Виктор Мари Гюго. Отверженные (Часть 1,2)
страница №22
... дворцов и хижин,начиная с Гекубы и кончая бабушкой из старых сказок.
В этой обители, быть может, чаще, чем где бы то ни было, слышались те
детские "словечки", в которых так много очарования и которые заставляют нас
задумчиво улыбаться. Именно в этих четырех мрачных стенах однажды пятилетняя
девочка воскликнула: "Матушка! Одна старшая только что сказала, что мне
осталось пробыть здесь только девять лет и десять месяцев. Какое счастье!"
Здесь же произошел следующий памятный разговор:
Мать-изборщица. О чем ты плачешь, дитя мое?
Шестилетняя девочка (рыдая). Я сказала Алисе, что знаю урок по истории
Франции. А она говорит, что я не знаю, хотя я знаю!
Алиса (девяти лет). Нет, не знает.
Мать-изборщица. Как же так, дитя мое?
Алиса. Она велела мне открыть книгу где попало и задать ей оттуда любой
вопрос и сказала, что ответит на него.
- Ну и что же?
- И не ответила.
- Постой! А о чем ты ее спросила?
- Я открыла книгу где попало, как она сама велела, и задала ей первый
вопрос, который мне попался на глаза.
- Какой же это был вопрос?
- Вот какой: Что же произошло потом?
Там же было сделано глубокомысленное замечание по поводу довольно
прожорливого попугая, принадлежавшего одной монастырской постоялице:
"Ну не душка ли он? Склевывает верх тартинки, как человек!"
На одной из плит найдена была исповедь, заранее записанная для памяти
семилетней грешницей;
"Отец мой, я грешна в скупости.
Отец мой, я грешна в прелюбодеянии.
Отец мой, я грешна в том, что смотрела на мужчин".
На дерновой скамейке розовый ротик шестилетней девочки пролепетал
сказку, которой внимало голубоглазое дитя лет четырех-пяти:
"Жили-были три петушка; в их стране росло много-много цветов. Они
сорвали цветочки и спрятали в свои кармашки. А потом сорвали листики и
спрятали их в игрушки. В той стране жил волк; и там был большой лес; и волк
жил в лесу; и он съел петушков".
А вот другое произведение:
"Раз как ударят палкой!
Это Полишинель дал по голове кошке.
Ей было совсем не приятно, ей было больно.
Тогда одна дама посадила Полишинеля в тюрьму".
Там же бездомная девочка-найденыш, которую воспитывали в монастыре из
милости, произнесла трогательные, душераздирающие слова. Она слышала, как
другие девочки говорят о своих матерях, и прошептала, сидя в своем углу:
"А когда я родилась, моей мамы со мной не было!"
В монастыре жила толстая сестра-привратница, которая постоянно сновала
по коридорам со связкой ключей. Звали ее сестра Агата. Старшие-то есть те,
которым было больше десяти лет, - прозвали ее "Агата-ключ".
В трапезную, большую продолговатую четырехугольную комнату, свет
проникал лишь из крытой, с резными арками галереи, приходившейся вровень с
садом. Это была мрачная, сырая и, как говорили дети, полная зверей комната.
Все близлежащие помещения наградили ее своей долей насекомых. Каждому углу
трапезной воспитанницы дали свое выразительное название. Был угол Пауков,
угол Гусениц, угол Мокриц и угол Сверчков. Угол Сверчков был рядом с кухней,
и его особенно чтили. Там было теплее. От трапезной прозвища перешли к
пансиону; как некогда в коллеже Мазарини, их носили четыре землячества.
Каждая воспитанница принадлежала к одному из четырех землячеств, в
зависимости от того, в каком углу она сидела за трапезой. Однажды посетивший
монастырь архиепископ заметил входившую в класс хорошенькую, румяную девочку
с чудными белокурыми волосами; он спросил у другой воспитанницы,
очаровательной брюнеточки со свежими щечками, стоявшей возле него:
- Кто эта девочка?
- Это паук, ваше высокопреосвященство.
- Вот оно что! А вон та?
- Сверчок.
- А эта?
- Гусеница.
- Вот как! Ну, а ты?
- А я мокрица, ваше высокопреосвященство.
У каждого закрытого пансиона есть свои особенности. В начале этого
столетия Экуан был одним из тех суровых и почти священных мест, где в
уединении протекало детство пансионерок. В Экуане в День святых даров перед
крестным ходом их делили на "дев" и на "цветочниц". Там были также
"балдахинщицы" и "кадильщицы"; первые несли кисти от балдахина, вторые
кадили, шествуя перед чашей со святыми дарами. Цветы, разумеется, несли
"цветочницы". Впереди выступали четыре "девы". Утром этого торжественного
дня нередко можно было слышать в спальной такой вопрос:
- А кто у нас дева?
Госпожа Кампан приводит следующие слова "младшей", семилетней
воспитанницы, обращенные к "старшей", шестнадцатилетней, возглавлявшей
процессию, тогда как младшая шла сзади: "Так ты же дева, а я нет".
Глава пятая. РАЗВЛЕЧЕНИЯ
Над дверью трапезной крупными черными буквами была написана молитва,
называемая воспитанницами "Беленькое отченаш" и обладавшая свойством вводить
людей прямо в рай:
"Миленькое беленькое отченаш, господь его сотворил, господь его
говорил, господь его в рай посадил. Вечером, как я спать ложилась, у постели
трех ангелов находила, одного в изножье, двух в изголовье, пресвятую деву
Марию посредине. Пресвятая дева приказывала мне ложиться, ничего не
страшиться. Отец мой - господь, мать - богородица, братья - три апостола,
сестрицы - три пречистые девы. Сорочка младенца Христа тело мое прикрывает,
святой Маргариты крестик грудь мою осеняет. Идет госпожа наша матерь божия в
поля, о сыне рыдает, святого Иоанна встречает. "Святой Иоанн, откуда идешь?"
- "От Аvе salus {Вечерня (лат.).} иду". - "А не видал ли ты милосердного
бога? Не там ли он?" - "Он на дереве крестовом, руки-ноги пригвождены, малый
венчик терний белых на челе". Кто молитву эту скажет трижды ввечеру, трижды
поутру, будет в раю".
В 1827 году эта своеобразная молитва исчезла под тройным слоем
известки. А в наши дни изглаживается ее след и из памяти молодых девушек тех
времен, ныне уже старух.
