслушал предложение мистера Вестерна с
полным наружным спокойствием, нисколько не переменившись в лице. Он сказал,
что союз этот именно такой, какого он искренне желает, после чего принялся
расхваливать достоинства молодой девушки; признал, что предложение очень
выгодно и в материальном отношении, и в заключение, поблагодарив мистера
Вестерна за доброе мнение о его племяннике, сказал, что, если молодые люди
друг другу понравятся, он с большим удовольствием порешит это дело.
Вестерн был немного раздосадован ответом мистера Олверти, не найдя в
нем той теплоты, какой ожидал. А к сомнениям мистера Олверти насчет того,
понравятся ли друг другу молодые люди, отнесся весьма пренебрежительно,
сказав, что родители лучше всех могут судить о подходящих партиях для своих
детей; что со своей стороны он будет требовать совершеннейшей покорности от
дочери, а если какой-нибудь молодчик откажется от такой женки, так, слуга
покорный, он горевать не будет.
Олверти постарался загладить дурное впечатление от своих слов
восторженными похвалами Софье, заявив, что мистер Блайфил, без сомнения, с
радостью примет предложение. Но все было безуспешно: он не мог добиться от
сквайра иного ответа, кроме:
- Больше я - ни слова... Горевать не буду - вот и все.
Слова эти были им повторены, по крайней мере, сотню раз, перед тем как
они расстались.
Олверти слишком хорошо знал своего соседа, для того чтобы на него
обидеться; хотя он порицал строгость, проявляемую некоторыми родителями к
детям в отношении брака, и сам ни за что не стал бы навязывать свою волю
племяннику, но все же с большим удовольствием думал о союзе молодых людей; в
самом деле, кругом раздавалось столько похвал Софье, да и он тоже восхищался
ее незаурядными дарованиями и красотой.
К этому, я полагаю, мы можем прибавить небезразличное отношение к ее
богатству: хотя оно его и не ослепляло, но здравый смысл не позволял ему
также пренебрегать им.
Здесь, невзирая на лай всех критиков на свете, я должен и хочу сделать
отступление касательно истинной мудрости, коей Олверти мог служить таким же
прекрасным примером, как и примером доброты.
Истинная мудрость - что бы ни писал нищий-поэт мистера Хогарта против
богатства и, наперекор всем проповедям богатых, сытых попов, против
удовольствий,- истинная мудрость заключается не в презрении к этим благам.
Обладатель несметного богатства может быть столь же мудр, как и любой
уличный нищий; можно наслаждаться обществом красавицы жены или преданного
друга и быть не менее мудрым, чем какой-нибудь угрюмый папистский затворник,
который убивает все свои общественные стремления и морит голодом брюхо,
усердно бичуя свое седалище.
Правду сказать, истинно мудрый человек скорее прочих достигает
обладания всеми мирскими благами в высочайшей степени: ведь если
умеренность, предписываемая ему мудростью, есть вернейший путь к
благосостоянию, то лишь она одна позволяет нам также вкусить разнообразных
наслаждений. Мудрый человек удовлетворяет каждое свое желание и каждую
страсть, тогда как глупец жертвует всеми страстями ради утоления и насыщения
только одной.
Мне могут возразить, что некоторые мудрецы прославились своей
скаредностью. Я отвечаю: в этом отношении они не были мудрыми. Можно также
сказать, что очень мудрые люди в молодости неумеренно предавались
удовольствиям. Я отвечаю: стало быть, тогда они не были мудры.
Словом, мудрость, наставления которой трудно усваиваются, по мнению
людей, никогда не проходивших ее школы, учит нас лишь чуточку более широкому
применению одной простой общеизвестной истины, которой следуют люди даже
самого низкого происхождения. Истина эта гласит: ничего не покупай по
слишком дорогой цене.
