Чарльз Диккенс. Крошка Доррит. Книга 1
страница №21
...вумиление.
- Я сказал этому образцу христианских добродетелей, - продолжал мистер
Панкс, со вкусом отчеканивая каждое слово, - что набрел на одно дельце, на
котором можно недурно поживиться - недурно поживиться, так я ему и сказал, -
но только для начала нужны кое-какие оборотные средства. И, дескать, не
ссудит ли он мне под вексель требуемую сумму. Что ж, он охотно согласился,
из двадцати процентов; да, как человек деловой, позаботился включить эти
двадцать процентов в общую цифру долга. Если бы моя затея сорвалась, мне бы
пришлось семь лет мотыжить для него за половинное жалованье. Но ведь на то
он и Патриарх, такому человеку не грех послужить и за полцены - и даже вовсе
бесплатно.
Ни за что на свете Артур не взялся бы решить, всерьез он говорит или
нет.
- Когда и эти деньги кончились, сэр, - продолжал между тем Панкс, - а
они все-таки кончились, хоть я и выжимал их из себя по капле, словно
собственную кровь, - мне пришлось обратиться к мистеру Рэггу. Я решил
сделать заем у мистера Рэгга (или у мисс Рэгг, что одно и то же; у нее есть
небольшой капиталец, доставшийся ей благодаря одной удачной судебной
спекуляции). Он с меня спросил десять процентов, и сам считал, что это
немало. Но ведь мистер Рэгг обыкновенный человек, сэр. Волосы у него рыжие,
и он их коротко стрижет. И шляпу носит самую обыкновенную: с высокой тульей,
с узкими полями. И благообразия в нем не больше, чем в деревянной кегле.
- Теперь, однако, мистер Панкс, - сказал Кленнэм, - вы должны быть
щедро вознаграждены за все ваши труды и расходы.
- Я на это и рассчитываю, сэр, - сказал Панкс. - Контракта я не
заключал, действовал за свой риск. Уговор у меня был разве что только с вами
- ну что ж, я его выполнил. Если после возмещения всех издержек и после
расчета с мистером Рэггом мне очистится тысяча фунтов, это будет для меня
целый капитал. Поручаю вам уладить это дело. А теперь я хочу, чтобы вы
сообщили обо всем семейству Доррит, - как, решите сами. Мисс Эми Доррит
сегодня с утра будет у миссис Финчинг. Только не надо медлить. Чем скорей
они все узнают, тем лучше.
Этот разговор происходил в спальне у Кленнэма, еще лежавшего в постели.
Мистер Панкс ворвался к нему чуть свет, перебудив весь дом своим стуком, и
тут же, с ходу, даже не присев, принялся выкладывать все подробности дела,
завалив постель разными бумагами. Под конец он объявил, что торопится к
мистеру Рэггу (должно быть, от переполнения чувств хотел, чтобы тот снова
подставил ему спину), поспешно собрал свои бумаги, и не успел Кленнэм
опомниться, как его пыхтенье уже донеслось откуда-то снизу.
Кленнэм, разумеется, не откладывая, отправился к мистеру Кэсби. Он так
спешил, что очутился на углу улицы, где обитал Патриарх, почти за час до
того времени, когда обычно приходила на работу Крошка Доррит, но подумал,
что так даже лучше: он пройдется не торопясь, и его волнение успеет улечься
до встречи с нею.
Когда он вернулся на патриаршую улицу и, постучав блестящим медным
молотком, был впущен в дом, ему ответили, что Крошка Доррит уже пришла, и
предложили подняться в гостиную Флоры. Крошки Доррит он там, однако, не
застал, а застал Флору, которая при виде его вытаращила глаза от изумления.
- Господи боже, Артур - то есть Дойс и Кленнэм! - воскликнула названная
дама. - Вот уж кого не ждала сейчас, и ах, пожалуйста, извините, что я в
капоте, но разве же мне могло прийти в голову, а он еще к тому же и линялый,
но дело в том, что наша маленькая приятельница шьет мне новое... новую...
впрочем тут совершенно нечего стесняться, вы отлично знаете, что такое юбка,
и мы собирались сразу после завтрака устроить примерку, вот поэтому-то, но
хуже всего, что он дурно накрахмален.
- Это мне следует просить извинения, - сказал Артур, - за такой ранний
и бесцеремонный визит; но когда я вам объясню, чем он вызван, вы, верно,
меня простите.
- В былые дни, Артур, - возразила миссис Финчинг, - то есть, ради бога,
простите, Дойс и Кленнэм, которые теперь очень далеко, пусть так, но когда
смотришь издали, это придает особое очарование, впрочем тут, должно быть,
все зависит от того, на что смотришь, но я отвлеклась и забыла, о чем начала
говорить, это вы виноваты.
Она томно глянула на него и продолжала:
- В былые дни, хотела я сказать, Артуру Кленнэму - Дойс и Кленнэм,
разумеется, другое дело - не пришло бы в голову просить извинения, в какой
бы час он ни явился в этот дом, но что было, то сплыло, как говорил бедный
мистер Ф., когда бывал не в духе, а это с ним случалось, стоило ему поесть
свежих огурцов.
Она заваривала чай в ту минуту, когда Артур вошел в комнату, и теперь
торопилась довести эту процедуру до конца.
- Папаша в столовой, - произнесла она таинственным шепотом, закрывая
чайник крышкой, - долбит яйцо ложечкой, точно дятел клювом, потому что глаза
у него в Биржевом листке, он и не узнает, что вы здесь, а наша маленькая
приятельница кроит наверху на большом столе, правда, она сейчас придет, но
вы сами знаете, что ей вполне можно довериться.
Тут Артур ответил, что, собственно, затем и пришел так рано, чтобы
повидать их маленькую приятельницу, и постарался в немногих словах
объяснить, что именно он должен сообщить их маленькой приятельнице. Услышав
столь необычайное известие, Флора всплеснула руками и, добрая душа, залилась
слезами искренней радости.
- Только, ради бога, дайте мне сначала уйти, - воскликнула она наконец
и, зажав руками уши, бросилась к двери, - а то я непременно упаду в обморок
и раскричусь и всех переполошу, ах, милая деточка, только недавно пришла
такая славная, тихонькая, скромненькая, и такая бедная-бедная, и вдруг
состояние, подумать только, но это по заслугам! Пойду расскажу тетушке
мистера Ф., можно. Артур, да, да, на этот раз Артур, а не Дойс и Кленнэм, в
виде исключения, если конечно вы не возражаете.
Артур в знак согласия молча кивнул, так как слова не проникли бы сквозь
плотно прижатые к ушам руки Флоры. Последняя в свою очередь кивнула в знак
благодарности и исчезла за дверью.