Большое распятие на стене довершало украшение трапезной, единственная
дверь которой, как мы уже, кажется, упоминали, выходила в сад. Два узких
стола, с двумя деревянными скамьями по бокам, тянулись во всю длину
трапезной. Стены были белые, столы черные; только эти два траурных цвета и
чередовались в монастыре. Еда была неприхотливая, даже детей кормили скудно.
Подавалось одно блюдо: мясо с овощами или соленая рыба - вот и все яства. Но
и эти грубые дежурные блюда, предназначенные только для пансионерок,
составляли исключение в монастырской пище. Дети ели молча, под присмотром
сменявшейся еженедельно монахини, которая время от времени со стуком
открывала и закрывала деревянный ларец в форме книги, если муха, нарушая
устав, осмеливалась летать и жужжать. Тишина была приправлена чтением вслух
житий святых с небольшой кафедры под распятием. Чтицей была дежурившая в эту
неделю взрослая воспитанница. На голом столе стояли муравленые миски, в
которых воспитанницы сами мыли чашки и тарелки, а иногда бросали туда же
остатки пищи, жесткое мясо или тухлую рыбу; за это полагалось наказание.
Миски назывались "круговыми чашами".
Девочка, нарушившая молчание, должна была сделать "крест языком". Где?
На полу. Она лизала пол. Прах, это завершение всех земных радостей, призван
был карать бедные розовые лепесточки за то, что они шелестели.
В монастыре хранилась книга, которую печатали только в одном экземпляре
и которую запрещалось читать. Это был устав св. Бенедикта. Ничей
непосвященный взор не смел касаться этой тайны. Nemo regulas, seu
constitutiones nostras, externis communicabit {Никто не будет сообщать наших
правил или установлений посторонним (лат.).}.
Однажды воспитанницам удалось похитить эту книгу, и они с жадностью
принялись читать ее. Но страх быть застигнутыми на месте преступления часто
заставлял их захлопывать книгу и прерывать чтение. Эта чрезвычайно
рискованная затея доставила им не очень большое удовольствие. Несколько
туманных страниц "о грехах отроков" - вот что показалось им "самым
интересным".
Они играли в аллее сада, обсаженной чахлыми фруктовыми деревьями.
Несмотря на надзор и на строгость наказаний, им удавалось, когда ветер
раскачивал деревья, украдкой поднять упавшее недозрелое яблоко, гнилой
абрикос или червивую сливу. Пусть вместо меня говорит письмо, лежащее передо
мной, - письмо, написанное двадцать пять лет тому назад бывшей пансионеркой,
ныне герцогиней, одной из самых элегантных женщин Парижа. Привожу текст
письма дословно: "Грушу или яблоко стараешься спрятать как можно лучше.
Когда перед ужином поднимаешься наверх, чтобы положить на кровать покрывало,
то засовываешь их поглубже под подушку и вечером съедаешь лежа в кровати, а
если это не удается, то съедаешь в ретираде". Это было одним из самых острых
наслаждений воспитанниц.
Однажды, - произошло это опять-таки в одно из посещений монастыря
архиепископом, - молодая девушка, мадмуазель Бушар, приходившаяся сродни
Монморанси, держала пари, что попросит у него отпуск на один день, -
поблажка, совершенно немыслимая в такой строгой общине. Пари было принято,
но ни та, ни другая сторона не верили в возможность успеха. И вот, когда
архиепископ проходил мимо воспитанниц, мадмуазель Бушар, к неописуемому
ужасу товарок, вышла из ряда и сказала: "Ваше высокопреосвященство!
Отпустите меня на один день!" Мадмуазель Бушар была цветущая, статная
девушка, с прелестным румяным личиком. Де Келен улыбнулся. "Как, милое дитя,
всего на один день? - спросил он. - На три, если вам угодно! Я даю вам три
дня!" Настоятельница ничего не могла поделать, - ведь это сказал
архиепископ. Скандальное происшествие для монастыря, но что за радость для
воспитанниц! Судите сами, каково было впечатление!
Однако угрюмый монастырь не был так наглухо замурован, чтобы мир
страстей, бурливший за его стенами, чтобы драмы и даже романы не проникали
туда. В доказательство мы приведем, рассказав его вкратце, одно истинное
происшествие, не имеющее, впрочем, само по себе никакого касательства к
нашему повествованию и никак с ним не связанное. Мы упомянем о нем лишь для
того, чтобы дать читателю более полное представление о монастыре.
Итак, приблизительно в это же время в обители проживала таинственная
особа, к которой, хотя она и не была монахиней, все относились с глубоким
почтением и которую все величали "госпожа Альбертина". О ней было известно
лишь, что она потеряла рассудок и что в свете ее считали умершей. Говорили,
что вся эта история имела своей подоплекой денежные соображения, связанные с
устройством блестящей партии.
Эта женщина, едва достигшая тридцати лет, была довольно красивая
брюнетка с темными большими глазами и затуманенным взором. Видела ли она
что-нибудь? Сомнительно. Она скорее скользила, чем ходила; она никогда не
говорила; нельзя было даже с уверенностью сказать, что она дышит. Ее ноздри
были сжаты и мертвенно бледны, как у покойницы. Прикасаясь к ее руке, вы
словно касались снега. Она отличалась грацией призрака. Когда она
появлялась, веяло холодом. Как-то видя, как она проскользнула мимо, одна
монахиня сказала другой: "Ее считают мертвой". - "А может, она и вправду
мертвая", - ответила ей та.
О г-же Альбертине ходило множество рассказов. Она непрерывно возбуждала
любопытство воспитанниц. В часовне были хоры, прозванные "бычий глаз". И вот
на этих-то хорах, где единственным источником света было круглое окно -
"бычий глаз", и отстаивала службы г-жа Альбертина. По обыкновению она
находилась там в одиночестве, так как с хоров, расположенных в верхней части
храма, можно увидеть проповедника или священника, совершающего богослужение,
а монахиням это возбранялось. Однажды с амвона проповедовал молодой
священник знатного рода, герцог де Роган, пэр Франции, командир красных
мушкетеров в 1815 году, когда он еще именовался принцем Леонским,
впоследствии кардинал и архиепископ Безансонский, в Безансоне он и скончался
в 1830 году. В этот день герцог де Роган в первый раз говорил проповедь в
монастыре Малый Пикпюс. Г-жа Альбертина обычно держалась во время
богослужений и проповедей спокойно и стояла не шевелясь. В этот же день,
увидев герцога де Рогана, она слегка выпрямилась и в полной тишине громко
произнесла: "Вот как? Огюст?" Все в изумлении повернули головы, проповедник
поднял глаза, но г-жа Альбертина вновь впала в обычную свою оцепенелость.