Кто запасается этой истиной, выходя на большой рынок света, и постоянно
мерит ею почести, богатства, удовольствия и другие приятные вещи,
предлагаемые этим рынком, тот - решаюсь я утверждать - человек мудрый и
должен быть признан таковым в светском смысле этого слова; он делает самые
выгодные покупки, так как приобретает любой предмет, в сущности, лишь ценой
небольших хлопот и приносит домой все только что упомянутые мною приятные
вещи, сохраняя в полной неприкосновенности свое здоровье, невинность и
доброе имя,- обычная цена, которую платят за них другие.
Из этой умеренности равным образом извлекает он еще два урока,
окончательно определяющие его характер. Первый: никогда через меру не
восхищаться выгодной покупкой; второй: не падать духом, когда рынок пуст или
когда товары на нем слишком дороги для его кармана.
Пора, однако, вспомнить о предмете моей книги и не злоупотреблять
терпением доброжелательного критика. Поэтому я кончаю настоящую главу.
ГЛАВА IV,
содержащая разные любопытные происшествия
Вернувшись домой, мистер Олверти тотчас же отвел мистера Блайфила в
сторону и после краткого вступления сообщил ему предложение мистера
Вестерна, прибавив, что сам он был бы очень рад этому союзу.
Прелести Софьи не производили ни малейшего впечатления на Блайфила - не
потому, чтобы сердце его уже принадлежало другой, и не потому, чтобы он был
совершенно нечувствителен к красоте или питал отвращение к женщинам,- но
желания его от природы были так умеренны, что с помощью философии или учения
или каким-либо иным способом он легко их обуздывал; а что касается страсти,
о которой мы рассуждали в первой главе настоящей книги, то ее не было и
следов во всем его существе.
Но, несмотря на полное отсутствие в нем этого сложного чувства, для
которого таким подходящим предметом являлись достоинства и красота Софьи, он
был богато наделен другими страстями, которым очень улыбалось состояние
молодой девушки. То были корыстолюбие и честолюбие, делившие между собой
власть над его душой. Не раз подумывал он об обладании этим богатством, как
о чем-то весьма желательном, и даже строил насчет этого некоторые отдаленные
планы; но его молодость, равно как и молодость Софьи, а главное - мысль о
том, что мистер Вестерн может еще жениться и иметь других детей, удерживала
его от чересчур поспешных и смелых шагов в этом направлении.
Это последнее и самое существенное препятствие было теперь в
значительной степени устранено тем, что предложение исходило от самого
мистера Вестерна. Поэтому после очень недолгого колебания Блайфил ответил
мистеру Олверти, что супружество - предмет, о котором он еще не думал, но
что он настолько признателен за его дружескую и отеческую заботливость, что
во всем подчинится его желаниям, лишь бы доставить ему удовольствие.
Олверти был от природы человек пылкий, и теперешняя его степенность
была следствием истинной мудрости и философии, а не флегматического
характера; в молодости он был полон огня и женился на красивой женщине по
любви,- поэтому ему не очень понравился холодный ответ племянника. Он не мог
удержаться от похвал Софье и не выразить некоторого удивления, что сердце
молодого человека может оставаться нечувствительным к действию таких чар,
если только оно не полонено другой женщиной.
Блайфил уверил его, что оно никем не полонено, после чего принялся
рассуждать о любви и браке так мудро и так благочестиво, что замкнул бы рот
человеку и не столь набожному, как его дядя. В конце концов добрый сквайр
остался даже доволен, что его племянник, ничего не возражая против Софьи,
свидетельствовал к ней уважение, служащее в трезвых и добродетельных душах
надежной основой дружбы и любви. И, не сомневаясь, что жених в короткий срок
добьется благорасположения невесты, Олверти считал обеспеченным счастье
обеих сторон в таком удачном и во всех отношениях желательном союзе.
Поэтому, с согласия мистера Блайфила, он на следующее же утро написал
мистеру Вестерну, что племянник с большой благодарностью и радостью
принимает его предложение и готов явиться с визитом к невесте, когда ей
будет угодно принять его.
