Гораций Уолпол. Замок Отранто
страница №3
...мирскими развлечениями, как разговоры о любви к нейкакого-либо мужчины.
- Не ханжествуй тут передо мной, - сказал Манфред, - а лучше
отправляйся обратно и верни Изабеллу к ее долгу.
- Мой долг заключается в том, чтобы препятствовать ее возвращению сюда,
- ответил Джером. - Она сейчас там, где сироты и девственницы защищены всего
надежнее от силков и ловушек этого мира; и только властью родного отца она
может быть изъята оттуда.
- Я ей свекор, - воскликнул Манфред, - и требую ее к себе.
- Она хотела, чтобы вы были ее свекром, - сказал монах, - но небо
воспротивилось этому браку и навсегда расторгло все связи между вами. И я
заявляю вашей светлости...
- Остановись, дерзкий монах, страшись моего гнева! - вскричал Манфред.
- Святой отец, - вмешалась Ипполита, - вы, по своему положению, должны
говорить, не взирая на лица, так, как вам велит ваш долг, но мой долг - не
слушать ничего такого, что, по усмотрению моего повелителя, не должно
достигать моих ушей. Следуйте за князем в его покои, я же удалюсь в мою
молельню, где буду молить пресвятую деву наставить вас своими благими
советами и вернуть моему супругу его обычное спокойствие и мягкосердечие.
- О, благородная душа! - воскликнул Джером и добавил: - Князь, я готов
следовать за вами.
Манфред, сопровождаемый монахом, прошел в свои покои и, затворив дверь,
сказал:
- Я вижу, отец мой, что Изабелла ознакомила вас с моими намерениями.
Теперь слушайте мое решение и повинуйтесь. Весьма настоятельные
государственные соображения, безопасность моей особы и моего народа требуют,
чтобы у меня был сын. Безнадежно было бы ждать наследника от Ипполиты, и
потому я остановил свой выбор на Изабелле. Вы должны не только доставить ее
обратно, но сделать и нечто большее. Я знаю, сколь много значат ваши мнения
для Ипполиты: образ ее мыслей всецело зависит от вас. Я признаю, что она
безупречная женщина: душа ее устремлена к небесам и презирает ничтожное
величие мира сего; вы в состоянии совсем освободить ее от тягот мирской
жизни. Убедите ее дать согласие на расторжение нашего брака и уйти
в монастырь - она сможет, если захочет, сделать богатое пожертвование
любой обители по ее выбору, и у нее будут возможности одарять ваш орден
настолько щедро, насколько она или вы могли бы пожелать. Таким образом вы
отвратите бедствия, которые нависли над нашими головами, и за вами будет
заслуга спасения княжества Отранто от грозящей ему гибели. Вы человек
благоразумный, и, хотя по причине горячности моего нрава у меня вырвалось
несколько неподобающих выражений, я почитаю вашу добродетель и желал бы быть
обязанным вам спокойной жизнью и сохранением моего рода.
- Да свершится воля господня! - ответил монах. - Я лишь недостойное его
орудие. Моими устами возглашает он тебе, князь, что неправедны умыслы твои.
Обиды добродетельной Ипполиты достигли божьего престола, откуда на мир
нисходит сострадание. Через меня само небо порицает тебя за прелюбодейное
намерение отринуть ее; оно предостерегает тебя от дальнейших попыток
привести в исполнение кровосмесительный умысел в отношении твоей нареченной
дочери. Господь, спасший ее от твоего неистовства, которому ты предался в то
время, когда недавно постигшая твой дом кара должна была бы исполнить тебя
другими мыслями, не оставит ее и впредь своим попечением. Даже я, бедный и
недостойный инок, способен защитить ее от учиняемого тобой насилия, - и как
я ни грешен перед господом и как жестоко ни унижен тобой, обвинившим меня в
содействии какой-то любовной связи, я презираю соблазны, коими тебе
заблагорассудилось искушать мою честность. Я предан моему ордену; я почитаю
набожные души; я уважаю благочестие твоей супруги, но я не обману питаемого
ею ко мне доверия и не стану служить даже делу церкви гнусным и греховным
угодничеством перед сильными мира сего. Вот уж поистине: благо государства
зависит от того, будет ли у вашей светлости сын! Небо насмехается над
близорукими расчетами человека. Мог ли еще вчера утром чей-либо род
сравниться с великим, процветающим домом Манфреда? А где теперь юный Конрад?
Я чту ваши слезы, князь, но не хочу останавливать их: пусть они текут! Они
больше весят в глазах господа и больше могут способствовать благу ваших
подданных, нежели брак, основанный на плотской страсти или на политическом
расчете, союз, который никогда не мог бы принести счастье. Скипетр,
перешедший от рода Альфонсо к вашему роду, не может быть сохранен союзом,
которого никогда не допустит церковь. Если волей всевышнего предначертано
исчезновение имени Манфреда, примиритесь, государь, с этим непререкаемым
решением; тогда вы заслужите себе венец нетленный. Пойдемте же, ваша
светлость - печаль ваша для меня отрадна, - вернемся к княгине: она не
осведомлена о ваших намерениях, да и я ведь тоже не имел в виду ничего,
кроме как предостеречь вас. Вы видели, с каким кротким терпением, с какой
стойкостью, порожденной ее любовью к вам, она слушала наш разговор и
отказалась слушать далее, когда вина ваша могла полностью открыться ей. Я
знаю, что она жаждет прижать вас к своей груди, и заверяю вас, что чувства
ее к вам неизменны.
- Отец мой, - сказал князь, - вы неверно толкуете мое раскаяние. Я
искренне чту добродетели Ипполиты; я считаю ее святой и хотел бы, чтобы узы,
связующие нас, принесли исцеление моей душе; но увы, почтенный отец, вы не
знаете самых мучительных терзаний моей совести: порой у меня закрадываются
сомнения в законности нашего союза: Ипполита - моя родственница в четвертом
колене! Правда, нам была дана диспенсация; но, кроме этого, мне стало
известно, что она была ранее помолвлена с другим. Вот что лежит камнем у
меня на сердце! Незаконность нашего брака и является, как я думаю, причиной
постигшей меня божьей кары, то есть смерти Конрада! Облегчите же мою
совесть, снимите с нее это тяжкое бремя: расторгните наш брак и завершите
тем самым угодное богу преображение моей души, которое уже началось
благодаря вашим благочестивым увещаниям.