Каблучки Крошки Доррит уже стучали по лестнице; еще минута, и она
показалась на пороге. Все усилия Кленнэма придать своему лицу обыкновенное,
будничное выражение ни к чему не привели: стоило ей взглянуть на него,
работа выпала у нее из рук, и она с испугом воскликнула:
- Мистер Кленнэм! Что случилось?
- Ничего, ничего! То есть я хочу сказать, ничего дурного. Вы сейчас
что-то услышите от меня, но это что-то очень хорошее.
- Очень хорошее?
- Да, большая радость.
Они стояли у окна, и свет отражался в ее глазах, неподвижно
устремленных на него. Видя, что она близка к обмороку, он обнял ее одной
рукой, и она ухватилась за эту руку, отчасти потому, что нуждалась в опоре,
отчасти же, чтобы сохранить эту позу, позволявшую ей так пристально
вглядываться в его лицо. Ее губы шевелились, как будто повторяя: "Большая
радость". Он снова произнес эти слова вслух и добавил:
- Дорогая моя Крошка Доррит! Ваш отец...
Бледное личико словно оттаяло при этих словах, и на нем заиграли
отсветы чувства. Но то было болезненное чувство. Она дышала слабо и
прерывисто. Он обнял бы ее крепче, если бы не ее взгляд, в котором явственно
читалась мольба не шевелиться.
- Ваш отец будет свободен не позже чем через неделю. Он еще ничего не
знает об этом; мы сейчас пойдем и расскажем ему. Ваш отец будет свободен
через несколько дней - через несколько часов. Мы должны пойти и рассказать
ему, слышите!
Эти слова заставили ее опомниться. Отяжелевшие веки приподнялись.
- Но это еще не все. Мои добрые вести на этом не кончаются, милая
Крошка Доррит. Хотите знать остальное?
Одними губами она ответила: "Да".
- Выйдя на свободу, ваш отец не окажется нищим. Он не будет терпеть
нужду. Хотите, чтобы я сказал вам все до конца? Но помните, он ничего не
знает, и мы сейчас должны пойти рассказать ему.
Она словно просила дать ей собраться с силами. Он помедлил немного, не
отнимая руки, потом склонился ниже, чтобы разобрать ее шепот.
- Вы просите, чтобы я продолжал?
- Да.
- Ваш отец будет богат. Он уже богат. Большое состояние лежит и ждет
только того, чтобы он официально вступил в права наследства. Отныне вы все
богаты. Хвала небу за то, что ваше беспримерное мужество и дочерняя любовь
получили, наконец, награду!
Он поцеловал ее. Она прижалась к его плечу головой, сделала движение,
словно хотела обнять его за шею, и с криком "Отец! Отец!" лишилась чувств.
Вернувшаяся Флора уложила ее на диван и принялась хлопотать вокруг нее,
столь причудливо мешая заботливые уговоры с обрывками рассуждений по поводу
случившегося, что ни один здравомыслящий человек не взялся бы судить,
настаивает ли она, чтобы тюрьма Маршалси проглотила ложечку невостребованных
доходов, отчего ей непременно сделается лучше; или же поздравляет отца
Крошки Доррит с получением в наследство ста тысяч флаконов нюхательной соли;
или же она накапала семьдесят пять тысяч лавандовых капель на пятьдесят
тысяч кусков сахару и умоляет Крошку Доррит подкрепить этим легким снадобьем
свои силы; или хочет смочить уксусом виски Дойса и Кленнэма и отворить окно,
чтобы дать побольше воздуха покойному мистеру Ф. Всю эту неразбериху еще
усиливали возгласы, несшиеся из соседней комнаты, где тетушка мистера Ф.,
судя по всему, дожидалась завтрака, находясь еще в горизонтальном положении;
скрытая от глаз присутствующих, эта непримиримая дама заполняла редкие паузы
в речи Флоры краткими саркастическими выпадами такого рода: "Уж он-то тут ни
при чем, будьте уверены!", или: "Пусть не вздумает похваляться, что это его
заслуга!", или: "Он бы сам скорей удавился, чем подарил им хоть пенни из
своего кармана!" - цель которых заключалась в том, чтобы умалить роль
Кленнэма в сделанном открытии и дать выход мрачной ненависти, которую он
имел несчастье ей внушить.
Но желание поскорей увидеть отца и сообщить ему радостное известие,
чтобы он ни минуты дольше не оставался в неведении относительно счастливого
поворота в его судьбе, лучше всех лекарств и всех дружеских забот помогло
Крошке Доррит прийти в себя. "Скорей пойдемте к нему! Скорей пойдемте к
моему милому, дорогому отцу и расскажем ему обо всем!" - были первые слова,
которые она произнесла, очнувшись. Ее отец, ее отец! Только о нем она
говорила, только о нем думала. И когда, опустившись на колени, она
возблагодарила небо, это была благодарность за него, за ее отца.
Доброе сердце Флоры не могло остаться равнодушным к такому
трогательному зрелищу, и она проливала потоки слез над чайной посудой.
- Господи боже мой, - всхлипывала она, - никогда я так не
расстраивалась с того самого дня, когда ваша мамаша и мой папаша,
пожалуйста, Артур, да, на этот раз не Дойс и Кленнэм в виде исключения,
передайте бедняжечке чашку чаю и присмотрите, сделайте милость, чтобы она
хоть пригубила, о болезни мистера Ф. я и не говорю, это другое дело, и
подагра совсем не то, что дочерняя привязанность, хотя для окружающих очень
тяжело и мистер Ф. был просто мучеником, шутка сказать, держи все время ногу
вытянутой, а виноторговля сама по себе очень горячительное занятие, они ведь
там все время угощают друг друга, без этого нельзя, ну просто как во сне,
еще сегодня утром и в мыслях ничего такого не было, и вдруг целая куча
денег, но вы должны себя заставить, моя душенька, иначе у вас сил не хватит
рассказать ему все, хотя бы по одной ложечке, а может быть стоит попробовать
лекарство, прописанное моим доктором, правда запах не очень приятный, но я
себя заставляю и мне очень помогает, что, не хочется, а вы думаете, мне
хочется, радость моя, просто раз нужно для здоровья, приходится делать над
собой усилие, все теперь вас станут поздравлять, одни от души, другие скрепя
сердце, но никто, можете быть уверены, не порадуется так искренне, как я
радуюсь, хоть я отлично знаю, что говорю много глупостей, вот и Артур вам
скажет, на этот раз не Дойс и Кленнэм в виде исключения, ну а теперь я с
вами попрощаюсь, моя милочка, благослови вас бог и пошли вам всякого
счастья, а что касается платья, так вот вам мое слово, я его не дам дошивать
никому другому, а сберегу, как оно есть, на память о вас, и так оно у меня и
будет называться, Крошка Доррит, хоть я никогда не понимала, откуда такое
странное прозвище и теперь уж, должно быть, и не пойму никогда.