Вестерн был очень обрадован этим письмом и тотчас же настрочил ответ, в
котором, ни слова не сказав дочери, назначил сватовство в тот же день.
Отправив послание, он тотчас пошел разыскивать сестру, которую застал
за чтением и разъяснением "Газеты" священнику Саплу. Эти объяснения сквайр
принужден был выслушивать целые четверть часа, с великим трудом сдерживая
свою природную стремительность, прежде чем ему позволено было заговорить.
Наконец, воспользовавшись минутой молчания, он объявил сестре, что у него к
ней очень важное дело, на что та ответила:
- Я вся к вашим услугам, братец. Дела наши на севере идут так хорошо,
что я, кажется, плясать готова.
После ухода священника Вестерн рассказал сестре все случившееся и
попросил ее передать это Софье, за что миссис Вестерн взялась охотно и
весело; впрочем, может быть, именно благоприятное положение дел на севере,
от которого она пришла в такой восторг, избавило сквайра от всяких замечаний
насчет его образа действий, несомненно несколько стремительного и бурного.
ГЛАВА V,
в которой сообщается о том, что произошло между Софьей и ее теткой
Софья читала в своей комнате, когда тетка вошла к ней. Увидя миссис
Вестерн, она так стремительно захлопнула книгу, что почтенная дама не могла
удержаться от вопроса; что это за книга, которую она так боится показать?
- Смею вас уверить, сударыня,- отвечала Софья,- я нисколько не боюсь и
не стыжусь показать ее. Это произведение одной молодой светской дамы,
здравый смысл которой, мне кажется, делает честь ее полу, а доброе сердце -
человеческой природе вообще.
Миссис Вестерн взяла книгу и тотчас же бросила ее со словами;
- Да, эта дама из прекрасной семьи, но ее что-то мало видно в свете. Я
не читала этой книги, потому что лучшие судьи говорят, что в ней немного
хорошего.
- Не смею, сударыня, оспаривать мнение лучших людей,- отвечала Софья,-
но, мне кажется, в ней есть глубокое понимание человеческой природы; многие
места так трогательны и чувствительны, что я не раз плакала, читая ее.
- Так ты любишь поплакать? - спросила тетка.
- Я люблю нежные чувства,- отвечала племянница,- и охотно готова
платить за них слезами.
- Хорошо,- сказала тетка,- а покажи мне, что ты читала, когда я вошла:
должно быть, что-нибудь трогательное, что-нибудь о любви? Ты краснеешь,
дорогая Софья! Ах, друг мой, тебе следовало бы почитать книги, которые
научили бы тебя немножко лицемерить, научили бы искусству лучше скрывать
свои мысли.
- Мне кажется, сударыня,- отвечала Софья,- у меня нет таких мыслей,
которых надо стыдиться.
- Стыдиться! - воскликнула тетка.- Нет, я не думаю, чтобы тебе надо
было стыдиться своих мыслей. Но все-таки, друг мой, ты только что покраснела
при слове "любовь". Поверь, милая Софья, все твои мысли передо мной - как на
ладони, все равно что движения нашей армии перед французами задолго до их
осуществления. Неужели, душа моя, ты думаешь, что если тебе удалось провести
отца, то удастся провести также и меня? Неужели ты воображаешь, что я не
отгадала причины твоего преувеличенного внимания к мистеру Блайфилу на
вчерашнем обеде? Нет, я довольно видела свет, ты меня не обманешь. Полно, не
красней! Уверяю тебя, нечего стыдиться этой страсти. Я ее вполне одобряю и
уже склонила отца на твою сторону. Я забочусь единственно о влечении твоего
сердца и всегда готова прийти тебе на помощь, хотя бы для этого пришлось
пожертвовать более высокими расчетами. Знаешь, у меня есть новость, которая
порадует тебя до глубины души. Доверь мне свои сокровенные мысли, и я
ручаюсь тебе, что все твои заветные желания будут исполнены.