Мучительная боль пронзила сердце монаха, когда он увидел, какую уловку
измыслил коварный князь. Он дрожал за Ипполиту, чувствуя, что судьба ее
решена; и он боялся того, что Манфред, утратив надежду на возвращение
Изабеллы, но столь же нетерпеливо желая приобрести наследника, обратит свои
взоры на другую женщину, которая, возможно, u противность Изабелле, не
устоит перед таким соблазном, как высокое положение Манфреда. Некоторое
время святой отец пребывал в размышлении. Наконец, придя к мысли, что
единственная надежда состоит в затяжке дела, он решил, что самым разумным
будет не дать Манфреду окончательно отчаяться в возможности заполучить
обратно Изабеллу. Что же касается ее самой, то монах был уверен, что из
отвращения к Манфреду и любви к Ипполите она будет следовать ему во всем до
тех пор, пока церковь не обрушит громы своего осуждения на задуманный князем
развод. Приняв такой план, отец Джером, будто бы сильно встревоженный
сомнениями Манфреда, сказал наконец:
- Ваша светлость, я подумал над тем, что вы мне сейчас открыли, и если
действительно истинной причиной испытываемого вами резкого отчуждения от
добродетельной супруги вашей является неспокойная совесть, избави меня бог
от того, чтобы я еще больше ожесточил ваше сердце. Церковь - это прощающая
мать; поведайте ей о своих горестях; она одна может пролить бальзам утешения
в вашу душу, и либо она успокоит вашу совесть, либо признает, после
тщательного изучения, основательность ваших сомнений и освободит вас от уз
этого брака, тем самым дозволяя вам законным образом продолжить свой род. В
последнем случае, если возможно будет получить согласие госпожи Изабеллы...
Тут Манфред, обрадовавшись этому внезапному обороту дела, решил, что
добрый старик переубежден его хитроумными доводами или же был поначалу так
запальчив только для виду, и снова принялся сыпаты щедрые посулы на тот
случай, если отец Джером, поразмыслив еще, поможет осуществлению его планов.
Благоразумный монах не стал разочаровывать его, хотя был исполнен твердой
решимости противостоять его намерениям, а не содействовать им.
- Поскольку мы теперь достигли обоюдного понимания, - сказал в
заключение Манфред, - я надеюсь, отец мой, что вы не откажетесь ответить мне
на один вопрос: кто этот юноша, которого я обнаружил в подземелье? Он,
по-видимому, причастен к побегу Изабеллы. Скажите мне правду - он ее
любовник? Или он наперсник какого-то третьего лица, пылающего страстью к
Изабелле? Мне часто казалось, что Изабелла равнодушна к моему сыну: теперь у
меня в памяти всплывает тысяча обстоятельств, подтверждающих это подозрение.
Она сама настолько сознавала это, что во время нашего разговора с ней в
галерее опередила мои подозрения и стала оправдываться от возможного
обвинения в холодности к Конраду.
Монах знал о юноше только то, что ему успела рассказать Изабелла, и не
имел никакого представления, что с ним сталось потом. Недостаточно приняв во
внимание неистовый нрав Манфреда, он подумал, что недурно было бы посеять в
его душе семена ревности: впоследствии эта ревность может обернуться на
пользу правому делу - предубедить Манфреда против Изабеллы, если он будет
все же домогаться союза с ней, либо направить его по ложному следу, заняв
его мысли мнимой интригой, которая отвлечет его от новых попыток осуществить
свои намерения. Избрав такую неудачную тактику, монах ответил Манфреду в том
смысле, что допускает наличие каких-то отношений между Изабеллой и этим
юношей. Князь, чьим страстям немного нужно было топлива, чтобы раскалиться
добела, впал в ярость от предположения Джерома. С криком "Клянусь, я
распутаю эти козни!" он внезапно покинул монаха, наказав дожидаться его
возвращения и, поспешно пройдя в парадную залу замка, велел доставить к нему
молодого крестьянина.
- Закоренелый обманщик! - прогремел он, как только юноша предстал перед
ним. - Ты и сейчас будешь бахвалиться своим правдолюбием? Значит, ты
обнаружил затвор подъемной двери только благодаря провидению да еще лунному
свету? Рассказывай, дерзкий, кто ты и как давно ты знаком с молодой
госпожой, и позаботься о том, чтобы ответы твои были не такими уклончивыми,
как прошлой ночью, иначе пытки вырвут у тебя правду.
Молодой человек понял, что его участие в побеге девушки раскрыто, и,
решив, что теперь уже его слова не смогут ни помочь, ни повредить ей,
сказал:
- Я не обманщик, государь, и ничем не заслужил, чтобы меня позорили
такими речами. Прошлой ночью я ответил на все вопросы вашей светлости так же
правдиво, как буду отвечать сейчас, и это будет не из страха перед вашими
пытками, а потому, что душе моей противна всякая ложь. Благоволите же
повторить ваши вопросы, государь: я готов, в меру моих возможностей, дать
вам на них исчерпывающий ответ.
- Ты знаешь, на какие вопросы я жду ответа, и тебе нужно только
протянуть время, чтобы найти для себя какую-либо лазейку. Говори прямо: кто
ты такой и как давно знает тебя молодая госпожа!
- Я батрак из соседней деревни, - ответил крестьянин, - зовут меня
Теодор. Молодая госпожа впервые увидела меня минувшей ночью в подземелье: до
этого я никогда не попадался ей на глаза.
- Я могу и поверить и не поверить этому, - сказал Манфред. - Но я хочу
раньше услышать твой рассказ до конца, а потом уже расследую, сколько в нем
правды. Скажи мне, какой причиной объяснила тебе молодая госпожа свой побег?
Твоя жизнь зависит от того, как ты ответишь на этот вопрос.
- Она сказала мне, - ответил Теодор, - что находится на краю гибели и
если не сможет бежать из замка, то через несколько минут станет несчастной
навсегда.
- И тебе достаточно было столь слабого основания, как слова глупой
девчонки, чтобы ты отважился вызвать мое неудовольствие?
- Я не страшусь ничьего неудовольствия, - молвил Теодор, - когда
женщина, попавшая в беду, отдает себя под мою защиту.
Во время этого допроса Матильда в сопровождении Бьянки направлялась в
покои Ипполиты. Путь их лежал через закрытую галерею с решетчатыми окнами,
проходившую по верху залы, где сейчас сидел Манфред. Услышав голос отца и
увидев собравшихся вокруг него слуг, Матильда остановилась, желая узнать,
что там происходит. Почти сразу же молодой узник завладел ее вниманием.