Дуновение внешнего мира, отблеск жизни на мгновение осветил это угасшее,
неподвижное лицо, затем все исчезло, и безумная вновь превратилась в труп.
Однако эти два слова развязали языки многим, кто только способен был
болтать в монастыре. Чего-чего только не таило в себе это восклицание: "Вот
как? Огюст?"! Чего только оно не скрывало! Герцога де Рогана действительно
звали Огюст. Было ясно, что г-жа Альбертина принадлежала к самому избранному
обществу, раз она знала г-на де Рогана; что она сама занимала высокое
положение, раз о таком вельможе говорила так фамильярно; что, возможно, она
была его родственницей и, наверное, достаточно близкой, раз ей было известно
его имя.
Две весьма суровые герцогини, де Шуазель и де Серан, часто посещали
общину - они имели туда свободный доступ, по всей вероятности, в силу
привилегии Magnates mulieres {Знатных дам (лат ).} и нагоняли на воспитанниц
неодолимый страх. Когда эти две старухи проходили мимо, то бедные девушки
дрожали и опускали глаза.
Герцог де Роган, сам того не подозревая, являлся центром внимания
воспитанниц. В ту пору он, находясь в ожидании епископского сана, был
назначен главным викарием при архиепископе Парижском. У него была привычка
петь на клиросе во время богослужения в монастыре Малый Пикпюс. Ни одна из
молодых затворниц не могла видеть его сквозь саржевый занавес, но он обладал
мягким, довольно высоким голосом, который они научились узнавать и
различать. Когда-то он был мушкетером; говорили, что он очень следит за
своей внешностью и отлично причесан, что его великолепные каштановые волосы
чудными завитками обрамляют его лоб, что подпоясан он дивным широким
муаровым поясом и что его черная сутана - изящнейшего покроя. Он сильно
занимал воображение всех этих шестнадцатилетних девушек.
Ни один звук из внешнего мира не проникал в монастырь. Тем не менее
выпал год, когда до монастыря долетели звуки флейты. Это было настоящее
событие, и тогдашние пансионерки до сих пор помнят о нем.
Кто-то по соседству играл на флейте. Флейтист исполнял всегда одну и ту
же арию, теперь уже почти забытую: "О Зетюльбе, приди царить в душе моей!",
и ее можно было услышать два-три раза в день.
Девушки часами слушали эту арию, матери-изборщицы впали в отчаяние,
юные умы работали, наказания так и сыпались. Это продолжалось несколько
месяцев. Все воспитанницы в большей или меньшей степени были влюблены в
неведомого музыканта. Каждая воображала себя этой "Зетюльбе". Звуки флейты
доносились со стороны Прямой стены. Пансионерки отдали бы все, пошли бы на
все, рискнули бы всем, лишь бы увидеть "молодого человека", наглядеться на
того, кто так восхитительно играет на флейте и, сам того не ведая, играет на
струнах их сердец. Нашлись воспитанницы, которые, проскользнув через черный
ход, взобрались на четвертый этаж, надеясь через оконце, выходящее на Прямую
стену, увидеть хоть что-нибудь. Напрасно! Одна даже, подняв руку над головой
и просунув ее сквозь решетку, стала махать белым платком. Две оказались еще
смелее. Они придумали способ взобраться на крышу, не побоялись это сделать и
увидели, наконец, "молодого человека". Это был старый, слепой, разорившийся
дворянин-эмигрант, от скуки игравший на флейте в своей мансарде.
Глава шестая. МАЛЫЙ МОНАСТЫРЬ
В ограде Малого Пикпюса было три совершенно отдельных здания: большой
монастырь, населенный монахинями, пансион, где помещались воспитанницы, и,
наконец, так называемый малый монастырь. Это был особый флигель, с садом,
где жили одной семьей старые монахини, живые обломки монастырей,
уничтоженных революцией: пестрая смесь инокинь, черных, серых и белых,
разных орденов и разного толка. Это был, если позволительно употребить
подобное выражение, лоскутный монастырь.
Со времен Империи этим бедным, рассеянным по всей стране и лишенным
права женщинам дозволено было приютиться здесь, под крылышком бенедиктиток-
бернардинок. Правительство выдавало им пособие; монахини Малого Пикпюса с
готовностью приняли их. То было причудливейшее смешение. Каждая гостья
соблюдала свой устав. Иногда воспитанницам разрешали в виде развлечения
посещать их; вот почему многие юные головки навсегда запомнили св. Василию,
св. Схоластику и св. Якобу.
Одна из таких пришлых монахинь оказалась почти дома. Это была монахиня
из Сент-Ор, единственная, которая пережила свой орден. Бывший монастырь
сестер Сент-Ор занимал в начале XVIII века то самое здание Малого Пикпюса,
которое впоследствии перешло к бенедиктинкам конгрегации Мартина Верга.
Старая монахиня, слишком бедная, чтобы носить роскошную одежду своего ордена
- белое платье с пурпуровым наплечьем, благоговейно возложила ее на
маленький манекен, который она охотно показывала, и завещала ее монастырю. В
1824 году от этого ордена оставалась лишь одна монахиня; ныне остался один
манекен.
Кроме этих досточтимых сестер, светские пожилые женщины вроде г-жи
Альбертины тоже получили от настоятельницы разрешение поселиться на покое в
малом монастыре. К их числу принадлежали г-жа де Бофор д'Отпуль и маркиза
Дюфрен. Была там еще одна обитательница, известная только тем, что она
необыкновенно громко сморкалась.
Около 1820 или 1821 года г-жа Жанлис просила разрешения поселиться в
монастыре. Она издавала в то время небольшой периодический сборник под
названием "Неустрашимый". За нее ходатайствовал герцог Орлеанский. Великое
смятение в улье! Матери-изборщицы затрепетали. Г-жа де Жанлис писала романы!
Но она же заявила, что ненавидит их, и притом она переживала тот период,
когда ее обуяло свирепое благочестие. С помощью божьей, а также герцогской,
она поселилась в монастыре. Но месяцев через шесть или через семь покинула
его под тем предлогом, что в саду нет тени. Монахини были в восторге. Хотя
она была уже очень стара, но она все еще играла на арфе, и играла чудесно.
Покидая монастырь, она оставила память о себе в той келье, где она
жила. Г-жа де Жанлис была суеверкой и латинисткой. Эти два слова довольно
точно рисуют ее портрет. Несколько лет тому назад еще можно было видеть в
небольшом шкафчике, где она обыкновенно хранила деньги и драгоценности,
наклеенную внутри записочку со стихами, написанными ее рукой красными
чернилами на желтой бумаге. Эти пять латинских стихотворных строк, по ее
мнению, обладали свойством отпугивать воров:
Imparibus mentis pendent tria corpora ramis:
Dismas et Gesmas, media est divina potestas;
Alta petit Dismas, infelix, infima, Gesmas.