Так Флора прощалась со своей любимицей. Крошка Доррит поблагодарила ее,
несколько раз расцеловав в обе щеки; после чего они с Кленнэмом вышли,
наконец, из патриаршего дома, наняли экипаж и поехали в Маршалси.
Странно ей было ехать по знакомым убогим уличкам и думать о том, что
это больше не ее мир, что для нее теперь должна начаться другая жизнь,
полная довольства и роскоши. Когда Артур заметил ей, что скоро все испытания
останутся позади, и она будет ездить в собственной карете, и совсем иные
картины будут представляться ее взгляду, - это даже испугало ее. Но стоило
ему перевести разговор на ее отца и заговорить про то, как он будет
разъезжать на собственных лошадях, во всей пышности и блеске своего нового
положения - слезы радости и невинной гордости хлынули из глаз Крошки Доррит.
Видя, что счастье для нее только в мысли о счастье отца, Артур продолжал
рисовать ей эти радужные образы; и так, минуя одну грязную улицу за другой,
приближались они к тюрьме, где их ждал тот, кому они везли радостную весть.
Когда мистер Чивери, дежуривший в этот час, отомкнул перед ними
тюремные ворота, что-то в выражении их лиц сразу показалось ему странным и
удивительным. Он так недоуменно уставился им вслед, как будто явственно
видел, что за каждым из них шествует по привидению. Несколько пансионеров,
повстречавшиеся им во дворе, тоже оглянулись на них с любопытством, а затем
подошли и стали шептаться с мистером Чивери, который все еще стоял у входа в
караульню. Здесь, в этом маленьком кружке, и зародился слух о том, что Отец
Маршалси выходит на волю. Не прошло и пяти минут, как этот слух облетел всю
тюрьму, вплоть до самых отдаленных уголков.
Крошка Доррит толкнула дверь, и они вошли. Отец Маршалси, в своем
старом сером халате и черной ермолке, сидел на солнышке у окна и читал
газету. Очки он держал в руке; должно быть, только что снял их, когда
знакомые шаги на лестнице заставили его оглянуться. Его удивило ее
возвращение в неурочный час; удивил и приход вместе с нею Артура Кленнэма.
Когда они подошли ближе, ему бросилось в глаза то непривычное выражение их
лиц, которое привлекло общее внимание на тюремном дворе. Он не встал, не
спросил ничего; только, положив очки на столик, рядом с газетой,
всматривался в лица вошедших, и губы его слегка дрожали. Заметив протянутую
ему руку Артура, он пожал ее, но не с обычным величественным видом; потом
повернулся к дочери, которая села подле него, обняв его за плечи, и
внимательно посмотрел ей в глаза.
- Отец! У меня сегодня большая радость!
- У тебя сегодня радость, дитя мое?
- Да, отец! Мистер Кленнэм принес мне такую прекрасную, такую
замечательную весть, и она касается вас. Если бы он по своей доброте не
позаботился подготовить меня - подготовить к тому, что мне предстояло
услышать, отец, - я бы, верно, не выдержала.
Она вся дрожала от волнения, слезы текли по ее лицу. Он вдруг схватился
рукой за сердце и поднял глаза на Кленнэма.
- Не нужно торопиться, сэр, - сказал Кленнэм. - Соберитесь спокойно с
мыслями. И пусть это будут мысли о самых радостных, самых счастливых
событиях в жизни. Бывает ведь, что человеку вдруг улыбнется счастье.
Случалось это раньше, случается и теперь. Редко, но случается.
- Мистер Кленнэм! Вы хотите сказать, - вы хотите сказать, что это может
случиться со... - он прижал руку к груди, не решаясь договорить: "со мной".
- Может, - отвечал Кленнэм.
- Каким же образом? - спросил Отец Маршалси, все еще прижимая левую
руку к груди, а правой передвигая очки на столе, так, чтобы они лежали
вровень с краем газеты, - каким же образом мне может улыбнуться счастье?
- Позвольте ответить вопросом на вопрос. Скажите, мистер Доррит, какое
событие в жизни было бы для вас самым неожиданным и самым счастливым?
Говорите смело, не бойтесь помечтать вслух.
Отец Маршалси с минуту пристально глядел на Кленнэма, и казалось, за
эту минуту он превратился в дряхлого и немощного старика. Солнце ярко
освещало стену за окном, золотя железные острия. Он отнял руку от груди и
медленно простер ее вперед, указывая на Стену.
- Ее больше нет, - сказал Кленнэм. - Рухнула. Старик все также
пристально смотрел на него, не меняя позы.
- А там, где она была, - веско и отчетливо произнес Кленпэм, - вас ждет
не только свобода, но и возможность наслаждаться всем тем, что так долго
было скрыто от вас этой стеной. Мистер Доррит, я счастлив сказать вам, что
через несколько дней вы будете свободным человеком и обладателем большого
состояния. От всей души поздравляю вас с этой переменой в вашей судьбе и с
началом новой, счастливой жизни, в которую скоро вы сумеете повести ту, что
навсегда останется самым ценным из ваших богатств - сокровище, ниспосланное
вам в утешение, - дочь, сидящую рядом с вами.
С этими словами он крепко пожал старику руку; а Крошка Доррит приникла
щекой к щеке отца и, своими объятиями поддерживая его в этот радостный час,
так же как в долгие годы лишений и бедствий она поддерживала его своей
преданной и самоотверженной любовью, дала волю чувствам благодарности,
надежды, восторга и счастья - за него, все только за него! - переполнившим
ее Душу.
- Я теперь увижу своего дорогого отца таким, каким никогда не видала!
Увижу его лицо незатуманенным тенью печали! Увижу таким, каким его знала моя
бедная мать. О, какое счастье, какое счастье! Мой милый, дорогой мой отец!
Слава богу, слава богу!
Он принимал ее ласки и поцелуи, но не отвечал на них, только его рука
легла на ее плечи. За все это время он ни слова не произнес и лишь переводил
взгляд с одного на другого. Потом он вдруг стал дрожать словно в ознобе.
Артур шепнул Крошке Доррит, что надо дать ему вина, и со всех ног бросился в
кофейню. Пока слуга ходил за вином в погреб, Кленнэма обступили
любопытствующие; но на все вопросы он лишь коротко отвечал, что мистер
Доррит получил наследство.