Достойный и сдержанный тон, которым он отвечал, смелость его последнего
ответа - первых явственно услышанных ею слов - расположили Матильду в его
пользу. Вся внешность его была благородной, красивой и представительной,
несмотря даже на то положение, в котором он сейчас находился. Но особенно
поразили Матильду черты его лица: она не могла оторвать от них глаз.
- О, боже! - тихо произнесла она. - Не грезится ли мне это, Бьянка? Ты
не находишь, что этот юноша похож как две капли воды на портрет Альфонсо в
галерее?
Больше ничего она не смогла сказать, потому что голос ее отца с каждым
словом становился все громче.
- Эта выходка, - говорил Манфред, - превосходит все твои прежние
дерзости. Ты испытаешь на себе всю силу моего гнева, к которому
осмеливаешься относиться с таким пренебрежением. Хватайте и вяжите его! -
обратился он к слугам. - Первое, что узнает беглянка о своем защитнике,
будет то, что ради нее он поплатился головой.
- Твоя несправедливость ко мне, - сказал Теодор, - убеждает меня, что я
сделал доброе дело, избавив молодую госпожу от твоей тирании. Пусть она
будет счастлива, что бы ни произошло со мной.
- Он ее любовник! - в ярости вскричал Манфред. - Простой крестьянин
перед лицом смерти не может быть одушевлен такими чувствами. Скажи, скажи
мне, безрассудный юноша, кто ты, или дыба заставит тебя выдать твою тайну.
- Ты уже грозил мне смертью, - ответил молодой человек, - за правду,
которую я сказал тебе. Если это вся награда, какой я могу ожидать за
искренность, то я не склонен далее удовлетворять твое пустое любопытство.
- Так ты не станешь говорить? - спросил Манфред.
- Не стану, - ответил юноша.
- Тащите его во двор! - приказал князь. - Я хочу немедленно увидеть,
как голова его слетит с плеч.
При этих словах Манфреда Матильда лишилась чувств. Бьянка испустила
вопль отчаяния и принялась кричать:
- На помощь, на помощь! Молодая госпожа при смерти!
Услыхав эти крики, Манфред вскочил с места со словами: "Что это, что
случилось?" Тот же вопрос сорвался с уст молодого крестьянина, которого
ужаснули слова Бьянки, но Манфред велел сейчас же вывести его во двор для
казни, которая, предупредил он, состоится немедленно, как только он выяснит
причину воплей служанки. Когда князю доложили в чем дело, он отмахнулся,
сказав, что это пустые женские страхи, и, велев перенести Матильду в ее
покои, выбежал во двор, где подозвал к себе одного из стражей, а Теодору
приказал стать на колени и приготовиться к тому, чтобы принять роковой удар.
Неустрашимый юноша встретил жестокий приговор со смирением, тронувшим
сердца всех присутствующих, кроме Манфреда. Больше всего Теодор хотел сейчас
получить разъяснение услышанных им страшных слов "Молодая госпожа при
смерти", но, полагая, что речь шла о беглянке, и опасаясь навлечь на нее еще
большую ярость Манфреда, воздержался от вопросов. Единственная милость,
которую он позволил себе испросить, заключалась в разрешении исповедаться
священнику и получить отпущение грехов. Манфред, надеясь узнать через
посредство исповедника тайну молодого человека, охотно согласился
удовлетворить эту просьбу и, будучи уверен, что отец Джером теперь на его
стороне, велел призвать его, дабы тот выслушал исповедь приговоренного.
Монах, не предвидевший ужасных последствий, которые повлек за собой его
ошибочный шаг, пал на колени перед князем и стал заклинать его всем, что
есть во вселенной святого, не проливать невинной крови. Он жестоко бранил
себя за лишние слова, сказанные им, всячески пытался обелить юношу, одним
словом, употребил все средства, чтобы усмирить ярость тирана. Отнюдь не
умиротворенный, а, напротив, еще более разгневанный заступничеством
священника, подозревая в обмане уже обоих, поскольку Джером отрекся от
сказанного им прежде, Манфред приказал ему исполнить свою обязанность и
предупредил, что не позволит приговоренному затянуть исповедь дольше
нескольких минут.
- А мне и нужно лишь несколько минут, - сказал молодой смертник. -
Грехи мои, благодарение богу, немногочисленны: их у меня не больше, чем
может быть у всякого в моем возрасте. Осушите ваши слезы, дорогой отец, и
поторопимся: этот мир полон зла, и у меня нет причин сожалеть, что я
расстаюсь с ним.
- О, несчастный юноша! - воскликнул Джером. - Как можешь ты терпеть
меня рядом с собой? Я твой убийца! Я погубил тебя!
- Я от всей души даю вам такое же полное прощение, какое сам надеюсь
получить у господа. Выслушайте мою исповедь, святой отец, ж благословите
меня.
- Но разве могу я приготовить тебя, как должно, к переходу в иной мир!
- воскликнул Джером. - Ведь душа твоя не может быть спасена, если ты не
простишь своих врагов, а можешь ли ты простить этого нечестивого человека?
- Могу, - ответил Теодор. - Я прощаю его.
- Даже это не трогает тебя, жестокий властитель? - воскликнул монах.
- Я послал за тобой, чтобы ты исповедал приговоренного, а не защищал
его, - сухо сказал Манфред. - Ты сам же и навлек на него мой гнев: пусть
теперь на твою голову падет его кровь.
- Да, на мою, на мою! - вскричал в отчаянье добросердечный монах. - Ни
ты, ни я никогда не будем там, куда скоро вступит этот богом благословенный
юноша.
- Поторопись, - сказал Манфред. - Хныканье священников трогает меня не
больше, чем женские вопли.
- Как! - воскликнул юноша. - Неужели моя судьба - причина того, что я
слышал там в зале? Неужели молодая госпожа снова в твоей власти?
- Ты вновь распаляешь мой гнев, - сказал Манфред. - Готовься к смерти,
ибо наступает твоя последняя минута.
В юноше все больше росло негодование против Манфреда и одновременно его
глубоко трогало горе, которое, как он видел, охватило сейчас не только
монаха, но всех свидетелей этой сцены. Однако ничем не обнаруживая своих
чувств, он сбросил с себя колет, расстегнул ворот л преклонил колени для
молитвы. Когда он опускался наземь, рубашка соскользнула с его плеча, открыв
на нем алый знак стрелы.
- Боже милостивый! - вскричал как громом пораженный монах. - Что я
вижу? Дитя мое, мой Теодор!
