Чарльз Диккенс. Жизнь и приключения Николаса Никльби (главы 1-31)
страница №15
...былли он действительно -"весельчаком" при жизни, или же только пристрастие
любящей вдовы побудило ее отзываться о нем подобным образом. Доказал он
также, что если отступить от принятой системы пунктуации, то любую из
шекспировских пьес можно переделать наново и совершенно изменить ее смысл.
Посему нет надобности говорить, что он был великим критиком и весьма
глубоким и в высшей степени оригинальным мыслителем.
- Ну, как вы поживаете, мисс Сневелличчи? - осведомилась миссис Кэрдль,
входя в приемную.
Мисс Сневелличчи сделала грациозный реверанс и выразила надежду, что
миссис Кэрдль здорова, равно как и мистер Кэрдль, появившийся одновременно.
Миссис Кэрдль была в утреннем капоте и маленьком чепчике, сидевшем на
макушке. На мистере Кэрдле был широкий халат, а указательный палец правой
его руки приложен ко лбу в соответствии с портретами Стерна, с которым, как
однажды кто-то заметил, он имел разительное сходство.
- Я осмелилась нанести вам визит, сударыня, с целью спросить, не
подпишетесь ли вы на мой бенефис,- сказала мисс Сневелличчи, доставая
бумаги.
- О, право, не знаю, что сказать,- отозвалась миссис Кэрдль.- Нельзя
утверждать, чтобы сейчас театр находился на высоте величия и славы... Что же
вы стоите, мисс Сневелличчи?.. Драма погибла, окончательно погибла.
- Как восхитительное воплощение видений поэта и как материализация
человеческой интеллектуальности, золотящая своим сиянием наши грезы и
открывающая перед умственным взором новый и волшебный мир, драма погибла,
окончательно погибла,- сказал мистер Кэрдль.
- Где найти человека из живущих ныне, который может изобразить нам все
меняющиеся цвета спектра, в какие облечен образ Гамлета! - воскликнула
миссис Кэрдль.
- Да, где найти такого человека... на сцене? - сказал мистер Кэрдль,
делая маленькую оговорку в свою пользу.- Гамлет! Фу! Смешно! Гамлет погиб,
окончательно погиб.
Совершенно подавленные этими горестными соображениями, мистер и миссис
Кэрдль вздохнули и некоторое время сидели безгласные. Наконец леди,
повернувшись к мисс Сневелличчи, осведомилась, в какой пьесе та намерена
выступить.
- В новой,- сказала мисс Сневелличчи,- автором которой является этот
джентльмен и в которой он будет играть: это его первое выступление на
подмостках. Джентльмена зовут мистер Джонсон.
- Надеюсь, вы сохранили единства, сэр? - спросил мистер Кэрдль.
- Эта пьеса - перевод с французского,- сказал Николас.- В ней много
всевозможных происшествий, живых диалогов, ярко очерченных действующих
лиц...
- Все это бесполезно без строгого соблюдения единств, сэр,- возразил
мистер Кэрдль.- Единства драмы - прежде всего.
- Разрешите вас спросить,- сказал Николас, колеблясь между уважением,
которое должен был оказывать хозяину, и желанием позабавиться,- разрешите
вас спросить, что такое единства?
Мистер Кэрдль кашлянул и призадумался.
- Единства, сэр,- сказал он,- это завершение... нечто вроде всеобщей
взаимосвязи по отношению к месту и времени... своего рода универсальность,
если мне разрешат воспользоваться столь сильным выражением. Это я и считаю
драматическими единствами, поскольку я имел возможность уделить им внимание,
а я много читал об этом предмете и много размышлял. Перебирая в памяти роли,
исполняемые этим ребенком,- продолжал мистер Кэрдль, повернувшись к
феномену,- я нахожу единство чувства, широту кругозора, свет и тень, теплоту
окраски, тон, гармонию, художественное развитие первоначальных замыслов, что
я тщетно ищу у взрослых актеров. Не знаю, понятно ли я изъясняюсь.