Nos et res nostras conservet summa potestas.
Hos versus dicas, ne tu furto tua perdas {*}.
{* Неравные по заслугам, висят на крестах три тела: Дисмас и Гесмас, а
посредине царь небесный; ввысь стремится Дисмас, а несчастный Гесмас - вниз.
Нас и наше имущество да сохранит всевышний. Говори эти стихи, чтобы у тебя
не украли твоего добра (лат.).}
Эти вирши на латыни VI века вызывают вопрос: как же звали двух распятых
на Голгофе разбойников - Димас и Гестас, как принято думать, или же Дисмас и
Гесмас? Это правописание могло бы опровергнуть все притязания виконта
Гестаса в прошлом столетии на происхождение от нераскаявшегося разбойника.
Впрочем, в полезное свойство, приписываемое этим стихам, орден госпитальерок
твердо верит.
Монастырская церковь, построенная так, что она отделяла, как настоящий
крепостной вал, большой монастырь от пансиона, была, само собой разумеется,
общей и для большого монастыря, и для пансиона, и для малого монастыря. В
церковь допускалась и посторонняя публика через проделанный на улицу вход в
лазарет. Но все было расположено таким образом, что ни одна из обитательниц
монастыря не могла видеть прихожан. Вообразите себе церковь, клирос которой,
как бы схваченный и согнутый исполинской рукой, не продолжается, как в
обыкновенных церквах, за престолом, а образует род залы или темной пещеры
направо от священника, совершающего богослужение; вообразите, что зала
скрыта занавесом высотой в семь футов, о котором мы уже упоминали, и что
там, за этим занавесом, на деревянных скамьях, налево скучены монахини-
клирошанки, направо - воспитанницы, а в центре - послушницы и белицы, и вы
получите некоторое представление о том, как монахини Малого Пикпюса
присутствовали при богослужениях. Темная пещера, именуемая клиросом,
сообщалась с монастырем посредством коридора. Свет проникал туда из сада. Во
время служб, на которых, по уставу, монахини обязаны были хранить молчание,
публика узнавала об их присутствии по стуку поднимавшихся и опускавшихся
полочек с нижней стороны сидений, на которые те, кто устал стоять, могли
незаметно опереться.
Глава седьмая. СИЛУЭТЫ ВО МРАКЕ
В течение шести лет, с 1819 и по 1825 год, настоятельницей монастыря
Малый Пикпюс была мадмуазель де Блемер, в монашестве - мать Непорочность.
Происходила она из рода Маргариты Блемер, автора Жития святых ордена св.
Бенедикта. Ее избрали вторично. Это была женщина лет шестидесяти,
приземистая, дородная, с голосом, дребезжащим, точно "надтреснутый горшок",
как говорится в письме, о котором мы уже упоминали выше, впрочем, добрейшая
душа, единственное веселое существо во всем монастыре, за что ее все
обожали.
Мать Непорочность унаследовала качества прабабки Маргариты, этой Дасье
своего ордена. Женщина образованная, начитанная, ученая, книжница,
нашпигованная латынью, напичканная греческим, начиненная еврейским,
своеобразный знаток истории, она была скорее бенедиктинцем, чем
бенедиктинкой.
Помощницей настоятельницы была старая, почти слепая, монахиня-испанка,
мать Синерес.
Наиболее уважаемыми среди матерей-изборщиц были: св. Гонория, казначея;
св. Гертруда, начальница послушниц; мать св. Ангела, ее помощница; мать
Благовещение, заведовавшая ризницей; св. Августина, заведовавшая лазаретом,
единственная злая женщина во всем монастыре; св. Мехтильда (девица Говэн),
совсем еще молодая, обладавшая чудным голосом; мать Святые ангелы (девица
Друэ), уже побывавшая в монастыре сестер Странноприимного ордена и в
монастыре Священных сокровищ, что между Жизором и Маньи; св. Жозеда (девица
Коголлудо); св. Аделаида (девица д'Оверне); мать Милосердие (девица де
Сифуэнтес), которая не в состоянии была вынести строгостей устава; мать
Сострадание (девица де Мильтиер), принятая в общину шестидесяти лет, вопреки
уставу, очень богатая; мать Провидение (девица де Лодиньер); мать Введение
(девица Сигенса), ставшая в 1847 году настоятельницей; наконец св. Селина
(сестра скульптора Черакки), сошедшая с ума, и св. Шанталь (девица де
Сюзон), тоже сошедшая с ума.
К числу самых красивых принадлежала прелестная двадцатитрехлетняя
девушка с острова Бурбон, правнучка кавалера Роз. В миру ее звали бы
мадмуазель Роз, а в монастыре она получила имя - мать Вознесение.
Мать Мехтильда, руководившая пением на клиросе, охотно привлекала в
свой хор пансионерок. Обычно она набирала полную гамму, то есть семь девочек
от десяти до шестнадцати лет включительно, подбирая голоса и рост и
заставляя их петь, выстроившись в ряд, от самой низенькой до самой высокой.
Казалось, перед вами свирель из молодых девушек, род живой флейты Пана,
составленной из ангелов.
Из послушниц больше всего любили св. Ефразию, св. Маргариту, св. Марфу,
впавшую в детство, и св. Михаилу - всех смешил ее длинный нос.
Эти женщины относились к детям кротко. Они были суровы только к себе.
Печи топились лишь в пансионе, а пища воспитанниц, по сравнению с
монашеской, была изысканной. Сверх того - бесконечные попечения о них. Но
если девочка, проходя мимо монахини, заговаривала с ней, монахиня никогда не
отвечала.
Устав молчания привел к тому, что во всем монастыре дар слова отнят был
у существ живых и передан предметам неодушевленным. То гудел церковный
колокол, то звенел бубенчик садовника. Звонкий колокол, помещавшийся около
привратницы и звучавший на весь дом, возвещал при помощи разнообразных
звонов, словно некий акустический телеграф, о событиях повседневной жизни и
призывал в приемную, по мере надобности, ту или иную обитательницу
монастыря. Каждому человеку и каждому предмету был присвоен особый звук. Для
настоятельницы - один и один удар; для ее помощницы - один и два. Шесть и
пять ударов означали: "Время идти в класс", и воспитанницы вместо "идти в
класс" всегда говорили: "идти в шесть-пять". Четыре-четыре - звон для г-жи
де Жанлис. Он звучал очень часто. "Это бесовский звон для бесовки", -
говорили пансионерки, не отличавшиеся снисходительностью. Девятнадцать
ударов возвещали о важном событии: это означало, что распахивалась настежь
"монастырская дверь" - ужасная железная доска, вся ощетиненная засовами,
которая поворачивалась на своих петлях только перед особой архиепископа.