Трудно вообразить себе - не то что описать, - каково было всеобщее
потрясение. Слезы вдруг перестали течь по щекам присутствующих - не столько
от радости, сколько от изумления. Люди воззрились на своего господина,
словно глазами вопрошая его, что надлежит им чувствовать. На лице юноши
попеременно выражались удивление, сомнение, нежность, уважение. Скромно и
сдержанно принимал он бурные изъявления радости со стороны старика, который,
проливая слезы, обнимал и> целовал его; но он боялся отдаться надежде и, с
достаточным уже основанием полагая, что Манфред по природе своей неспособен
на жалость, бросил взгляд на князя, как бы говоря ему: "Неужели и такая
сцена может оставить тебя бесчувственным?"
Однако сердце Манфреда не было все же каменным. Изумление погасило в
князе гнев, но гордость не позволяла еще ему признаться, что и он тронут
происшедшим. Он даже сомневался, не было ли совершившееся открытие выдумкой
монаха ради спасения юноши.
- Что все это значит? - спросил он. - Как может он быть твоим сыном?
Согласуется ли с твоим саном и со святостью твоего поведения признание, что
этот крестьянский отпрыск - плод твоей незаконной любовной связи с какой-то
женщиной?
- О, господи! - вздохнул старик. - Ужели ты сомневаешься в том, что он
мое порождение? Разве мог бы я так горевать из-за него, не будь он моим
родным сыном? Смилуйся, добрый государь, смилуйся над ним, а меня унизь, как
тебе будет угодно.
- Смилуйтесь, - закричали слуги, - смилуйтесь ради этого доброго
человека!
- Молчите! - властно приказал Манфред. - Я должен узнать побольше,
прежде чем расположусь простить его. Пащенок святого необязательно должен и
сам быть святым.
- Несправедливый властитель, - сказал Теодор, - не отягчай
оскорблениями свою жестокость. Если я действительно сын этого почтенного
человека, то знай, что хотя я не князь, подобно тебе, но кровь, текущая в
моих жилах...
- Да, - сказал монах, прерывая его, - в нем благородная кровь, и он
отнюдь не такое ничтожное создание, каким вы, государь, считаете его. Он мой
законный сын, а Сицилия может похвалиться немногими домами, которые древнее
дома Фальконара... Но, увы, мой государь, какое значение имеет кровь, какое
значение имеет знатность? Все мы пресмыкающиеся, жалкие, грешные твари. И
только милосердие отличает нас от праха, из которого мы вышли и в который
должны вернуться.
- Прекратите на время свою проповедь, - сказал Манфред. - Вы забыли,
что больше вы не брат Джером, а граф Фальконара. Изложите мне свою историю,
после этого у вас будет предостаточно времени для нравоучительных
рассуждений, если вам не посчастливится добиться помилования для этого
дерзкого преступника.
- Пресвятая богородица! - воскликнул монах. - Возможно ли, чтобы ваша
светлость отвергли мольбу отца пощадить жизнь его единственного детища,
вновь обретенного после стольких лет? Попирайте меня ногами, государь,
издевайтесь надо мной, мучьте меня, лишите меня жизни, - только пощадите
моего сына!
- Теперь ты в состоянии понять, - сказал Манфред, - что значит утратить
единственного сына! - Не прошло и часа, как ты проповедовал мне смирение:
мой дом-де должен погибнуть, если такова воля судьбы... Но граф
Фальконара...
- Увы, государь! - воскликнул Джером. - Я признаю, что оскорбил вас. Но
не отягчайте страданий старика. Не ради своей гордыни умоляю я вас о
спасении этого юноши, но ради памяти той необыкновенной женщины, что
произвела его на свет... Она... она умерла, Теодор? Род, семья... Нет, я и
не помышляю о таких суетных вещах... Это говорит сама природа...
- Душа ее давно уже среди блаженных, - сказал Теодор.
- О, как же это случилось? - вскричал Джером. - Расскажи мне... Нет, не
надо... Она счастлива... Ты теперь моя единственная забота! Жестокий
господин! Согласен ли ты наконец милостиво даровать мне жизнь моего бедного
мальчика?
- Возвращайся в свой монастырь, - ответил Манфред, - и приведи сюда
беглянку. Повинуйся мне и во всем прочем, про что я тебе говорил, и я обещаю
тебе взамен жизнь твоего сына.
- О государь! - вскричал Джером. - Ужели за спасение дорогого моего
мальчика я должен заплатить своей честью?
- За меня? - воскликнул Теодор. - Нет, лучше тысячу раз умереть, чем
запятнать твою совесть! Чего требует от тебя этот тиран? Значит, девушка еще
не в его власти? Тогда защити ее, почтенный старец, и пусть вся тяжесть его
гнева падет на меня!
Джером попытался сдержать пыл негодующего юноши, но, прежде чем Манфред
смог что-либо сказать в ответ, послышался конский топот, и внезапно заиграла
медная труба, висевшая с наружной стороны замковых ворот. В тот же миг
пришли в бурное движение траурные перья на заколдованном шлеме, все еще
возвышавшемся в другом конце двора; они трижды низко наклонились вперед, как
если бы незримый носитель шлема отвесил тройной поклон.
Глава III
Дурные предчувствия зашевелились в сердце Манфреда, когда он увидел
колыханье перьев на чудесной каске и заметил, что они раскачиваются в такт
со звуками медной трубы.
- Отец, - обратился он к Джерому, перестав называть его графом
Фальконарой. - Что означают эти знамения? Если я согрешил... Перья стали
раскачиваться еще сильней, чем прежде.
- О, я несчастный государь! - вскричал Манфред. - Святой отец! Прошу
вас, окажите мне помощь своими молитвами.
- Ваша светлость, - сказал Джером, - господь, без сомнения, разгневан
вашим глумлением над его слугами. Покоритесь же церкви и перестаньте
преследовать носителей слова божия. Отпустите этого невинного юношу и
научитесь уважать священный сан, коим я обяечен; с господом шутить нельзя:
вы видите...
Труба зазвучала снова.
- Я признаю, что слишком поторопился, - сказал Манфред. - Отец,
подойдите к смотровому окошку и спросите, кто у ворот.
- Вы даруете мне жизнь Теодора? - спросил монах.
- Да, да, - ответил Манфред, - но пойдите же узнать, кто там снаружи.
Бросившись на шею сыну, Джером разразился потоком слез - так была
переполнена его душа.
- Вы обещали мне пойти к воротам, - напомнил Манфред.
- Надеюсь, ваша светлость, - ответил монах, - вы не разгневаетесь на
меня за то, что я замешкался, выражая свою благодарность вам этими идущими
от самого сердца слезами.
- Идите, ваша милость, - сказал Теодор, - повинуйтесь государю. Я не
стою того, чтобы вы ради меня гневали князя, медля исполнить его поручение.