- Право, сударыня,- отвечала Софья с крайне растерянным видом,- я не
знаю, что вам сказать... В чем вы меня подозреваете?
- Ни в чем непристойном,- успокоила ее миссис Вестерн.- Помни, ты
говоришь с женщиной, с теткой, и, надеюсь, ты веришь, что - с другом. Помни,
ты мне откроешь лишь то, что мне уже известно и что я ясно вчера разглядела,
несмотря на твое искуснейшее притворство, которое обмануло бы каждого, кто
не знает в совершенстве свет. Помни, наконец, что твое чувство я вполне
одобряю.
- Право, сударыня,- пролепетала Софья,- вы нападаете так врасплох, так
внезапно... Разумеется, сударыня, я не слепая... и, конечно, если это
проступок - видеть все человеческие совершенства, собранные в одном лице...
Но возможно ли, чтобы отец и вы, сударыня, смотрели моими глазами?
- Повторяю,- отвечала тетка,- мы тебя вполне одобряем, и твой отец
назначил тебе принять жениха не дальше как сегодня вечером.
- Отец... сегодня вечером?! - воскликнула Софья, и краска сбежала с ее
лица.
- Да, друг мой, сегодня вечером,- продолжала тетка.- Ты ведь знаешь
стремительность моего брата. Я рассказала ему о твоем чувстве, которое в
первый раз заметила в тот вечер, когда ты упала в обморок на поляне, во
время прогулки. Я видела это чувство и в твоем обмороке, и после того, как
ты очнулась, а также в тот вечер за ужином и на другое утро за завтраком (я,
милая, все-таки знаю свет). Я рассказала об этом брату, и, представь, он в
ту же минуту хотел сделать предложение Олверти. Он сделал его вчера, Олверти
согласился (разумеется, с радостью согласился), и сегодня вечером, повторяю,
тебе надо получше принарядиться.
- Сегодня вечером! - воскликнула Софья.- Вы меня пугаете, милая
тетушка! Я, кажется, лишусь чувств.
- Ничего, душечка,- отвечала тетка,- скоро придешь в себя: он, надо
отдать ему справедливость, очаровательный молодой человек.
- Да,- сказала Софья,- я не знаю никого лучше его. Такой храбрый и при
этом такой кроткий, такой остроумный и никого не задевает; такой
обходительный, такой вежливый, такой любезный и так хорош собой! Какое может
иметь значение его низкое происхождение по сравнению с такими качествами!
- Низкое происхождение? Что ты хочешь этим сказать? - удивилась тетка.-
Мистер Блайфил низкого происхождения!
Софья побледнела как полотно при этом имени и едва слышным голосом
повторила его.
- Мистер Блайфил... ну да, мистер Блайфил, а то о ком же мы говорим? -
с удивлением сказала тетка.
- Боже мой! -воскликнула Софья, чуть не лишаясь чувств.- Я думала о
мистере Джонсе. Кто же, кроме него, заслуживает...
- Теперь ты меня пугаешь,- перебила ее тетка.- Неужели мистер Джонс, а
не мистер Блайфил избранник твоего сердца?
- Мистер Блайфил! - повторила Софья.- Не может быть, чтобы вы говорили
это серьезно, иначе я несчастнейшая женщина на свете!
Несколько минут миссис Вестерн стояла онемелая, со сверкающими от
бешенства глазами. Наконец, собрав всю силу своего голоса, прогремела,
отчеканивая каждое слово:
- Мыслимое ли это дело! Ты способна думать о том, чтобы опозорить твою
семью союзом с незаконнорожденным? Разве может кровь Вестернов потерпеть
такое осквернение?! Если у тебя не хватает здравого смысла обуздать такие
чудовищные наклонности, так, я думала, хоть фамильная гордость побудит тебя
не давать воли столь низкой страсти! Еще меньше я допускала, что у тебя
достанет смелости признаться в ней мне!