Кроме него и кроме садовника, как мы уже говорили, ни один мужчина не
имел доступа в монастырь. Впрочем, пансионерки видели еще двух мужчин; один
из них - священник, старый и безобразный аббат Банес, которым они могли
любоваться сквозь решетку клироса; другой -учитель рисования, г-н Ансио,
упомянутый в вышеприведенном письме как "ужасно старый горбун Ансьошка".
Отсюда явствует, что мужчины были подобраны тщательно.
Такова была эта любопытная обитель.
Глава восьмая. POST CORDA LAPIDES {x}
{* После сердец - о камнях (лат.).}
Обрисовав внутренний облик монастыря, следует в нескольких словах
описать и его наружный вид. О нем читатель уже имеет некоторое
представление.
Сент-Антуанский монастырь Малый Пикпюс заполнял почти всю площадь
обширной трапеции, образуемой пересечением улицы Полонсо, Прямой стены,
Пикпюс и глухого переулка, носящего на старинных планах название улицы
Омаре. Эти четыре улицы окружали трапецию, подобно рву. Монастырь состоял из
нескольких зданий и сада. Главный корпус здания, взятый в целом, представлял
собою ряд строений смешанного характера, которые с высоты птичьего полета
довольно точно воспроизводили очертания виселицы, положенной наземь плашмя.
Столб виселицы тянулся вдоль того отрезка Прямой стены, который находился
между Пикпюс и Полонсо; перекладину заменял высокий, строгий серый фасад за
решеткой, выходящий на Пикпюс; ворота N 62 помещались в конце этой
перекладины. У середины фасада находились другие, низкие, побелевшие от слоя
пыли и золы, ворота, под сводом которых пауки ткали паутину; эти ворота
отпирались на час или на два по воскресеньям и в тех редких случаях, когда
из обители выносили гроб с умершей монахиней. Это был вход в церковь для
мирян. Угол, образуемый столбом и перекладиной, занимала квадратная зала,
служившая буфетной, которую воспитанницы прозвали "кладовой". В столбе
виселицы помещались кельи матерей, сестер и послушниц. В перекладине -
кухни, трапезная - филиал монастырской, и церковь. Между воротами под N 62 и
углом тупика Омаре находился пансион, который был незаметен снаружи.
Остальную часть трапеции занимал сад, уровень которого был значительно ниже
улицы Полонсо, вследствие чего его стены с внутренней стороны оказывались
еще выше, чем с внешней. В середине сада возвышался холмик; на холмике росла
прекрасная остроконечная конусообразная ель, от которой, словно от навершья
щита, расходились четыре большие аллеи и восемь маленьких, расположенных
попарно между разветвлениями больших так, что, будь этот сад круглым,
геометрический план аллей представлял бы крест, положенный на колесо. Аллеи,
примыкавшие к неправильной линии садовых стен, были разной длины. Их
окаймляли смородинные кусты. В глубине сада от развалин старого монастыря,
помещавшегося на углу Прямой стены, и до здания малого монастыря на углу
Омаре, тянулась аллея тополей. Перед малым монастырем находился так
называемый "малый сад". Прибавьте к этому двор, разные углы, образуемые
внутренними строениями, тюремные стены, а вместо соседства, вместо
перспективы - длинную черную линию крыш, окаймлявшую противоположную сторону
Полонсо, - и вы получите довольно точное представление о том, каков был
сорок пять лет тому назад монастырь бернардинок Малого Пикпюса. Эта обитель
построена на том месте, где с XIV и до XVI века находилось помещение со
знаменитой залой для игры в мяч, прозванное "вертепом одиннадцати тысяч
чертей".
Все эти улицы принадлежали к числу самых старинных в Париже. Названия -
Прямая стена и Омаре - очень давние, улицы, носящие их, еще старше. Тупик
Омаре назывался тупиком Могу; Прямая стена называлась улицей Шиповника, ибо
господь стал растить цветы много раньше, чем человек стал тесать камень.
Глава девятая. СТО ЛЕТ ПОД АПОСТОЛЬНИКОМ
Теперь, когда мы познакомились с тем, что представлял собою монастырь
Малый Пикпюс в прошлом, и осмелились бросить взгляд внутрь этого ревниво
охраняющего свою тайну убежища, да позволит нам читатель еще одно небольшое
отступление, не относящееся к сути этой книги, но характерное и полезное в
том смысле, что оно показывает, с какими своеобразными личностями можно было
встретиться в самой обители.
В малом монастыре жила столетняя старуха, поступившая туда из аббатства
Фонтевро. До революции она принадлежала к светскому обществу. Она часто
рассказывала о г-не Миромениле, хранителе печати при Людовике XVI, и о г-же
Дюпла, супруге председателя суда, с которой была близко знакома. То и дело
произнося эти два имени, она испытывала чувство удовлетворенного тщеславия.
Об аббатстве Фонтевро она рассказывала чудеса: будто оно похоже было на
город и будто в монастыре были проложены улицы.
Она говорила на пикардийском наречии, и это очень забавляло
воспитанниц. Каждый год она торжественно возобновляла свои обеты и, прежде
чем произнести их, говорила священнику: "Святой Франсуа передал свой обет
святому Евсевию, святой Евсевий - святому Прокопию... и т. д., и т. д., а
мой я передаю вам, святой отец". И воспитанницы смеялись исподтишка, или,
вернее, из-под покрывала, милым приглушенным смешком, заставлявшим матерей-
изборщиц хмурить брови.
Иногда столетняя монахиня рассказывала разные истории. Она утверждала,
что во времена ее молодости "бернардинцы не уступали мушкетерам". Ее устами
говорил целый век, но век восемнадцатый. Она рассказывала об обычае "четырех
вин", существовавшем до революции в Шампани и Бургундии. Когда какая-нибудь
знатная особа - маршал Франции, принц, герцог или пэр - проезжала через один
из городов Шампани или Бургундии, то городской совет выходил ее
приветствовать и подносил в четырех серебряных чашах в виде ладьи четыре
сорта вина. На одном кубке красовалась надпись: "Обезьянье вино", на другом
- "Львиное вино", на третьем - "Баранье вино", а на четвертом - "Свиное
вино" Эти четыре надписи обозначали четыре ступени, по которым спускается
пьяница. Первая ступень опьянения веселит, вторая раздражает, третья
оглупляет, наконец, четвертая оскотинивает.