Джером, подойдя к окошку, осведомился, кто находится за воротами, и
получил ответ, что впуска требует герольд.
- Чей герольд? - спросил монах.
- Герольд Рыцаря Большого Меча, - ответил голос из-за ворот. - Я должен
говорить с узурпатором княжества Отранто.
Джером возвратился к князю и не преминул передать ему слово в слово
заявление герольда. При первых словах Джерома Манфреда охватил ужас, не
затем, услышав, что его называют узурпатором, он снова разъярился, и к нему
вернулась его отвага.
- Я узурпатор? Какой дерзкий негодяй смеет оспаривать мой титул? -
вскричал Манфред. - Уходите, отец, это не монашеское дело.
Я сам встречу этого самонадеянного человека. Идите в свой монастырь и
подготовьте возвращение молодой госпожи; ваш сын останется заложником вашей
верности: жизнь его будет зависеть от вашего повиновения.
- Боже правый! - воскликнул монах. - Ведь вы, государь, только что
освободили мое дитя безо всяких условий - ужели вы так скоро забыли
вмешательство сил небесных?
- Небо, - ответил Манфред, - не посылает герольдов оспаривать титулы
законных государей. Я сомневаюсь даже и в том, что оно выражает свою волю
через посредство монахов. Но это уже ваше дело, а не мое. Сейчас вы знаете,
что мне угодно, и какому-то там наглому герольду не спасти будет вашего
сына, если вы не возвратитесь с беглянкой.
Напрасно пытался святой муж возражать князю. Манфред велел выпроводить
его из замка через задние ворота и закрыть их за ним; одновременно он
приказал своим людям отвести Теодора на самый верх глухой башни и строго
стеречь его там; при этом он едва разрешил отцу и сыну обнять друг друга на
прощание.
Затем Манфред вернулся в главную залу и, воссев в царственной позе на
своем троне, распорядился впустить к нему герольда.
- Так чего же хочешь ты от меня, дерзкий человек? - вопросил князь.
- Я пришел к тебе, Манфред, узурпатор княжества Отранто, - отвечал тот,
- от прославленного и непобедимого Рыцаря Большого Меча: он от имени своего
господина, маркиза Фредерика да Виченца, требует дочь этого владетельного
князя, Изабеллу, которую ты низким, предательским способом заполучил в свои
руки, подкупив ее вероломных опекунов во время его отсутствия; он требует
также, чтобы ты отказался от княжества Отранто, которое ты похитил у
названного маркиза Фредерика, являющегося ближайшим по крови родственником
последнего законного владетеля этого княжества, Альфонсо Доброго. Если ты не
выполнишь без промедления этих требований, рыцарь вызывает тебя на
смертельный поединок.
С этими словами герольд бросил к ногам Манфреда свой жезл.
- А где тот хвастун, что послал тебя? - спросил Манфред.
- Мой господин находится на расстоянии одной лиги отсюда, - ответил
герольд. - Он направляется сюда с намерением заставить тебя удовлетворить
требования его повелителя, ибо он - истинный рыцарь, а ты - узурпатор и
насильник.
Хотя этот вызов был крайне оскорбителен, Манфред рассудил, что ему не
стоит гневить маркиза. Он знал, насколько хорошо обоснованы притязания
Фредерика, и услышал о них теперь не в первый раз. Предки Фредерика приняли
титул князей Отранто после смерти Альфонсо Доброго, не оставившего прямых
наследников, но Манфред, его отец и дед были слишком сильны, чтобы дом
Виченца мог лишить их прав владения княжеством. Фредерик, доблестный и
куртуазный рыцарь, женился по любви на юном прекрасном создании, но жена
его, произведя на свет Изабеллу, умерла. Ее смерть так подействовала на
Фредерика, что он, взяв крест, отправился в Святую землю; там он был ранен в
схватке с неверными, взят в плен и считался погибшим. Когда это известие
дошло до Манфреда, он подкупил опекунов Изабеллы, и те доставили ее к нему
для заключения брака между нею и его сыном Конрадом, что должно было, по
мысли Манфреда, удовлетворить притязания обоих домов. Эта же цель толкнула
его после смерти Конрада на внезапное решение самому жениться на Изабелле, и
по тем же соображениям он счел нужным теперь постараться получить согласие
Фредерика на этот брак. Избранная Манфредом тактика навела его на мысль
пригласить воителя, явившегося защищать дело Фредерика, в замок, где он не
мог бы узнать о бегстве Изабеллы, ибо князь собирался строго-настрого
запретить своим слугам рассказывать об этом кому-либо из свиты рыцаря.
- Герольд, - сказал Манфред, когда эти мысли окончательно созрели в его
голове, - возвращайся к своему господину и скажи ему, что,, прежде чем наш
спор будет разрешен мечами, Манфред хотел бы поговорить с ним. Передай, что
его просят пожаловать в замок и что здесь ему и сопровождающим его людям
будет оказан любезный прием и обеспечена полная безопасность - порукой этому
мое слово, ибо я истинный рыцарь. Если мы не сможем уладить нашу ссору
полюбовно, он - клянусь в этом - покинет замок без всяких помех и получит
полное удовлетворение в честном бою, и да помогут мне господь бог и святая
троица!
Герольд трижды поклонился и вышел.
Пока проходила эта беседа, множество противоречивых чувств теснилось в
душе Джерома. Страшась за жизнь сына, он прежде всего подумал, что следует
убедить Изабеллу вернуться в замок.
Но почти в такой же степени ужасала его мысль о возможном браке
Изабеллы с Манфредом. Он боялся безграничной покорности Ипполиты воле ее
господина, и хотя он не сомневался, что сможет, воззвав к ее благочестию,
внушить ей отказ от развода (если получит доступ к ней), все же и в этом
случае, узнай Манфред, что помеха исходит от него, судьба Теодора была бы
такой же плачевной. Джерому не терпелось поскорее узнать, откуда явился
герольд, без обиняков оспоривший титул Манфреда, и вместе с тем он сознавал,
что ему необходимо быть сейчас в монастыре, чтобы Изабелла не могла
отправиться куданибудь дальше и ему не был вменен в вину ее побег. Со
смятенной душой вернулся он в свою обитель, не ведая, как ему следует
поступать. Монах, встретивший Джерома у входа и обративший внимание на его
печальный вид, сказал ему:
- Увы, брат мой, значит, это правда, что мы утратили нашу добрую
княгиню Ипполиту?
Содрогнувшись, святой муж вскричал:
- Что ты имеешь в виду, брат мой? Я иду сейчас прямо из замка и оставил
там княгиню в добром здравии.