- Вполне,- ответил Николас.
- Вот именно,- сказал мистер Кэрдль, подтягивая галстук.- Таково мое
определение единств драмы.
Миссис Кэрдль сидела и слушала это столь исчерпывающее объяснение с
великим самодовольством. По окончании его она осведомилась, что думает
мистер Кэрдль по поводу подписки.
- Не знаю, дорогая моя, честное слово, не знаю,- сказал мистер Кэрдль.-
Если мы подпишемся, то подлежит ясно дать понять, что мы не гарантируем
качества исполнения. Пусть публика знает, что за них мы своим именем не
поручимся, но что эту честь мы оказываем только мисс Сневелличчи. Когда это
будет ясно установлено, я сочту своим долгом распространить наше
покровительство на пришедший в упадок театр хотя бы ради тех ассоциаций, с
которыми он для меня связан. У вас найдется два шиллинга шесть пенсов
разменять полукрону, мисс Сневелличчи? - сказал мистер Кэрдль, доставая
четыре полукроны.
Мисс Сневелличчи обшарила все уголки розового ридикюля, но ни в одном
из них ничего не оказалось. Николас пробормотал шутливо, ччо он автор, и
решил вовсе обойтись без формальной процедуры обшаривания своих карманов.
- Позвольте-ка,- сказал мистер Кэрдль,- дважды четыре восемь,- по
четыре шиллинга за место в ложе, мисс Сневелличчи, чрезвычайно дорого при
теперешнем положении театра; три полукроны - это семь шиллингов шесть
пенсов. Полагаю, мы не будем спорить из-за шести пенсов? Шесть пенсов нас не
поссорят, мисс Сневелличчи?
Бедная мисс Сневелличчи с улыбками и поклонами взяла три полукроны, а
миссис Кэрдль, сделав несколько дополнительных замечаний на тему о том,
чтобы места были им оставлены, с сидений стерта пыль и присланы две афиши,
как только они будут выпущены, позвонила в колокольчик, давая сигнал, что
совещание кончено.
- Странные люди,- сказал Николас, когда они вышли из дому.
- Уверяю вас,- отозвалась мисс Сневелличчи, беря его под руку,- я
почитаю себя счастливой, что они недодали шести пенсов... Они могли пока
ничего не заплатить. Теперь в случае вашего успеха они дадут понять публике,
что всегда вам покровительствовали, а в случае вашего провала - что они были
в этом уверены с самою начала.
В следующем доме, какой они посетили, их приняли восторженно, ибо здесь
обитали шесть человек детей, которые восхищались публичными выступлениями
феномена, и, когда их призвали из детской, чтобы они насладились лицезрением
этой юной леди в интимной обстановке, они принялись тыкать пальцами ей в
глаза, наступать на ноги и оказывать другие маленькие знаки внимания,
свойственные их возрасту.
- Я непременно уговорю мистера Борума взян, oтдельную ложу,- сказала
хозяйка дома после самой любезной встречи.- Я прихвачу с собой только двух
детей, а остальное общество будет состоять из джентльменов - ваших
поклонников, мисс Сневелличчи. Огастес, гадкий мальчик, не приставай к
девочке!
Это относилось к молодому джентльмену, который щипал девочку-феномена
сзади, очевидно с целью установить, настоящая ли она.
- Вероятно, вы очень устали,- сказала мамаша, обращаясь к мисс
Сневелличчи.- Я никак не могу отпустить вас, пока вы не выпьете рюмку вина.
Фи, Шарлотта, мне стыдно за тебя! Мисс Лейн, милая моя, пожалуйста,
присмотрите за детьми.
Мисс Лейн была гувернантка, а эта просьба была вызвана неожиданной
выходкой младшей мисс Борум, которая, стащив зеленый зонтик феномена, хотела
дерзко его унести, в то время как ошеломленный феномен беспомощно взирал на
это.