Она хранила у себя в шкафу под ключом какой-то таинственный предмет,
которым очень дорожила. Устав аббатства Фонтевро не воспрещал этого. Она
никому не хотела его показывать. Она запиралась у себя, - что также не было
воспрещено уставом, - когда ей хотелось тайком полюбоваться этим предметом.
Как только раздавались чьи-нибудь шаги в коридоре, она запирала шкаф с
поспешностью, на какую только были способны ее дряхлые руки. Стоило
кому-нибудь заговорить с ней об этом, и она, обычно болтливая, тотчас же
умолкала. Самые любопытные не в силах были сломить ее упорство, самые
настойчивые отступали перед ним. Разумеется, это давало пищу для пересудов
праздным или скучающим обитательницам монастыря. Что же это был за предмет,
столь драгоценный и столь таинственный, - предмет, являвшийся сокровищем
столетней старухи? Быть может, священная книга? Редкостные четки?
Чудотворные мощи? Все терялись в догадках. Когда бедная старушка умерла,
монахини бросились к шкафу, пожалуй, быстрее, чем это дозволяло приличие, и
отперли его. Предмет был завернут в тройной полотняный покров, как
освященный дискос. Это оказалось фаэнцское блюдо, на котором изображены были
улетающие амуры, преследуемые аптекарскими учениками с огромными клистирными
трубками. Сцена преследования изобиловала смешными гримасами и комическими
позами. Например, один из очаровательных маленьких амуров уже попался; он
отбивается, трепещет крылышками и пытается взлететь, но клистирщик хохочет
сатанинским смехом. Мораль: любовь, побежденная резью в желудке! Это блюдо,
очень интересное и, быть может, вдохновившее Мольера, существовало еще в
сентябре 1845 года: оно продавалось у антиквара на бульваре Бомарше.
Добрая старушка не желала, чтобы ее посещали миряне, "потому что
приемная слишком мрачна", - говорила она.
Глава десятая. ПРОИСХОЖДЕНИЕ "НЕУСТАННОГО ПОКЛОНЕНИЯ"
Впрочем, это почти загробная приемная, о которой мы старались дать
некоторое понятие, - явление местное, оно не повторяется с тою же строгостью
в других монастырях. В частности, на улице Тампль, в монастыре,
принадлежавшем, правда, другому ордену, вместо черных ставен были кофейного
цвета шторы, а сама приемная представляла собой гостиную с паркетным полом и
окнами, на которых висели белые кисейные занавески; на стенах красовались
картины - портрет бенедиктинки с открытым лицом, букеты цветов и даже голова
турка.
В монастырском саду на улице Тампль рос знаменитый индийский каштан,
считавшийся самым красивым и высоким во Франции. В XVIII веке его называли
патриархом всех каштановых деревьев королевства.
Мы уже говорили, что монастырь на улице Тампль был занят бенедиктинками
ордена Неустанного поклонения, отличными от тех, которые были подчинены
ордену Сито. Орден Неустанного поклонения не принадлежит к числу очень
древних; он насчитывает всего двести лет. В 1649 году святые дары на
протяжении нескольких дней были дважды осквернены в двух храмах Парижа:
Сен-Сюльпис и Сен-Жан-ан-Грев; то было неслыханное, страшное святотатство,
взволновавшее весь город. Старший викарий, он же настоятель монастыря
Сен-Жермен-де-Пре назначил торжественный крестный ход с участием всего
духовенства обители; богослужение совершал папский нунций. Но этот
искупительный обряд не удовлетворил двух достойных женщин - г-жу Куртен,
маркизу де Бук, и графиню Шатовье. Оскорбление, нанесенное "чтимой святыне
алтаря", хотя и мимолетное, не изглаживалось из памяти этих двух
благочестивых женщин и, по их мнению, могло быть смыто лишь "неустанным
поклонением" в какой-либо женской обители. Обе они, одна - в 1652 году,
другая - в 1653, пожертвовали крупные суммы бенедиктинской монахине из
конгрегации Святых даров, матери Катерине де Бар, на основание, с этой
благочестивой целью, монастыря ордена св. Бенедикта. Первое разрешение
основать такой монастырь было дано Катерине де Бар г-ном де Мец, аббатом
Сен-Жерменским, с тем, чтобы ни одна девица не принималась туда иначе, как
при условии уплаты трехсот ливров в год за содержание, которые являлись бы
доходом с шести тысяч ливров основного взноса. Вслед за аббатом Сен-
Жерменским король дал монастырю жалованную грамоту; аббатская хартия и
королевская грамота в 1654 году были утверждены счетной палатой и
парламентом.
Таково происхождение узаконенной церковью и государством парижской
конгрегации бенедиктинок "Неустанного поклонения святым дарам". Их первый
монастырь был "заново воздвигнут" на улице Кассет на средства маркизы де Бук
и графини Шатовье.
Как видим, этот орден не имел ничего общего с орденом бенедиктинок
Сито, именовавшихся цистерьянками. Он подчинялся аббату Сен-Жермен-де-Пре,
подобно тому, как монахини ордена Сердца Христова подчинялись магистру
ордена иезуитов, а монахини ордена Милосердия - магистру ордена лазаристов.
Он нисколько не походил и на общину бернардинок Малого Пикпюса,
внутреннюю жизнь которой мы только что описали. В 1657 году папа Александр
VII особой грамотой разрешил бернардинкам Малого Пикпюса неустанное
поклонение по примеру бенедиктинок ордена Святых даров. Тем не менее оба
ордена сохранили за собой все присущие им особенности.
Глава одиннадцатая. КОНЕЦ МАЛОГО ПИКПЮСА
С начала Реставрации монастырь Малый Пикпюс стал хиреть, что было одним
из проявлений общего упадка ордена, который в XIX веке сошел на нет, как и
все монашеские ордена той эпохи. Созерцание, как и молитва, - потребность
человечества, но, подобно всему, чего коснулась революция, оно из
враждебного прогрессу явления превратится в явление, благоприятствующее ему.
Монастырь Малый Пикпюс быстро обезлюдел. В 1840 году малый монастырь
исчез, пансион тоже. Там уже не было ни дряхлых старух, ни молодых девушек.
Одни умерли, другие рассеялись. Volaverunt {Разлетелись (лат.).}.