Вернувшись, он увидел, что Крошка Доррит усадила отца в кресло,
развязала ему галстук и расстегнула рубашку. Они налили в стакан вина и
поднесли к губам старика. Сделав несколько глотков, он взял стакан из их рук
и допил до дна. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл лицо носовым
платком и заплакал.
Кленнэм выждал немного, а затем стал рассказывать те подробности,
которые знал, в расчете, что это несколько отвлечет старика и поможет ему
оправиться от первого потрясения. Говорил он нарочно медленно и самым
непринужденным тоном, причем старался особенно подчеркнуть заслуги Панкса.
- Он - кха, - он получит щедрое вознаграждение, сэр, - сказал Отец
Маршалси и, встав с кресла, возбужденно забегал по комнате. - Прошу вас не
сомневаться, мистер Кленнэм, что все, кто принимал участие в этом деле,
будут - кха, - будут щедро вознаграждены. Никто, дорогой сэр, не сможет
пожаловаться, что его услуги остались неоцененными. Мне особенно приятно
будет возвратить - кхм - те небольшие суммы, которыми вы ссужали меня, сэр.
Буду также весьма признателен, если вы, не откладывая, сообщите мне, сколько
вам должен мой сын.
Ему никакой надобности не было метаться по комнате, но он не мог
устоять на месте.
- Все получат свое, - повторял он. - Я не выйду отсюда, пока на мне
будет хоть пенни долгу. Каждый, кто - кха - оказывал внимание мне и моему
семейству, будет награжден. Чивери будет награжден. Юный Джон будет
награжден. Мое искреннее желание и твердое намерение - быть как можно более
щедрым, мистер Кленнэм.
- Вам могут срочно понадобиться деньги, мистер Доррит, - сказал Артур,
кладя свой кошелек на стол. - Прошу вас располагать моим кошельком. Я
нарочно захватил его с собой на этот случай.
- Благодарю вас, сэр. Охотно принимаю сейчас то, что час тому назад
совесть не позволила бы мне принять. Крайне вам признателен за эту
кратковременную ссуду. Весьма кратковременную, однако пришедшуюся весьма
кстати. - Он зажал кошелек в руке и снова принялся бегать из угла в угол. -
Будьте столь добры, сэр, присовокупить эту сумму к тем, о которых я только
что упоминал; и главное, не забудьте ссуды, данные моему сыну. Общую цифру
долга вы мне сообщите на словах, этого будет вполне достаточно - кха, -
вполне достаточно.
Тут взгляд его упал на дочь, сидевшую на прежнем месте, и он
остановился на миг, чтобы поцеловать ее и погладить по голове,
- Нужно будет найти портниху, дитя мое, и поскорей обновить твой
чересчур скромный гардероб. Необходимо также подумать о Мэгги; нельзя ли
сделать так, чтобы она выглядела - кха - поприличнее, да, поприличнее. Эми,
Эми, а твоя сестра, а твой брат! А мой брат, твой дядя Фредерик - бедняга,
может быть, эта новость вдохнет в него немного жизни! Надо тотчас же послать
за ними. Должны же они узнать о том, что произошло. Мы сообщим им об этом
исподволь, осторожно, но они должны узнать как можно скорее. Наша
обязанность перед ними и перед самими собой не допустить, чтобы они - кхм, -
чтобы они что-нибудь делали, начиная с этой минуты.
Так он впервые в жизни намекнул на то, что его близкие трудятся ради
куска хлеба и ему об этом известно.
Он все еще суетился, сжимая в руке кошелек, как вдруг со двора донесся
оживленный гул голосов.
- Ну, все узнали, - сказал Кленнэм, выглянув в окошко. - Вы не
покажетесь им, мистер Доррит? Они, должно быть, от души радуются за вас и
хотели бы вас видеть.
- Я, признаться - кха - кхм, - я бы предпочел прежде переменить платье,
Эми, дитя мое, - сказал он, еще пуще засуетившись, - и кроме того - кхм -
купить часы с цепочкой. Но что поделаешь, придется - кха, - придется пока
обойтись без этого. Поправь мне воротничок, милочка. Мистер Кленнэм, не
затруднит ли вас - кхм - протянуть руку и достать из комода синий галстук.
Застегни сюртук на все пуговицы, душа моя. Когда он застегнут наглухо, я -
кха - кажусь несколько шире в груди.
Дрожащими пальцами он взбил свои седые волосы и, поддерживаемый под
руки дочерью и Кленнэмом, появился у окна. Толпа внизу встретила его
радостными возгласами, а он в ответ милостиво раскланивался во все стороны и
посылал воздушные поцелуи. Потом, отойдя от окна, он молвил: "Бедняги!" - И
тон его был полон глубокого сострадания к их плачевной судьбе.
Крошка Доррит озабоченно твердила, что ему необходимо отдохнуть. Артур
выразил было желание сходить за Панксом, чтобы тот пришел уладить последние
формальности, нужные для завершения дела, но она шепотом просила его не
уходить, пока отец не успокоится и не ляжет. Ей не пришлось повторять эту
просьбу дважды. Она приготовила отцу постель и стала упрашивать его лечь. Но
он, не слушая никаких уговоров, еще добрых полчаса возбужденно шагал по
комнате, сам с собой рассуждая о том, удастся ли получить у смотрителя
разрешение всем арестантам собраться в тюремной канцелярии, окнами
выходившей на улицу, чтобы видеть, как он и его семейство в карете покинут
тюрьму - было бы непростительно лишать их такого зрелища, говорил он. Но
мало-помалу усталость взяла свое, и старик, угомонившись, вытянулся на
постели.
Она, как всегда, сидела у его изголовья, обмахивая газетой покрытый
испариной лоб. Казалось, он уже задремал (так и не выпустив из рук
кошелька), но вдруг встрепенулся и сел на постели.
- Прошу прошенья, мистер Кленнэм, - сказал он. - Я, стало быть, могу
сейчас выйти за ворота и - кхм - пойти прогуляться, если мне захочется?
- Сейчас, пожалуй, нет, мистер Доррит, - вынужден был ответить Кленнэм.
- Еще не закончены кое-какие формальности; правда, и ваше заключение теперь
всего лишь формальность, но придется соблюдать ее еще некоторое время.
Услышав это, старик опять расплакался.
- Каких-нибудь несколько часов, сэр, - бодрым голосом сказал Кленнэм,
желая его утешить.
- Несколько часов, сэр! - неожиданно вспылил старик. - Вам это легко
говорить, сэр! А знаете ли вы, что такое час для человека, которому нечем
дышать?