- Четверть часа тому назад, - ответил его собеседник, - Мартелли
проходил мимо монастыря по дороге в замок и сообщил нам, что ее светлость
скончалась. Все братья отправились в часовню молиться за то, чтобы душа ее
без мук перешла в лучший мир, а мне поручили дожидаться твоего возвращения.
Они знают, как сильна твоя преданность этой благочестивой женщине, и их
тревожит, что ты примешь печальное известие очень близко к сердцу, - ведь и
у всех нас есть основания оплакивать ее: она была матерью для нашей обители.
Но все мы в этой жизни - только паломники; не должно нам роптать - все мы
последуем за нею! И да будет наша кончина подобна кончине этой женщины!
- Добрый брат мой, ты в странном заблуждении, - сказал Джером. - Говорю
тебе: я иду из замка и оставил там княгиню в добром здравый. Где госпожа
Изабелла?
- Бедная девушка! - воскликнул монах. - Я сообщил ей печаль?иое
известие и порадел о ее духовном утешении: напомнил ей о бренности нашего
смертного существования и посоветовал принять монашество, приведя в пример
благочестивую государыню Санчу Арагонскую.
- Твое рвение похвально, - нетерпеливо прервал его Джером, - но в
настоящее время в нем нет надобности. С Ипполитой не стряслось ничего
дурного - во всяком случае я молю об этом господа и верю, что так оно и
есть. Я не слышал ни о чем таком, что могло бы вызвать какие-либо опасения.
Однако боюсь, что решимость князя... Так где же, брат мой, госпожа Изабелла?
- Не знаю, - отвечал монах. - Она долго плакала, затем сказала, что
пойдет в свою горницу.
Джером тотчас же оставил своего собрата и поспешил к Изабелле, но
горница ее была пуста. Он спросил монастырских слуг, но не смог узнать о ней
ничего. Напрасно искал он ее по всему монастырю и в церкви и разослал людей
по окрестностям расспрашивать везде и повсюду, не видел ли ее кто-нибудь.
Все было бесполезно. Нельзя описать словами смущение и растерянность этого
доброго человека. Он предположил, что Изабелла, подозревая Манфреда в
умерщвлении жены, всполошилась и сразу же покинула монастырь, чтобы надежнее
укрыться в каком-нибудь более потаенном месте. Этот новый побег, думал он,
наверно, разъярит Манфреда до крайности. Известие о смерти Ипполиты, хотя
оно и представлялось совершенно неправдоподобным, еще больше усиливало
смятение Джерома; и хотя исчезновение Изабеллы ясно говорило об ее
отвращении к браку с Манфредом, Джером не мог почерпнуть для себя в этом
утешения, ибо это угрожало жизни его сына. Он решил вернуться в замок вместе
с несколькими братьями, которые могли бы удостоверить его невиновность перед
Манфредом и, в случае необходимости, также ходатайствовать за Теодора.
Тем временем князь, выйдя во двор, приказал настежь распахнуть ворота
замка и впустить неизвестного рыцаря с его свитой. Через несколько минут
кортеж вступил в замок. Впереди ехали два вестника с жезлами. Затем следовал
герольд, сопровождаемый двумя пажами и двумя трубачами. За ними - сотня
пеших ратников, сопровождаемых таким же числом конных. Потом - пятьдесят
слуг, одетых в алое и черное - цвета рыцаря. Затем верхом на коне, ведомом
под уздцы двумя герольдами, - знаменосец с разделенным на четыре поля
стягом, як котвром были изображены гербы домов Виченца и Отранто - каковое
обстоятельство весьма уязвило Манфреда, решившего, однако, не давать воли
своему негодованию. Потом еще два пажа. Исповедник рыцаря, перебирающий
четки. Снова пятьдесят слуг, одетых так же, как и предыдущие. Два рыцаря,
закованные в доспехи, с опущенными забралами, - спутники главного рыцаря.
Оруженосцы этих рыцарей со щитами и эмблемами. Оруженосец главного рыцаря.
Сотня дворян, несущих огромный меч и, казалось, изнемогающих под его
тяжестью.
Сам рыцарь на гнедом скакуне, в доспехах с головы до ног, с копьем на
плече и опущенным забралом на шлеме, над которым поднимался высокий султан
из алых и черных перьев. Пятьдесят пеших ратников с трубами и барабанами
завершали процессию, которая расступилась, освобождая место для главного
рыцаря.
Подъехав к воротам, рыцарь остановился, а герольд, продвинувшись еще
немного вперед, повторил слова вызова. Взор Манфреда был прикован к
гигантскому мечу, и казалось, будто он и не услышал картеля; но вскоре
внимание его было отвлечено резкими порывами ветра, поднявшегося у него за
спиной. Он обернулся и увидел, что перья на заколдованном шлеме находятся в
том же странном волнении, что и прежде. Нужна была неустрашимость Манфреда,
чтобы не пасть окончательно духом от совокупности этих обстоятельств,
которые, казалось, все вместе возвещали его погибель. Но, считая
недопустимым выказать малодушие перед пришельцами и сразу утратить славу
человека мужественного, он твердо сказал:
- Почтенный рыцарь, кто бы ты ни был, я приветствую тебя в моем замке.
Если ты из числа смертных, мы померяемся с тобой доблестью, а если ты
истинный рыцарь, то с презрением отвергнешь колдовство как средство добиться
своих целей. Небо ли, ад ли посылает эти знамения - Манфред верит в правоту
своего дела и в помощь святого Николая, который всегда покровительствовал
его дому. - Спешись, почтенный рыцарь, и отдохни. Завтра мы встретимся в
честном поединке, и да поддержит господь того из нас, кто более прав.
Рыцарь ничего не ответил, но, спешившись, последовал за Манфредом в
большую залу замка. Когда они пересекали, двор, рыцарь, вдруг остановясь,
устремил взор на чудесную каску, затем преклонил колени и несколько минут,
видимо, молился про себя. Поднявшись, он подал знак князю, что готов
следовать за ним дальше. Как только они вступили в залу, Манфред предложил
незнакомцу снять доспехи, но тот отказался, покачав головой.
- Почтенный рыцарь, - сказал Манфред, - это неучтиво с твоей стороны,
но, клянусь богом, я не хочу и не стану перечить тебе, и у тебя не будет
повода для недовольства князем Отранто. Я не замышляю предательства;
надеюсь, что и у тебя ничего подобного нет на уме; вот, возьми этот залог
(Манфред снял с руки и отдал рыцарю кольцо): твои друзья и ты сам будете под
охраной законов гостеприимства. Отдыхай здесь, пока не принесут пищи и питья
для утоления голода и жажды; а я пойду распорядиться, чтобы с удобством
разместили твою свиту, и вернусь к тебе.