- Где вы могли научиться так играть, как вы играете? - спросила
добродушная миссис Борум, снова обращаясь к мисс Сневелличчи.- Право же, я
понять не могу (Эмма, не таращи глаза): в одном месте вы плачете, а в другом
смеетесь, и все это так естественно, ах, боже мой!
- Я счастлива слышать столь благоприятное мнение.- сказала мисс
Сневелличчи.- Восхитительно думать, что вам нравится моя игра.
- Нравится! - вскричала миссис Борум.- Кому же она может не нравиться?
Будь у меня возможность, я бы ходила в театр два раза в неделю: я без ума от
него. Только иногда вы бываете слишком трогательны. Вы доводите меня до
такого состояния, до таких судорожных рыданий! Господи боже мой, мисс Лейн,
почему вы позволяете им так мучить это бедное дитя?
Девочке-феномену и в самом деле грозила опасность быть разорванной на
части, так как два здоровых мальчугана, ухватившись каждый за ее руку,
тянули в противоположные стороны, пробуя свою силу. Однако мисс Лейн
(которая сама была слишком занята созерцанием взрослых актеров, чтобы
обращать должное внимание на происходящее) в критический момент спасла
злосчастного младенца, который подкрепился рюмкой вина и вскоре был уведен
своими друзьями, не потерпев особо серьезных повреждений, если не считать
того, что розовый газовый чепчик был приплюснут, а белое платьице и
панталончики порядочно измяты.
Это было изнурительное утро, потому что пришлось сделать множество
визитов и у всех вкусы были разные. Одни хотели трагедий, а другие комедий;
одни возражали против танцев, другие только танцев и хотели. Одни считали
комического певца решительно вульгарным, а другие надеялись, что у него дела
будет больше, чем обычно. Одни не обещали прийти, потому что другие не
обещали прийти, а иные вовсе не хотели идти, потому что другие придут.
Наконец мало-помалу, в одном месте что-нибудь вычеркивая, а в другом
что-нибудь добавляя, мисс Сневелличчи поручилась за программу, которая
другими достоинствами, может быть, и не отличалась, но зато была достаточно
обширна, (среди прочих безделок она включала четыре пьесы, различные песни,
несколько поединков и много танцев), и они вернулись домой, не на шутку
измученные трудами этого дня.
Николас корпел над пьесой, которую быстро начали репетировать, а затем
корпел над своей ролью, которую разучивал с большой настойчивостью и
исполнил, как заявила вся труппа, безупречно. И, наконец, настал великий
день. Утром был послан в обход глашатай, звоном колокольчиков возвещавший на
всех людных улицах о представлении; специально выпущенные афиши длиной в три
фута и шириной в девять дюймов были рассеяны повсюду, разбросаны по всем
подвальным лестницам, подсунуты под все дверные кольца и развешены во всех
лавках. Были они также вывешены на всех стенах, хотя и не с полным успехом,
ибо по случаю болезни постоянного расклейщика афиш эту обязанность исполняло
лицо неграмотное, и часть афиш была развешена косо, а остальные вверх
ногами.
В половине шестого в дверь галерки ломились четыре человека; без
четверти шесть их было по крайней мере дюжина; в шесть часов колотили ногами
в дверь устрашающим образом, а когда старший сынок Крамльса открыл ее, ему
пришлось спрятаться за ней, спасая собственную жизнь. В первые же десять
минут миссис Граден собрала пятнадцать шиллингов.
За кулисами царило такое же беспримерное возбуждение. Мисс Сневелличчи
вспотела так, что румяна едва держались у нее на лице. Миссис Крамльс была
так нервна, что с трудом могла припомнить свою роль. Локончики мисс Бравасса
развились от жары и волнения; даже сам мистер Крамльс все время смотрел в
дырочку в занавесе и то и дело прибегал возвестить, что еще один человек
пришел в партер.