Но это была его последняя вспышка; поплакав еще немного и
пожаловавшись, что ему не хватает воздуха в тюрьме, он вскоре затих. Кленнэм
смотрел на спящего отца и на дочь, оберегающую его сон, и у него не было
недостатка в пище для размышлений.
Крошка Доррит тоже размышляла в это время. Осторожно отведя в сторону
прядь седых волос со лба спящего и коснувшись его губами, она оглянулась на
Артура и шепотом спросила, видимо продолжая свои размышления:
- Мистер Кленнэм, а он уплатит все свои долги перед тем, как выйти
отсюда?
- Непременно. Все до единого пенни.
- Долги, за которые он так долго просидел здесь - сколько я себя помню
и даже дольше?
- Непременно.
Какая-то тень сомнения и укоризны мелькнула в ее глазах; видно было,
что она не вполне удовлетворена ответом. Артур, удивленный, спросил:
- Вас это не радует?
- А вас? - задумчиво переспросила она.
- Меня? Я просто счастлив за него!
- Ну, значит, и я должна быть счастлива.
- А это не так?
- Мне кажется несправедливым, - сказала Крошка Доррит, - что, столько
выстрадав, отдав столько лет жизни, он все равно должен платить эти долги.
Мне кажется несправедливым, что он должен расплачиваться вдвойне - и жизнью
и деньгами.
- Милое мое дитя... - начал Кленнэм.
- Да, я знаю, что не права, - смущенно перебила она, - не судите меня
слишком строго, это оттого, что я выросла здесь.
Только в этом одном сказалось на Крошке Доррит тлетворное влияние
тюремной атмосферы. Ее сомнение, рожденное горячим сочувствием к бедному
узнику, ее отцу, было первым и последним следом тюрьмы, который Артуру
привелось в ней заметить.
Он промолчал, сохранив свои мысли про себя. Что бы он ни думал, ее
чистота и доброта сияли сейчас перед ним ярче, чем когда бы то ни было.
Маленькое пятнышко только оттеняло их.
Утомленная пережитым волнением, она мало-помалу поддалась действию
царившей в комнате тишины; ее рука выронила газету, голова склонилась на
подушку рядом с головой отца. Кленнэм встал, тихонько отворил дверь и вышел
из тюрьмы, унося с собой чувство душевного покоя, которое даже среди уличной
суеты не покинуло его.
ГЛАВА XXXVI - Маршалси остается сиротой
И вот настал день, когда мистер Доррит с семейством должен был навсегда
покинуть Маршалси, в последний раз пройдя по исхоженным вдоль и поперек
плитам тюремного двора.
Времени истекло немного, но ему срок показался слишком долгим, и он
сурово выговаривал мистеру Рэггу за промедление. Он очень высокомерно
держался с мистером Рэггом и даже грозил, что возьмет другого поверенного.
Он советовал мистеру Рэггу забыть о том, где пока находится его клиент, а
помнить свои обязанности, сэр, и выполнять их быстро и аккуратно. Он дал
понять мистеру Рэггу, что ему хорошо известны все повадки адвокатов и
ходатаев по делам и он не позволит водить себя за нос. Робкие заверения
злополучного стряпчего, что он прилагает все усилия, встретили резкий отпор
со стороны мисс Фанни; еще бы ему не прилагать всех усилий, заявила она,
когда ему двадцать раз говорилось, что за деньгами остановки не будет, и
вообще понимает ли он, с кем разговаривает.
Весьма круто обошелся мистер Доррит со смотрителем тюрьмы, который уже
много лет занимал этот пост и с которым у него никогда не бывало
недоразумений. Явившись лично поздравить мистера Доррита со счастливой
переменой в его судьбе, смотритель предложил ему на остающееся время две
комнаты в своем доме. Мистер Доррит поблагодарил и сказал, что подумает; но
не успел смотритель уйти, как он сел и написал ему весьма язвительное
письмо, в котором, подчеркнув то обстоятельство, что до сих пор ни разу не
удостаивался поздравлений с его стороны (что вполне соответствовало истине,
поскольку поздравлять до сих пор было не с чем), сообщал, что вынужден от
своего имени и от имени своего семейства отклонить это любезное предложение,
хотя высоко ценит его бескорыстность и полную свободу от каких-либо мелких
житейских соображений.
Брат его выказывал так мало интереса к происшедшему, что можно было
усомниться, понял ли он, что произошло; тем не менее мистер Доррит
позаботился, чтобы все вызванные к нему портные, шляпочники, чулочники и
башмачники сняли мерку также и с Фредерика, а старое его платье приказал
отобрать и сжечь. Что касается мисс Фанни и мистера Типа, то им по части
моды и щегольства никаких наставлений не требовалось; они тотчас же
переехали вместе с дядей в лучшую гостиницу округи - впрочем, по отзыву мисс
Фанни, эта лучшая тоже была не бог весть что - и там дожидались завершения
формальностей. Мистер Тип не замедлил обзавестись кабриолетом, лошадью и
грумом, и его элегантный выезд ежедневно два-три часа подряд простаивал на
улице у тюремных ворот. Частенько останавливался там и небольшой, но изящный
наемный экипаж парой, откуда выходила мисс Фанни, потрясая смотрительских
дочерей сменой умопомрачительных шляпок.
За это время совершено было немало деловых операций. Так, например,
мистеры Педдл и Пул, стряпчие из Моньюмент-Ярд *, по поручению своего
клиента Эдварда Доррита, эсквайра, направили мистеру Артуру Кленнэму письмо
со вложением двадцати четыре фунтов девяти шиллингов и восьми пенсов, что,
по расчетам упомянутого клиента, равнялось сумме его долга мистеру Кленнэму
плюс проценты, считая из пяти годовых. В дополнение мистеры Педдл и Пул
уполномочены были напомнить мистеру Кленнэму, что его об этой ссуде никто не
просил, и довести до его сведения, что никто ее и не принял бы, будь она
открыто предложена от его имени. Затем ему напоминали о необходимости
озаботиться распиской установленной формы и образца и просили принять
уверения в совершенном почтении. Немало деловых операций пришлось совершить
и в стенах Маршалси, той самой Маршалси, которой суждено было вскоре
осиротеть с отъездом того, кто столько лет был ее Отцом; сущность таких
операций сводилась к удовлетворению мелких денежных просьб, поступавших от
пансионеров. Эти просьбы мистер Доррит удовлетворял щедрой рукой, однако же
не без некоторого стремления к официальности: сперва он в письменной форме
назначал просителю час, когда тот должен был к нему явиться; затем принимал
его, сидя за столом, заваленным бумагами, и сопровождал вручаемое
пожертвование (он всякий раз не забывал подчеркнуть, что это не ссуда, а
пожертвование) пространными поучениями, которые обычно кончались советом
надолго сохранить память о нем, Отце Маршалси, своим примером доказавшем,
что даже в тюрьме человек может сохранить самоуважение и уважение
окружающих.