- Сударыня,- отвечала дрожащая Софья,- вы сами вырвали у меня это
признание. Не помню, чтобы я когда-нибудь и кому-нибудь говорила с
одобрением о мистере Джонсе; не сказала бы и теперь, если бы не вообразила,
что вы одобряете мою любовь. Каково бы ни было мое мнение об этом несчастном
молодом человеке, я намеревалась унести его с собой в могилу - единственное
место, в котором я могу теперь найти покой.
С этими словами она упала в кресло, заливаясь слезами, и в своем
безмолвном, невыразимом словами горе представляла зрелище, способное тронуть
самое каменное сердце.
Но эта глубокая скорбь не пробудила в тетке никакого сочувствия.
Напротив, она еще пуще рассвирепела.
- Да я скорее провожу тебя в могилу,- запальчиво вскричала она,- чем
потерплю, чтобы ты опозорила себя и свою семью такой партией! Господи, могла
ли я когда-нибудь подумать, что доживу до признания родной племянницы в
любви к такому человеку? Вы первая - да, мисс Вестерн, вы первая из нашей
семьи, которой взбрела в голову такая унизительная мысль! Род наш всегда
отличался благоразумием своей женской половины... - И миссис Вестерн
говорила без умолку целых четверть часа, пока, скорее надсадивши голос, чем
утолив свое бешенство, не заключила угрозой, что сейчас же пойдет к брату и
расскажет ему все.
Тогда Софья бросилась к ее ногам и, схватив за руку, со слезами начала
просить ее сохранить в тайне вырвавшееся нечаянно признание; она говорила о
крутом нраве отца и клятвенно уверяла, что никакая страсть не заставит ее
сделать что-нибудь ему неугодное.
Миссис Вестерн с минуту смотрела на нее молча, потом, собравшись с
мыслями, сказала, что скроет тайну от брата только при одном условии:
именно, если Софья пообещает принять мистера Блайфила сегодня вечером как
жениха и смотреть на него как на будущего мужа.
Бедная Софья была слишком во власти тетки, чтобы решительно отказать ей
в чем-нибудь. Ей пришлось пообещать, что она выйдет к мистеру Блайфилу и
будет с ним любезна, насколько это в ее силах, но она просила тетку не
торопить свадьбу, сказав, что мистер Блайфил ей совсем не по сердцу и она
надеется упросить отца не делать ее несчастнейшей из женщин.
На это миссис Вестерн отвечала ей, что свадьба - дело окончательно
решенное, которого ничто не может и не должно расстроить.
- Должна признаться,- сказала она,- я сначала смотрела на этот брак как
на вещь несущественную, и даже, пожалуй, у меня были на этот счет кое-какие
сомнения, которые, однако, рассеялись при мысли, что это вполне отвечает
твоим собственным желаниям; теперь же я вижу в нем самую настоятельную
необходимость и, насколько от меня зависит, не позволю терять ни одной
минуты даром.
- По крайней мере, я вправе ожидать, сударыня,- возразила Софья,- что
вы и отец будете настолько добры и дадите мне отсрочку. Ведь надо же мне
время, чтобы преодолеть мое отвращение к этому господину.
Тетка на это отвечала, что она слишком хорошо знает свет и на эту
удочку не попадется; напротив, так как ей известно теперь, что другой
человек пользуется расположением племянницы, то она постарается убедить
мистера Вестерна всячески поторопиться со свадьбой.
- Плохая была бы тактика,- прибавила она,- затягивать осаду, когда
неприятельская армия под носом и каждую минуту он может снять ее. Нет, нет,
Софи, если уж ты поддалась безрассудной страсти, которую не можешь
удовлетворить без ущерба для своей чести, то я должна принять все меры,
чтобы избавить нашу семью от заботы беречь твою честь,- ибо, когда ты
выйдешь замуж, все это будет касаться только твоего мужа. Надеюсь, душа моя,
ты будешь достаточно благоразумна, чтобы вести себя прилично; а если нет, то
замужество спасало многих женщин от гибели.