Наконец оркестр умолк, и занавес поднялся. Первая сцена, в которой не
участвовал никто примечательный, прошла довольно спокойно, но когда во
второй появилась мисс Сневелличчи, сопровождаемая феноменом в роли дитяти,
какой раздался гром аплодисментов! В ложе Борума все встали, как один
человек, размахивая шляпами и носовыми платками и крича: "Браво!". Миссис
Борум и гувернантка бросали венки на сцену, из коих некоторые опустились на
лампы, а один увенчал чело толстого джентльмена, который, жадно смотря на
сцену, остался в неведении об оказанной ему чести; портной и его семейство
колотили ногами в переднюю стенку верхней ложи, грозя вывалиться наружу;
даже мальчик, разносивший имбирное пиво, застыл на месте посреди зрительного
зала; молодой офицер, которого считали влюбленным в мисс Сневелличчи,
вставил в глаз монокль, как бы желая скрыть слезу. Снова и снова мисс
Сневелличчи приседала все ниже и ниже, и снова и снова аплодисменты
раздавались все громче и громче. Наконец, когда феномен взял один из
дымящихся венков и косо нахлобучил на самые глаза мисс Сневелличчи, овация
достигла своего апогея, и представление продолжалось.
Но когда появился Николас в своей блестящей сцене с миссис Крамльс,
какие раздались рукоплескания! Когда миссис Крамльс (которая была его
недостойной матерью) насмехалась над ним и назвала его "самонадеянным
мальчишкой", а он отказал ей в повиновении, какая была буря аплодисментов!
Когда он поссорился с другим джентльменом из-за молодой леди и, достав ящик
с пистолетами, сказал, что если его соперник - джентльмен, то он будет
драчься с ним здесь, в этой гостиной, пока мебель не оросится кровью одного
из них, а может быть, и обоих, как слились в едином оглушительном вопле
ложи, партер и галерка! Когда он бранил свою мать за то, что она не хотела
вернуть достояние молодой леди, а та, смягчившись, побудила и его
смягчиться, упасть на одно колено и просить ее благословения, как рыдали
леди в зрительном зале! Когда он спрятался в темноте за занавес, а злой
родственник тыкал острой шпагой всюду, но только не туда, где ясно видны
были его ноги, какой трепет неудержимого страха пробежал по залу! Его
осанка, его фигура, его походка, его лицо - все, что он говорил или делал,
вызывало похвалу. Аплодисменты раздавались каждый раз, когда он начинал
говорить. А когда, наконец, в сцене с насосом и лоханью миссис Граден зажгла
бенгальский огонь, а все незанятые члены труппы вышли и разместились повсюду
- не потому, что это имело какое-нибудь отношение к пьесе, но для чего,
чтобы закончить ее живой картиной,- зрители (которых к тому времени стало
значительно больше) испустили такой восторженный крик, какого не слыхали в
этих стенах много и много дней.
Короче - успех и новой пьесы и нового актера был полный, и, когда мисс
Сневелличчи вызвали в конце пьесы, ее вел Николас и делил с ней
аплодисменты.
ГЛАВА XXV,
касающаяся молодой леди из Лондона, которая присоединяется
к труппе, и пожилого поклонника, который следует в ее свите; трогательная
церемония, последовавшая за их прибытием
Новая пьеса, будучи явной удачей, была анонсирована на все вечерние
представления впредь до особого извещения, а по вечерам театр оставался
закрытым два раза в неделю вместо трех. И это были не единственные признаки
необычайного успеха, ибо в ближайшую субботу Николас получил через
посредство неугомимой миссис Граден ни больше ни меньше как тридцать
шиллингов; помимо такой существенной награды, он был удостоен немалой чести
и славы, получив на адрес театра экземпляр брошюры мистера Кэрдля с
автографом этого джентльмена на первой странице (само по себе бесценное
сокровище), в сопровождении записки, записка содержала многочисленные
похвалы и непрошенное заверение в том, что мистер Кэрдль с величайшим
удовольствием будет каждое утро читать с ним Шекспира три часа перед
завтраком во время его пребывания в этом городе.
- У меня есть еще одна новинка, Джонсон,- весело объявил однажды утром
мистер Крамльс.