Пансионеры не испытывали зависти. Не говоря уже о том, что все они,
лично и по традиции, относились с глубоким почтением к старейшему из
обитателей Маршалси, случившееся подняло престиж заведения и привлекло к
нему внимание газет. А может быть, кое-кто из них, порой даже безотчетно,
утешал себя мыслью, что ведь и ему мог выпасть счастливый жребий и не
исключено, что еще и выпадет когда-нибудь. В общем, все радовались от души.
Разумеется, некоторым грустно было сознавать, что для них все осталось
по-прежнему: ни свободы, ни денег; но даже и эти не питали злобы к семейству
Доррит за привалившее ему счастье. Быть может, в более высоких кругах
общества зависть была бы больше. Весьма вероятно, что люди среднего достатка
оказались бы менее склонны к великодушию, чем эти бедняки, привыкшие
перебиваться со дня на день но принципу: не сходишь к закладчику - не
пообедаешь.
Ему поднесли адрес в нарядной рамке под стеклом (впрочем, этому адресу
не пришлось потом украшать собой семейную резиденцию Дорритов или
фигурировать в семейных архивах). В ответ он сочинил послание, где с
царственным достоинством говорил, что не сомневается в искренности
выраженных пансионерами чувств; и далее в общих словах снова призывал их
следовать его примеру - что они безусловно охотно бы сделали, по крайней
мере в части получения наследства. Послание заканчивалось приглашением на
торжественный обед, который будет дан на тюремном дворе и на котором он
надеется иметь честь провозгласить прощальный тост за здоровье и счастье
всех, кого он здесь покидает.
Мистер Доррит не принимал личного участия в общей трапезе: она
состоялась в два часа, а он теперь обедал в шесть (обед ему приносили из
соседней гостиницы); но его сын благосклонно согласился занять место во
главе центрального стола и очаровал всех своей непринужденной любезностью.
Сам же он расхаживал среди приглашенных, отличая кое-кого своим особым
вниманием, смотрел за тем, чтобы ничего не было упущено в меню и чтобы
каждый получил свою порцию. Казалось, это некий феодальный барон, будучи в
отменном расположении духа, потчует своих верных вассалов. Под конец обеда
он поднял бокал старой мадеры за всех присутствующих и выразил надежду, что
они приятно провели день и не менее приятно проведут вечер; в заключение же
пожелал им всего хорошего на будущее. В ответ был провозглашен тост за его
здоровье, встреченный дружными аплодисментами; он хотел было поблагодарить,
но тут что-то дрогнуло в бароне, и он расплакался, словно простолюдин, у
которого в груди бьется обыкновенное человеческое сердце. После этой большой
победы (которую он считал поражением) он предложил выпить также "за мистера
Чивери и его коллег", которые еще раньше получили от него по десять фунтов
каждый и все были в сборе. Мистер Чивери, выступая с ответным тостом, изрек:
"Если твоя обязанность запирать, запирай; но помни, что все мы - люди и
братья, как сказал негр, закованный в кандалы". Когда с тостами было
покончено, мистер Доррит соблаговолил сыграть символическую партию в кегли
со следующим по старшинству обитателем Маршалси и удалился, предоставив
вассалам развлекаться по собственному усмотрению.
Но все это происходило несколько раньше. А теперь настал день, когда
мистер Доррит с семейством должен был навсегда покинуть Маршалси, последний
раз пройдя по исхоженным вдоль и поперек плитам тюремного двора.
Отъезд был назначен на двенадцать часов дня. Задолго до этого времени
все заключенные высыпали во двор, все сторожа столпились у ворот. Упомянутые
должностные лица надели парадную форму, да и заключенные принарядились кто
как мог. Кой-где даже были вывешены флаги, а детям повязали бантики из
обрывков лент. Сам мистер Доррит в ожидании торжественной минуты держался с
достоинством, но без чопорности. Больше всего его беспокоило поведение
брата.
- Дорогой Фредерик, - сказал он. - Обопрись на мою руку, когда мы будем
проходить по двору мимо наших друзей. Мне кажется, будет весьма уместно,
если мы с тобой выйдем отсюда рука об руку, дорогой Фредерик.
- А? - откликнулся Фредерик. - Да, да, да, да.
- И потом, дорогой Фредерик, - ты уж извини, пожалуйста, но если б ты
мог, не слишком насилуя себя, сделать свои манеры немножко более
светскими...
- Уильям, Уильям, - сказал тот, качая головой, - уж этого ты с меня не
спрашивай. Ты это умеешь, а я нет. Забыл, все забыл.
- Но, друг мой, - возразил Уильям, - вот именно поэтому и необходимо,
чтоб ты теперь подтянулся. Надо понемногу вспоминать то, что ты забыл,
дорогой Фредерик. Твое положение...
- А? - отозвался Фредерик.
- Твое положение, дорогой Фредерик.
- Мое? - Он оглядел себя со всех сторон, потом поднял глаза на брата,
потом испустил глубокий вздох и, наконец, воскликнул: - А, ну конечно! Да,
да, да, да.
- Ты достиг прекрасного положения, дорогой Фредерик. Ты достиг
превосходного положения в качестве моего брата. И, зная твою природную
добросовестность, дорогой Фредерик, я не сомневаюсь, что ты постараешься
оказаться на высоте этого положения, быть достойным его. Не просто
достойным, но достойным во всех отношениях.
- Уильям, - жалобно вздыхая, отвечал тот. - Я для тебя готов сделать
все, что в моих силах. Но только сил у меня немного, ты об этом не забывай,
брат. Ну чего бы, например, ты от меня хотел сегодня? Скажи, брат, скажи мне
прямо, прошу тебя.
- Нет, нет, ничего, дорогой мой Фредерик. Не стоит тебе ради меня
приневоливать свою добрую душу.
- Что ты, Уильям! - возразил тот. - Моя душа только радуется, если я
могу сделать что-нибудь приятное тебе.
Уильям провел рукой по глазам и пробормотал тоном растроганного
владыки:
- Благослови тебя бог за твою преданность, голубчик! - После чего
произнес вслух: - Хорошо, дорогой Фредерик, тогда я попрошу тебя: когда мы
будем выходить вместе, постарайся показать, что ты не безучастен к этому
событию, что ты думаешь о нем...