Софья хорошо поняла, на что намекала тетка, но не сочла нужным отвечать
ей. Так или иначе, она решила выйти к мистеру Блайфилу и быть с ним как
можно любезнее, ибо только при этом условии тетка давала ей обещание хранить
тайну ее любви, которая была так несчастливо раскрыта скорее злой судьбой
Софьи, чем каким-нибудь тонким ходом миссис Вестерн.
ГЛАВА VI,
содержащая разговор Софьи с миссис Гонорой, который немного умерит
волнение доброго читателя, если он расчувствовался под влиянием только что
описанной сцены
Получив от племянницы упомянутое обещание, миссис Вестерн ушла, и
тотчас же вслед за ней явилась миссис Гонора. Она сидела за работой в
соседней комнате, и какая-то чересчур громкая фраза в разговоре миссис
Вестерн с Софьей привлекла ее к замочной скважине, от которой она уже не
отрывалась до самого конца разговора. Войдя в комнату, она застала Софью
стоящей неподвижно, со струившимися по лицу слезами. Тогда миссис Гонора
немедленно вызвала приличное количество слез на свои глаза и спросила:
- Боже милостивый, что с вами, дорогая барышня?
- Ничего,- сквозь слезы отвечала Софья.
- Ничего?.. Нет, милая барышня, вы мне этого не говорите,- продолжала
Гонора,- на вас лица нет! И у вашей милости был такой разговор с мадам
Вестерн...
- Не раздражай меня! - перебила ее Софья.- Говорю тебе, что ничего
особенного. Боже мой, зачем я на свет родилась!
- Нет, сударыня,- продолжала Гонора,- ни за что не поверю, чтобы ваша
милость могли так убиваться из-за пустяков. Конечно, я простая служанка, но,
верьте слову, я всегда была предана вашей милости и, верьте слову, жизни бы
не пожалела ради вашей милости.
- Нет, милая Гонора,- сказала Софья,- ты ничем мне не можешь помочь. Я
погибла безвозвратно.
- Боже упаси! - воскликнула горничная.- Но пусть даже я не могу ничем
вам помочь, все-таки прошу вас, барышня, расскажите мне, что случилось,на
душе будет легче, когда узнаю. Пожалуйста, расскажите, дорогая барышня!
- Батюшка хочет выдать меня за человека, которого я презираю и
ненавижу,- отвечала Софья.
- Вот беда-то! Кто же этот негодник? - спросила Гонора.- Уж верно,
дурной человек, если ваша милость презирает его.
- Самое имя его мне противно,- отвечала Софья.- Ты скоро его узнаешь.
Сказать правду, Гонора уже знала, о ком идет речь, и потому не стала
надоедать расспросами.
- Не смею давать совета вашей милости,- проговорила она,- ваша милость
знает, что делать, лучше, чем я, простая служанка; только меня, ей-богу,
никакой отец в Англии не выдал бы замуж против воли. И, верьте слову, сквайр
такой добрый, что если б только он узнал, как ваша милость презирает и
ненавидит кавалера, так, верьте слову, не пожелал бы выдать вас за него. И
если б ваша милость разрешили мне сказать об этом барину... оно, конечно,
было бы пристойнее вашей милости самой поговорить с ним; но уж если ваша
милость не хочет язык марать его грязным именем...
- Ты ошибаешься, Гонора,- прервала ее Софья,- батюшка порешил дело, не
сочтя нужным даже сказать мне об этом.
- Стыда у него нет! - сказала Гонора.- Ведь вам с ним жить, а не
барину. Бывает, что и пригожий человек, а не всякой женщине нравится.
Поверьте, барин никогда не сделал бы этого по своему почину. Лучше бы иным
не соваться не в свои дела; небось им бы самим не понравилось, если б кто
вздумал им так услужить;...