Устав конгрегации Неустанного поклонения настолько суров, что
отпугивает всех; все меньше и меньше желающих принять постриг; орден не
пополняется. В 1845 году еще находились охотницы идти в послушницы, но в
клирошанки - ни одной. Сорок лет тому назад монахинь было более ста;
пятнадцать лет тому назад осталось всего двадцать восемь. Сколько их теперь?
В 1847 году настоятельница была молодая - признак того, что выбор суживался.
Ей не было и сорока лет. С уменьшением числа монахинь растет тяжесть искуса,
обязанности каждой становятся все менее посильными; недалек час, когда
останется не более двенадцати согбенных, измученных спин, способных нести
тяжкий крест устава св. Бенедикта. Это бремя неумолимо и остается неизменным
независимо от того, мало их или много. Прежде оно угнетало, теперь оно
сокрушает. И монахини стали умирать. Когда автор этой книги жил в Париже,
умерли две монахини. Одной было двадцать пять лет, другой двадцать три.
Последняя могла сказать о себе, как Юлия Альпинула: HiC jaceo. Vixi annos
viginti et ires {Здесь я покоюсь. Прожила я двадцать три года (лат).}. По
причине упадка монастырь отказался от воспитания девушек.
Мы не в силах были пройти мимо этого своеобразного таинственного
темного дома, чтобы не проникнуть в него и не ввести туда всех, кто следует
за нами, внимая, - быть может, не без пользы для себя, - грустной истории
Жана Вальжана, которую мы рассказываем. Мы вошли в эту обитель, сохранившую
древние обряды, которые ныне нам представляются новыми. Это запертый сад.
Hortus conclusus. Мы рассказали об этом странном месте подробно, но с
уважением, - во всяком случае, с уважением, которое совместимо с подробным
рассказом. Мы понимаем не все, но мы ничего не хулим. Мы одинаково далеки
как от осанны Жозефа де Местра, дошедшего до прославления палача, так и от
насмешки Вольтера, шутившего даже над распятием.
Заметим между прочим, что со стороны Вольтера это не логично, ибо он
защищал бы Иисуса, как защищал Жана Каласа; даже для тех, кто отрицает
воплощение божества, - что представляет собой распятие? Убиение праведника.
В XIX веке религиозная идея переживает кризис. Люди от многого
отучаются, и хорошо делают, - лишь бы, отучившись от одного, научились
другому. Сердце человеческое не должно пустовать. Происходит известное
разрушение, и пусть происходит, - но при условии, чтобы оно сопровождалось
созиданием.
А пока изучим те явления, которых не существует более. С ними
необходимо ознакомиться хотя бы для того, чтобы их избежать. Подделки
прошлого принимают чужое имя и охотно выдают себя за будущее. Прошлое - это
привидение, способное подчистить свой паспорт. Остережемся ловушки. Будем
начеку! У прошлого свое лицо - суеверие и своя маска - лицемерие. Откроем же
это лицо, сорвем с него маску.
Что касается монастырей, то это вопрос сложный. Цивилизация осуждает
их, свобода защищает.
Книга седьмая. В СКОБКАХ
Глава первая. МОНАСТЫРЬ - ПОНЯТИЕ ОТВЛЕЧЕННОЕ
Эта книга - драма, в которой главное действующее лицо - бесконечность.
Человек в ней лицо второстепенное.
Встретив на своем пути монастырь, мы проникли в него. Зачем? Потому что
монастырь - достояние как Востока, так и Запада, как мира древнего, так и
мира современного, как язычества, буддизма, магометанства, так и
христианства - является одним из оптических приборов, применяемых человеком
для познания бесконечности.
Здесь не место развивать некоторые идеи. Однако, не изменяя нашей
сдержанности, мысленно делая оговорки и даже негодуя, мы должны признаться,
что всякий раз, когда мы встречаем в человеке стремление к бесконечности,
хорошо ли, дурно ли понятой, мы чувствуем к нему уважение. В синагоге, в
мечети, в пагоде, в вигваме есть сторона отвратительная, которой мы
гнушаемся, и есть сторона величественная, которую мы чтим. Какой предмет для
созерцания, для глубоких дум это отражение бога на экране, которым служит
ему человечество!
Глава вторая. МОНАСТЫРЬ - ФАКТ ИСТОРИЧЕСКИЙ
С точки зрения истории, разума и истины монашество подлежит осуждению.
Монастыри, расплодившиеся у какой-нибудь нации и загромождающие страну,
являются помехами для движения и средоточиями праздности там, где надлежит
быть средоточиям труда. Монашеские общины по отношению к великим общинам
социальным - это то же, что омела по отношению к дубу или бородавка к телу
человека. Их процветание и благоденствие означает обнищание страны.
Монастырский уклад, полезный в младенческую пору цивилизации, смягчающий
своим духовным воздействием грубость нравов, вреден в период возмужалости
народов. Кроме того, с появлением в обителях распущенности, в период их
упадка, уклад этот, поскольку он все еще продолжает служить примером,
становится пагубным по тем же причинам, по каким был благотворным в период
его чистоты.
Затворничество отжило свое время. Монастыри, полезные, когда
современная цивилизация нарождалась, препятствовали дальнейшему ее росту и
стали губительны для ее развития. Как институты, как способ формирования
человека, монастыри, благотворные в Х веке, спорны в XV, отвратительны в
XIX. Монашеская проказа разъела почти до костей две прекрасных нации -
Италию и Испанию, олицетворявших одна - свет, другая - великолепие Европы в
течение ряда веков. И если в наши дни эти две прославленные нации начинают
излечиваться, то лишь благодаря целительной и здоровой гигиене 1789 года.
Обитель, старинная обитель, особенно женская, в том виде, в каком мы
находим ее еще на рубеже нашего столетия в Италии, Австрии, Испании,
является одним из самых мрачных воплощений средних веков. Подобный монастырь
- средоточие всех ужасов. Монастырь католический, в подлинном значении этого
слова, облит зловещим сиянием смерти.
Особенно мрачен испанский монастырь. Там, в темноте, под сводами,
полными мглы, под куполами, тонущими в мути теней, громоздятся массивные
исполинские алтари, высокие, как соборы; там, в потемках, свисают на цепях
огромные белые распятия; там вытягиваются на черном дереве большие нагие
Иисусы из слоновой кости, окровавленные, более того, - кровоточащие,
безобразные и в то же время великолепные, с обнажившимися на локтях костями,
с содранной на коленях кожей, с открытыми ранами, увенчанные серебряными
терниями, пригвожденные золотыми гвоздями, с рубиновыми каплями крови на лбу
и алмазными слезами в глазах. Эти алмазы и рубины кажутся влажными и
заставляют рыдать у подножия распятия окутанные покрывалами существа, у
которых тело истерзано власяницей и плетью с железными наконечниками, грудь
сдавлена плетением из ивовых прутьев, колени изранены от стояний на молитве.