- А что я должен о нем думать, подскажи мне, - смиренно попросил брат.
- Ну, дорогой Фредерик, как же тут подсказывать! Я могу только
поделиться с тобой теми мыслями, которые меня самого волнуют в час
расставанья с этими добрыми людьми.
- Вот, вот! - воскликнул брат. - Именно это мне и нужно.
- Видишь ли, дорогой Фредерик, меня особенно волнует одна мысль, в
которой находят отражение многие чувства, но прежде всего чувство глубокого
сострадания: что с ними станется без меня - вот о чем я думаю.
- Верно, верно, - сказал брат. - Да, да, да, да. И я буду думать о том
же: что с ними станется без моего брата! Бедные! Что с ними станется без
него!
Как только пробило двенадцать, мистеру Дорриту доложили, что карета уже
у ворот, и братья под руку спустились вниз. За ними, тоже под руку,
выступали Эдвард Доррит, эсквайр (в прошлом Тип), и его сестра Фанни;
арьергард составляли мистер Плорниш и Мэгги, нагруженные узлами и корзинами
- на них была возложена перевозка того, что стоило перевозить.
На дворе уже собралась целая толпа заключенных вместе с тюремными
сторожами. Среди толпы были мистер Панкс и мистер Рэгг, пришедшие поглядеть
апофеоз, который должен был завершить их труды. Среди толпы был Юный Джон,
сочинявший себе новую эпитафию по случаю кончины от разрыва сердца. Среди
толпы был Патриарх Кэсби, сиявший такой благостной кротостью, что наиболее
восторженные из пансионеров спешили горячо пожать ему руку, а их жены и
дочери ловили эту руку и целовали, нимало не сомневаясь, что он-то и есть
главный виновник счастливого события. Среди толпы были и все те, кого можно
было ожидать здесь встретить. Среди толпы был тот пансионер, которого
постоянно мучило подозрение относительно мифической субсидии, будто бы
присваиваемой смотрителем тюрьмы; он нынче в пять часов утра встал, чтобы
переписать набело документ, заключавший в себе пространное и совершенно
невразумительное изложение обстоятельств дела, каковой документ, будучи
передан при посредстве мистера Доррита властям, должен был произвести эффект
разорвавшейся бомбы и повлечь к немедленной отставке смотрителя. Среди толпы
был неисправный должник, который, казалось, только о том и думал, как бы
наделать долгов, но ему не меньших трудов стоило попасть в тюрьму, чем
другим выбраться из нее, и его всякий раз торопились освободить с
любезностями и извинениями; тогда как другой неисправный должник, его сосед
- жалкий маленький замухрышка-торговец, умученный бесплодными стараниями не
делать долгов, - должен был кровью изойти, покуда получит свободу, выслушав
при этом немало упреков и суровых предупреждений. Среди толпы был человек,
обремененный детьми и заботами, чье банкротство удивило всех; и рядом с ним
другой, бездетный и с большими средствами, чье банкротство никого не
удивило. Были там люди, которые завтра должны были выйти из тюрьмы, но
как-то все задерживались; и были такие, которые только вчера очутились в
тюрьме, однако негодовали и роптали на несправедливость судьбы больше
тюремных старожилов. Были люди, готовые из низменных побуждений кланяться и
лебезить перед разбогатевшим собратом и его семьей; и были другие,
поступавшие точно так же, но лишь потому, что яркое солнце чужой удачи
слепило им глаза, привыкшие к тюремному мраку. Были многие, на чьи шиллинги
он в свое время ел и пил; но никто не пытался фамильярничать с ним теперь,
пользуясь этим обстоятельством. Казалось даже, что птицы, запертые в клетке,
робеют при виде той, перед которой дверца вдруг так широко распахнулась, и
жмутся к прутьям, чтобы не мешать этому триумфальному шествию к свободе.
Медленно подвигаясь в толпе зрителей, маленькая процессия,
возглавляемая обоими братьями, пересекала тюремный двор. Раздумья о том,
каково придется без него этим беднягам, омрачали чело мистера Доррита, но не
поглощали его внимания. Он гладил детские головки, словно сэр Роджер де
Коверли * по дороге в церковь, он окликал по имени тех, кто скромно держался
позади, он всех одарял милостивыми улыбками, и казалось, для их утешения
вокруг его головы было написано золотыми буквами: "Мужайтесь, дети мои! Не
падайте духом!"
Наконец троекратное "ура!" оповестило, что он вышел за ворота и что
Маршалси отныне - сирота. Еще не замерли отголоски в тюремных стенах, а все
семейство уже сидело в карете, и грум приготовился убрать подножку.
И только тогда мисс Фанни спохватилась.
- Господи! - воскликнула она. - А где же Эми?
Оказалось, отец думал, что она с сестрой. Сестра думала, что она
"где-то здесь". Для всех как-то само собой подразумевалось, по долголетней
привычке, что она там, где ей следует быть. Этот отъезд был едва ли не
первым случаем в семейной жизни, когда сумели обойтись без нее.
Пока разбирались, кто что думал, мисс Фанни, которой с ее места в
карете был хорошо виден узкий проход, ведущий к караульне, вдруг крикнула,
вспыхнув от негодования:
- Ну, знаете ли, папа! Это уже слишком!
- Что именно, Фанни?
- Это просто неслыханно, - кипятилась она. - Просто неприлично!
Поневоле захочешь умереть, даже в такой день! Сто раз я просила эту девчонку
не надевать больше свое ужасное старое платье, и сто раз она мне в ответ
твердила, что, пока она с вами здесь, она его не снимет - какая-то дурацкая
сентиментальная чепуха и ничего больше, - но все-таки мне удалось взять с
нее слово, что сегодня она наденет новое, и вот извольте, мало того что она
нас позорила до последней минуты, эта девчонка, так она еще и в самую
последнюю минуту решила опозорить - вон ее несут, и опять на ней это старье!
И кто же несет как не ваш Кленнэм!
Обвинение подтвердилось, едва была окончена обвинительная речь. К
дверце кареты подошел Кленнэм, на руках у которого безжизненно поникла
маленькая фигурка.
- Ее забыли, - сказал он, и в голосе его прозвучала не только жалость,
но и укор. - Я побежал за ней (мистер Чивери указал мне ее комнату) и
увидел, что дверь отворена, а она, бедняжка, лежит на полу в обмороке.
Видно, пошла переодеться, но почувствовала себя дурно. Может быть, это от
волнения, а может быть, она просто устала. Осторожно, мисс Доррит, у нее
сейчас соскользнет рука. Положите эту бедную холодную ручку поудобней.