Рыцарь и двое его товарищей поклонились, показывая этим, что принимают
учтивое предложение Манфреда. Князь приказал препроводить свиту рыцаря в
близлежащий странноприимный дом, который учредила Ипполита для паломников.
Когда свита рыцаря обходила двор, направляясь к воротам, гигантский меч
вдруг вырвался из рук тех, кто его нес, и, упав наземь напротив шлема,
остался неподвижно лежать на этом месте. Манфред, уже почти нечувствительный
к сверхъестественному, устоял и при виде этого нового чуда и, вернувшись в
залу, где к тому времени было все готово для пира, пригласил своих
безмолвных гостей к столу. Как ни скверно было у него на душе, он старался
развеселить общество. Он задал гостям несколько вопросов, но те ответили на
них не речью, а знаками. Они приподняли свои забрала лишь настолько, чтобы
можно было есть, но и ели весьма умеренно.
- Господа, - сказал князь, - вы первые из всех моих гостей, которых я
когда-либо потчевал в этих стенах, не пожелавшие снизойти до общения со
мной; я думаю также, что не часто бывало, чтобы государи соглашались ставить
на кон свои владения и свое достоинство, вступая в единоборство с
безмолвными незнакомцами. Вы говорите, что явились сюда от имени Фредерика
да Виченца; я всегда слышал, что он доблестный и учтивый рыцарь; и осмелюсь
сказать, он никогда бы не стал почитать чем-то недостойным себя застольную
беседу с человеком, равным ему по положению и достаточно известным своей
боевой отвагой. И все-таки вы молчите - ну что ж! Пусть будет так: по
законам гостеприимства и рыцарства вы под этой крышей хозяева и вольны
поступать, как вам будет угодно, - но все же, налейте мне вина; вы не
откажетесь осушить со мною заздравный кубок за ваших прекрасных дам?
Главный из трех рыцарей вздохнул, перекрестился и встал, намереваясь
выйти из-за стола.
- Почтенный рыцарь, - обратился к нему Манфред, - то, что я сказал,
было лишь шуткой; я не собираюсь никак стеснять вас: пусть все будет так,
как вам того хочется. Если вы не расположены к веселью, давайте будем вместе
грустить. Может быть, по вашему умонастроению как раз сейчас уместно
поговорить о деле; тогда уйдем отсюда, и послушайте, что я хочу вам открыть:
возможно, это придется вам больше по душе, нежели мои тщетные попытки
развлечь вас.
Проведя затем троих рыцарей в один из внутренних покоев замка и
затворив дверь, Манфред предложил гостям сесть и, обращаясь к главному из
них, начал следующим образом:
- Вы явились ко мне, почтенный рыцарь, от имени маркиза да Виченца,
насколько я понимаю, для того, чтобы потребовать возвращения его дочери.
Изабеллы, которая была перед лицом святой церкви помолвлена с моим сыном, с
согласия ее законных опекунов; а также для того, чтобы принудить меня
отказаться от моих владений в пользу вашего господина, заявляющего себя
ближайшим по крови родственником князя Альфонсо - да упокоит господь его
душу! Я буду сперва говорить об этом втором вашем требовании. Вам, так же
как и вашему господину, должно быть известно, что я унаследовал княжество
Отранто от моего отца, дона Мануэля, а он от своего - дона Рикардо. Их
предшественник Альфонсо умер бездетным в Святой земле и завещал свои
владения моему деду, дону Рикардо, в награду за его верную службу.
При этих словах незнакомец отрицательно покачал головой.
- Почтенный рыцарь, - с сердцем сказал Манфред, - Рикардо был человеком
отважным и прямодушным; и еще он был благочестивым человеком, тому
свидетельство - соседняя церковь и два монастыря, основанные на его щедрые
пожертвования. Ему особенно покровительствовал святой Николай... Мой дед был
неспособен... Вы слышите, ваша милость, дон Рикардо был неспособен... Прошу
прощения, вы покачали головой, и я немного сбился... Я чту память моего
деда... Так вот, господа, мой дед удержал за собой это княжество, удержал
благодаря своему мечу и покровительству святого Николая... Не отдал его
никому и мой отец... Не отдам и я - а там будь что будет! Но Фредерик, ваш
господин, - ближайший по крови наследник... Я согласился вверить мечам
судьбу своего титула - разве пошел бы я на это, будь мой титул незаконным? Я
мог бы спросить: где Фредерик, ваш господин? До нас дошла весть, что он умер
в плену. А вы говорите, - вернее, ваши действия говорят об этом, - что он
жив... Я не ставлю этого под сомнение - мог бы, господа, мог бы! - но не
хочу. Другие на моем месте предложили бы Фредерику отвоевать свое наследство
силой, если он сможет, они бы не согласились, чтобы их достоинство зависело
от исхода одного поединка; они не покорились бы решению безмолвных
незнакомцев. Простите меня, благородные господа, я слишком горяч, но
вообразите себя в моем положении: разве вы сами, будучи отважными рыцарями,
не вознегодовали бы если бы ваша честь и честь ваших предков подвергались
сомнению? Однако вернемся к делу: вы требуете, чтобы я передал вам молодую
госпожу Изабеллу... Но я должен спросить вас, господа, имеете ли вы право
забрать ее от меня? Рыцарь кивнул головой.
- Что ж, берите ее! - продолжал Манфред. - Берите, раз вы имеете на это
право; но могу ли я спросить вас, благородный рыцарь, даны ли вам по всей
форме полномочия?
Рыцарь кивнул снова.
- Хорошо! - сказал Манфред. - Тогда послушайте, что я могу вам
предложить; вы видите перед собой, благородные господа, несчастнейшего из
людей! (Тут он заплакал). - Не откажите же мне в вашем сочувствии: я
заслужил его, право, заслужил. Знайте, я утратил мою единственную надежду,
мою радость, опору моего дома, - Конрад умер вчера утром.
Рыцари знаками выказали свое удивление.
- Да, господа, роковой жребий выпал моему сыну. Изабелла свободна.
- Значит, вы отдаете ее обратно? - вскричал, нарушив свое молчание,
главный рыцарь.