Это женщины, которые мнят себя супругами Христа; призраки, которые мнят себя
серафимами. Мыслят ли эти женщины? Нет. Есть ли у них желания? Нет. Любят ли
они? Нет. Их нервы превратились в кости; их кости превратились в камень. Их
покрывала сотканы из ночи. Их дыхание под покрывалами подобно трагическому
веянию смерти. Игуменья, кажущаяся привидением, благословляет их и держит в
трепете. Здесь бдит непорочность во всей своей свирепости. Таковы старинные
испанские монастыри. Гнездилища грозного благочестия; вертепы девственниц;
средоточия дикости.
Католическая Испания была более римской, чем самый Рим. Испанский
монастырь был по преимуществу монастырем католическим. В нем чувствовался
Восток. Архиепископ, небесный кизляр-ага, шпионил за этим сералем душ,
уготованных для бога, и держал его на запоре. Монахиня была одалиской,
священник - евнухом. Наиболее ревностные в вере становились во сне
избранницами и супругами Христа. Ночью прекрасный юноша сходил нагой с
креста и повергал в экстаз келью. Высокие стены охраняли от всех впечатлений
живой жизни мистическую султаншу, которой распятый заменял султана.
Один-единственный взгляд, брошенный на внешний мир, почитался изменой. In-
pace {Подземная темница пожизненного заключения (лат.).} заменял собой
кожаный мешок. То, что на Востоке кидали в море, на Западе бросали в недра
земли. И там и тут женщины ломали себе руки; на долю одних - волны, на долю
других - могила; там - утопленницы, здесь - погребенные. Чудовищная
параллель!
Ныне защитники старины, не будучи в состоянии отрицать эти факты,
отделываются усмешкой. В моду вошла удобная и своеобразная манера устранять
разоблачения истории, уничтожать комментарии философии и обходить все
щекотливые факты и мрачные вопросы. "Предлог для пышных фраз", - говорят
люди ловкие. "Это пышные фразы", - вторят им простаки. Жан-Жак-фразер;
Дидро-фразер; Вольтер, защищавший Каласа, Лабара и Сирвена, - фразер. Некто
- кто именно, не помню - недавно доказывал, что Тацит был фразером, что
Нерон - жертва и что, право, надо пожалеть "этого бедного Олоферна".
А факты между тем нелегко сбить с толку, они упорны. Автор этой книги
собственными глазами видел в восьми лье от Брюсселя, - вот оно, подлинное
средневековье перед глазами у всех нас! - в аббатстве Вилье, ямы от
"каменных мешков" среди луга, который когда-то был монастырским двором, а на
берегу Диля - четыре каменные темницы, наполовину под землей, половину под
водой. Это были in-pace. В каждой из таких темниц целы остатки железной
двери, отхожее место и зарешеченное оконце, которое с наружной стороны
находится в двух футах от воды, а с внутренней - в шести футах от земли.
Река протекает вдоль стен на высоте четырех футов. Пол в темнице мокрый.
Мокрая земля заменяла ложе заключенному в in-pace. В одной из таких темниц
сохранился обломок железного ошейника, вделанного в стену; в другой -подобие
квадратного ящика из четырех кусков гранита, - ящика, слишком короткого,
чтобы в нем можно было лежать, слишком низкого, чтобы в нем можно было
стоять. В него помещали живое существо, прикрывая его гранитной крышкой. Так
было. Это можно видеть. Можно осязать. In-pace, темницы, железные крючья,
ошейники, высоко прорезанное слуховое окно, в уровень с которым протекает
река, каменный ящик, прикрытый гранитной плитой, словно могила, с той только
разницей, что здесь мертвецом был живой человек, грязь, заменяющая пол, дыра
отхожего места, стена, сквозь которую просачивается вода!.. А нам говорят -
фразеры!
Глава третья. ПРИ КАКИХ УСЛОВИЯХ МОЖНО УВАЖАТЬ ПРОШЛОЕ
Монашество в том виде, в каком оно существовало в Испании, и в том
виде, в каком оно до сих пор существует в Тибете, - род чахотки для
цивилизации. Оно останавливает жизнь. Оно опустошает страну. Монастырское
заточение - это оскопление. Оно было бичом Европы. Добавьте к этому частое
насилие над совестью, принудительное пострижение, феодальный строй,
опиравшийся на монастырь, право первородства, разрешавшее старшим отсылать в
монастыри младших членов больших семей, жестокости, о которых мы только что
упоминали, in-pace, замкнутые уста, заточенные мысли, великое множество
несчастных душ, брошенных в темницу вечных обетов, принятие схимы,
погребение заживо. Добавьте к захирению всей нации страдания этих людей, и,
кто бы вы ни были, вы содрогнетесь перед сутаной и покрывалом, этими двумя
саванами, изобретенными человечеством.
Однако, вопреки философии, вопреки прогрессу, в некоторых местах и в
некоторых отношениях дух монашества стойко держится в самый разгар XIX века;
непонятное усиление аскетизма изумляет в настоящее время цивилизованный мир.
Упорное желание отживших установлений продлить свою жизнь похоже на
назойливость затхлых духов, которые требовали бы, чтобы мы все еще душили
ими волосы, на притязание испорченной рыбы, которая захотела бы, чтобы ее
съели, на надоедливые просьбы детского платья, которое пожелало бы, чтобы
его носил взрослый, на нежность покойника, который вернулся бы на землю,
чтобы обнимать живых.
"Неблагодарный! - говорит одежда. - Я прикрывала вас в непогоду, почему
же теперь я вам больше не нужна?" - "Я родилась в морском просторе", -
говорит рыба. "Мы были розой", - твердят духи. "Я любил вас", - говорит
покойник. "Я просвещал вас", - говорит монастырь.
На это есть один ответ: "То было когда-то".
Мечтать о бесконечном продлении того, что истлело, и об управлении
людьми с помощью этого набальзамированного тлена, укреплять расшатавшиеся
догматы, освежать позолоту раки, подновлять монастыри, вновь освящать
ковчеги с мощами, восстанавливать суеверия, подкармливать фанатизм,
приделывать новые ручки к кропилам и рукоятки к шпагам, возрождать
монашество и милитаризм, веровать в возможность спасти общество путем
размножения паразитов, навязывать прошлое настоящему - все это к...