- Благодарю за совет, сэр, - отрезала мисс Доррит, залившись слезами. -
Только с вашего позволения я уж как-нибудь сама соображу, что нужно. Эми,
душенька, открой глазки, посмотри на меня! Ах, Эми, Эми, мне так стыдно, так
горько! Ну очнись же, моя милая сестренка! Ах, да почему же мы не едем?
Папа, скажите кучеру, пусть трогает!
Грум с бесцеремонным "Па-азвольте, сэр!" оттеснил Кленнэма от дверцы,
подножка щелкнула, и карета покатила прочь.
КОММЕНТАРИИ
Роман публиковался отдельными ежемесячными выпусками с декабря 1855 по
июнь 1857 года. Первое полное издание появилось в 1857 году.
Первый русский перевод романа (А. Любовникова) был опубликован в
CV-CXIV книгах журнала "Отечественные записки" (1856-1857).
...в дни войны с Россией и судебного разбирательства в Челси. - В ходе
Крымской войны Англии, Франции, Турции и Сардинии с Россией (1853-1856)
обнаружилась техническая и тактическая неподготовленность английских войск,
явившаяся следствием хищений командования и дезорганизации государственного
и военного управления. "Механизм управления был так хорошо налажен, - писал
Энгельс в 1855 году в статье "Разоблачения следственной комиссии", - что,
как только он вступал в силу, никто не знал, где его власть начинается, где
она кончается и куда надо обращаться". Весной 1855 года английский парламент
вынужден был начать следственное разбирательство злоупотреблений, связанных
с крымской экспедицией.
...после эпопеи с железнодорожными акциями, в пору деятельности некоего
Ирландского банка и еще одного-двух столь же почтенных учреждений. - В
пятидесятые годы XIX века в Англии прошла серия процессов, связанных с
разоблачением многочисленных дутых акционерных предприятий. В числе
обвиняемых, представших перед судом, были члены правления Бирмингемской и
Шрюсберийской железных дорог, нажившиеся на фиктивных акциях; дутый
акционерный банк в Типперери был основан аферистом ирландцем Джоном
Сэдлером, который, боясь разоблачений, покончил с собой. Содержание
важнейших процессов составило пухлый том документов "Факты, провалы,
мошенничества", вышедший в 1859 году в Лондоне.
...совпало по времени с публичным допросом директоров Королевского
британского банка. - На одном из упомянутой серии процессов были осуждены
директора - основатели акционерного Королевского британского банка, который
существовал до 1856 года, когда внезапно было объявлено о его
неплатежеспособности. Сумма долга директоров акционерам составила более
пятисот тысяч фунтов.
...потомки всех строителей Вавилонской башни... - В библейской легенде
о вавилонском столпотворении рассказывается о том, как люди после потопа
пытались построить башню "высотой до небес". Разгневанный бог смешал их
языки. Строители, перестав понимать друг друга, рассеялись по земле. Так
библия объясняет происхождение языков.
...швейцарец из кантона Во. - Кантон Во - пограничная с Францией
область Швейцарии.
Я гражданин мира... - слова, цитируемые обычно по Байрону; заимствованы
им из названия серии эссе английского писателя О. Гольдсмита (1730-1774)
"Гражданин мира", вышедшей в 1760-1762 годах.
Город, откуда пошла гулять по свету саман возмутительная бунтовская
песня... - Имеется в виду французская революционная песня "Гимн Марсельцев"
("Марсельеза"), принесенная в Париж марсельцами-волонтерами. Автором слов и
музыки является офицер Руже де Лиль (1760-1836), Впоследствии "Марсельеза"
стала государственным гимном Франции.
...о фамилии Бидл понятно не могло быть и речи. - Найденышу была
присвоена фамилия "Бидл". Так называлось должностное лицо, осуществлявшее
полицейский надзор в работном доме, в церкви и часто в пределах прихода.
...суждено... превзойти по части путешествий самого капитана Кука... -
Джемс Кук (1728-1779) - известный английский мореплаватель, совершивший три
кругосветных путешествия.
Британский музей - один из крупнейших в мире музеев, коллекции которого
пополняются с 1700 года. В Британском музее находится богатейшее собрание
памятников искусства и материальной культуры стран Древнего Востока, Греции
и Рима.
Собор св. Павла - одни из самых значительных архитектурных памятников
Лондона; возведен в 1675-1710 годах по проекту известного архитектора
Кристофера Ренна (1642-1728).
Чипсайд - одна из центральных магистралей в Сити - деловом районе
Лондона, где расположены банки, коммерческие предприятия, органы городского
управления.
Бельцони Джованни Баттиста (1778-1823) - итальянский путешественник и
археолог, производивший большие раскопки в Египте.
...висели гравюры, изображавшие "Казни египетские"... - В библейском
сказании говорится о десяти бедствиях (казнях), на которые были обречены
богом египтяне, отказавшиеся отпустить евреев из плена.
...подобно Альфреду Великому, всегда измерявшему таким способом
время... - По преданию, король англосаксов Альфред Уэссекский (Великий)
(849-900), определял время с помощью пометок на горящей свече.
...стояла в Саутворке, по соседству с церковью св. Георгия... -
Долговая тюрьма Маршалси находилась на Хай-стрит в районе Саутворк с 1811 по
1849 год. В настоящее время от тюрьмы сохранилась одна стена - та, что в
эпохe Диккенса отделяла тюрьму от церкви св. Георгия.
...заведение с тремя золотыми шарами на вывеске... - Три позолоченных
шара - традиционная эмблема лавки ростовщика. Первоначально - герб семьи
флорентийских банкиров Медичи.
...в одной из адвокатских контор почтенного государственного
палладиума, именуемого Пэлейс-Корт... - Палладиум (латинское: "защита",
"оплот") - древнегреческий храм богини Афины-Паллады, охранявшей, по
представлениям древних греков, безопасность города. Диккенс саркастически
называет "палладиумом" судебное учреждение, существовавшее в Лондоне до 1849
года, - Пэлейс-Корт, которое было подчинено главному камергеру и
рассматривало уголовные и гражданские дела. Полномочия Пэлейс-Корт были
ограничены радиусом в 12 миль вокруг королевской резиденции.
Клиффордс-Инн - старейшая корпорация адвокатов. Тринадцати судебным
"иннам", основанным еще в XIII веке, принадлежало во времена Диккенса и
принадлежит теперь монопольное право подготовки полноправных юристов.
Кэмбервелл - пригород к югу от Лондона, на правом берегу Темзы; в
настоящее время вошел в черту города.
Волан - закругленная с одного конца пробка с венчиком из перьев;
заме