- Что именно? - спросил Николас.- Пони?
- Нет, к пони мы обращаемся только в тех случаях, когда все остальное
провалилось,- сказал мистер Крамльс.- Думаю, что в этом сезоне нам вообще не
придется пользоваться им. Нет, нет, не пони.
- Быть может, мальчик-феномен? - предположил Николас.
- Есть только один феномен, сэр,- внушительно ответил мистер Крамльс,и
это - девочка.
- Совершенно верно,- сказал Николас.- Прошу прощенья. В таком случае я,
право же, не знаю, что это может быть.
- Что бы вы сказали по поводу молодой леди из Лондона? - осведомился
мистер Крамльс.- Мисс такая-то из Королевского театра Друр-и-Лейн?
- Сказал бы, что она будет очень хороша на афишах,- отозвался Николас.
- В этом вы правы,- заметил мистер Крамльс,- и если бы вы сказали, что
она будет очень хороша также и на сцене, вы бы не ошиблись. Посмотрите-ка,
что вы об этом думаете?
Задав такой вопрос, Мистер Крамльс развернул красную афишу, синюю афишу
и желтую афишу, вверху которых было начертано гигантскими буквами: "Первое
выступление несравненной мисс Питоукер из Королевского театра Друри-Лейн".
- Ах, боже мой, я знаю эгу леди! - воскликнул Николас.
- Стало быть, вы знакомы с самым большим талантом, каким когда-либо
была наделена молодая особа,- заявил мистер Крамльс, снова свертывая афиши.-
Собственно, с талантом особого рода... особого рода. "Кровопийца",- с
пророческим вздохом добавил мистер Крамльс,- "Кровопийца" умрет, когда умрет
эта девушка; она - единственная из всех сильфид, виденных мною, которая
может, стоя на одной ноге, бить бубном о колено другой подобно сильфиде.
- Когда же она приезжает? - спросил Николас.
- Мы ждем ее сегодня,- ответил мистер Крамльс.- Она старая приятельница
миссис Крамльс. Миссис Крамльс поняла, на что она способна,- знала это с
самого начала. В сущности, она обучила ее почти всему, что та знает. Первой
"кровопийцей" была миссис Крамльс.
- Да неужели?
- Да! Но она принуждена была отказаться от этого.
- Ей пришлось не по нраву? - осведомился Николае.
- Не столько ей, сколько публике,- ответил мистер Крамльс.- Никто не
мог выдержать. Это было слишком потрясающе. Вы еще не знаете, какова миссис
Крамльс!
Николас осмелился намекнуть, что, кажется, он это знает.
- Нет, нет, не знаете,- возразил мистер Крамльс,- конечно, не знаете!
Даже я толком не знаю, и это факт. Не думаю, что страна это узнает, пока она
не умрет. Ежегодно у этой изумительной женщины расцветает какой-нибудь новый
талант. Посмотрите на нее - мать шестерых детей, из них трое живы, и все на
сцене.
- Поразительно! - воскликнул Николас.
- Да, поразительно,- подтвердил мистер Крамльс,- самодовольно беря
понюшку табаку и с важностью покачивая головой.- Даю вам мое честное слово
актера, я даже не знал, что она умеет танцевать, до последнего ее бенефиса
(она тогда играла Джульетту и Элен МакГрегор*, а между пьесами исполнила
матросский танец со скакалкой). В первый раз, когда я увидел эту
превосходную женщину, Джонсон,- сказал мистер Крамльс придвигаясь ближе и
говоря тоном конфиденциальным и дружеским,- она стояла на голове на тупом
конце копья, а кругом сверкал фейерверк.
- Вы меня изумляете! - воскликнул Николас.
- Она меня изумила! - заявил мистер Крамльс с очень серьезной
миной.Такая грация, соединенная с таким достоинством! С того момента я начал
ее обожать.