- Еще немного терпения, прошу вас, - сказал Манфред. - Я с
удовлетворением заключаю из этого свидетельства вашей доброй воли, что наш
спор может быть улажен без кровопролития. Но мне необходимо сказать вам еще
нечто, и толкает меня на это отнюдь не моя личная выгода. Вы видите перед
собой человека, испытывающего отвращение от мира сего; с потерей сына я
отрешился от земных забот. Власть и могущество больше не имеют цены в моих
глазах. Я хотел бы с честью передать сыну скипетр, унаследованный мною от
предков, - но, увы, теперь это невозможно! Сама жизнь настолько безразлична
мне, что я с радостью принял ваш вызов; истинный рыцарь не может сойти в
могилу более достойно, нежели погибнув при совершении одного из тех
подвигов, которые ему назначены его призванием; какова бы ни была божья воля
- я покоряюсь ей; ибо, увы, господа, я человек, отягченный многими
горестями. Манфреду не в чем завидовать, - но вам, господа, без сомнения,
известна моя история.
Рыцарь сделал отрицательный жест и, казалось, был заинтересовав тем,
что скажет Манфред дальше.
- Возможно ли, - продолжал князь, - чтобы моя история была неведома
вам? Разве вы не слышали ничего, относящегося ко мне и княгине Ипполите?
Рыцари покачали головой.
- Нет? Так слушайте же, господа. Вы считаете меня честолюбцем, но
честолюбие, увы, складывается из более грубой материи. Будь я честолюбцем, я
не испытывал бы столько лет мук совести, но я злоупотребляю вашим терпением;
буду краток. Знайте же, что душа моя давно неспокойна из-за моего союза с
княгиней Ипполитой. О, господа, если бы вы только были знакомы с этой
превосходной женщиной! Если бы вы знали мои чувства к ней! Ведь я обожаю ее
как возлюбленную и высоко ценю, как лучшего своего друга, - но, увы, человек
не рождается на свет для, полного счастья! Княгиня разделяет мое
беспокойство, и с ее согласия; я представил это дело на рассмотрение церкви,
поскольку мы с ней состоим в таком родстве, при котором брак недопустим.
Каждую минуту я жду окончательного решения, которое должно разъединить нас
навсегда... Я уверен, вы сочувствуете мне... Я вижу, что это так... простите
мне мои слезы!
Рыцари с удивлением поглядывали друг на друга, не понимая, куда клонит
Манфред.
Манфред продолжал:
- После внезапной смерти моего сына, происшедшей как раз в то время,
когда душа моя была объята этой тревогой, я не думал уже ни о чем, кроме как
об отказе от своих владений и уходе в монастырь. Мне оставалось только
решить - а это было нелегко, - кого назначить своим наследником, имея в
виду, что он должен проявлять попечение о моем народе, и как поступить с
молодой госпожой Изабеллой, которая дорога мне, как родное дитя. Я хотел
восстановить династию Альфонсо, даже в лице представителя одной из самых
боковых ее ветвей, хотя, прошу меня извинить, мог бы этого не делать, ибо
такова была воля самого Альфонсо, чтобы потомство Рикардо заступило место
его собственной родни. Но где было искать мне эту родню? Я не знал никого,
кроме Фредерика, вашего господина, а он не то был в плену у неверных, не то
умер; и будь он даже в живых, захотел ли бы он покинуть процветающее
государство Виченцу ради незначительного княжества Отранто? А если бы он не
захотел, то терпима ли была бы для меня мысль, что я собственными глазами
увижу, как над моим несчастным верноподданным народом главенствует жестокий,
бессердечный наместник? Ведь я, господа, люблю свой народ и, благодарение
господу, сам пользуюсь его любовью... Но вы спросите, какова цель этого
пространного рассуждения? Говоря кратко, господа, речь идет вот о чем:
приведя вас ко мне, господь бог, кажется, указывает тем самым на средство
преодолеть трудности и помочь мне в моих несчастиях. Госпожа Изабелла
свободна; я тоже скоро буду свободен... Я готов покориться чему угодно ради
блага моего народа; ж единственный, если и не наилучший, путь для
прекращения распри между нашими семействами я вижу в том, чтобы госпожа
Изабелла стала моей женой. Вы изумлены? Но ведь - хотя добродетели Ипполиты
всегда будут дороги мне - князь не вправе считаться только с самим собой: он
рожден для того, чтобы служить своему народу.
Вошедший в этот момент слуга уведомил Манфреда, - что прибывший с
несколькими своими собратьями Джером требует немедленного допуска к нему.
Раздосадованный этой помехой и опасаясь, как бы монах не раскрыл
незнакомцам, что Изабелла укрылась в святилище, князь хотел уже отказать ему
в приеме. Но тут же подумав, что Джером, очевидно, пришел сообщить о
возвращении Изабеллы, Манфред стал извиняться перед рыцарями за то, что
покинет их на несколько минут, однако прежде чем он успел выйти, монахи уже
вошли в залу. Манфред сердито выбранил их за вторжение и хотел вытолкать за
дверь, но Джером был слишком взволнован, чтобы его можно было так просто
выставить вон. Он громко объявил, что Изабелла бежала, и стал горячо
доказывать свою невиновность. Манфред, совершенно потерявшись как от самого
этого известия, так и от того, что оно дошло до сведения незнакомцев,
произносил лишь какие-то несвязные фразы, то браня Джерома, то принося
извинения рыцарям, желая узнать, что же сталось с Изабеллой, и столь же
сильно боясь, как бы об этом не узнали и рыцари, испытывая нетерпеливое
желание броситься за ней в погоню и страх, что они захотят отправиться
вместе с ним. Он предложил отрядить на поиски доверенных людей, но главный
рыцарь, наконец заговорив, в резких выражениях обвинил Манфреда в темной и
лукавой игре и потребовал прежде всего объяснить, почему Изабелла исчезла из
замка. Бросив на Джерома суровый взгляд, означавший приказание молчать,
Манфред в ответ сочинил историю, будто после смерти Конрада он сам поместил
Изабеллу в святилище впредь до того времени, когда он примет решение, как
поступать с ней дальше. Джером, дрожа за жизнь своего сына, не осмелился
опровергнуть эту ложь, но один из монахов, не испытывая боязни, которая
мучила Джерома, откровенно рассказал, что Изабелла бежала в их церковь
предыдущей ночью. Напрасно старался князь прекратить эти разоблачения,
обрушивавшие на его голову позор и приводившие в смятение его самого.
Главный рыцарь, изумленный услышанными им противоречивыми сообщениями и
почти твердо убежденный, что Манфред сам куда-то упрятал Изабеллу, хотя и
выказывает беспокойство из-за ее побега, ринулся к двери с возгласом:
- Предатель! Знай - Изабелла бу...