Появление даровитого объекта этих замечаний резко положило конец
панегирику мистера Крамльса. Почти немедленно вслед за этим вошел юный Перси
Крамльс с письмом, прибывшим по почте и адресованным его любезной матери;
при виде надписи на нем миссис Крамльс воскликнула: "Честное слово, от
Генриетты Питоукер!" - и тотчас погрузилась в его содержание.
- Разве она...- нерешительно осведомился мистер Крамльс.
- О нет, все в порядке,- ответила миссис Крамльс, предваряя
вопрос.Право, какой это для нее чудесный случай!
- Я думаю, наилучший, о каком я когда-либо слышал,- сказал мистер
Крамльс.
А затем мистер Крамльс, миссис Крамльс и юный Перси Крамльс принялись
неудержимо смеяться. Николас предоставил им веселиться и отправился к себе,
недоумевая, какая тайна, связанная с мисс Питоукер, могла вызвать такое
веселье, а еще более задумываясь о том крайнем изумлении, с каким эта леди
отнесется к его неожиданному выбору профессии, столь славным и блистательным
украшением которой она являлась.
Но в этом последнем пункте он ошибся, ибо - то ли мистер Винсент
Крамльс подготовил почву, то ли у мисс Питоукер были особые причины
обращаться с ним даже с большею любезностью, чем прежде,- встреча их на
следующий день в театре скорее носила характер встречи двух дорогих друзей,
не разлучавшихся с детства, чем леди и джентльмена, которые виделись раз
пять, да и то случайно. Мало того: мисс Питоукер шепнула, что в разговоре с
семьей директора она вовсе не упоминала о Кенуигсах и изобразила дело так,
будто встречала мистера Джонсона в самых высших и фешенебельных кругах.
Когда же Николас принял это сообщение с не скрываемым удивлением, она
добавила, бросив нежный взгляд, что имеет теперь право полагаться на его
доброту и, быть может, в скором времени подвергнет ее испытанию.
В тот вечер Николас имел честь играть в маленькой пьеске вместе с мисс
Питоукер и не мог не заметить, что теплый прием, ей оказанный, следовало
приписать главным образом весьма настойчивому зонту в одной из верхних лож;
видел он также, что обворожительная актриса часто бросала нежные взгляды в
ту сторону, откуда доносился стук зонта, и что каждый раз, когда она это
делала, зонт снова принимался за работу. Один раз ему показалось, что
оригинальной формы шляпа в том же углу зала ему как будто знакома, но,
будучи поглощен своей ролью на сцене, он мало внимания обратил на это
обстоятельство, и воспоминание о нем улетучилось окончательно к тому
времени, как он дошел до дому. Он только что сел ужинать со Смайком, когда
один из жильцов дома подошел к его двери и объявил, что какой-то джентльмен
внизу желает поговорить с мигтером Джонсоном.
- Ну что ж, если он этого желает, предложите ему подняться, вот все,
что я могу сказать,- отозвался Николае.- Должно быть, один из нашей голодной
братии, Смайк.
Его сожитель посмотрел на холодную говядину, молча вычисляя, сколько
останется к завтрашнему обеду, и положил обратно кусок, отрезанный им для
себя, чтобы вторжение посетителя оказалось менее устрашающим по своим
результатам.
- Это не из тех, кто бывал здесь раньше,- сказал Николас,- потому что
он спотыкается на каждой ступеньке. Входите, входите. Вот чудеса! Мистер
Лиливик?
Действительно, это был сборщик платы за водопровод, физиономия его
хранила полную неподвижность, и, глядя на Николаса остановившимся взглядом,
он пожал ему руку с торжественной важностью и занял место в углу у камина
- Когда же вы сюда приехали? - спросил Николас.
- Сегодня утром, сэр,- ответил мистер Лиливик.
- О, понимаю! Так, значит, сегодня вечером вы были в театре, и это ваш
эо...
- Вот этот зонт,- сказал мистер Лиливик, показывая толстый зеленый
бумажный зонт с погнутым железным наконечником.- Какого вы мнения об этом
спектакле?
- Поскольку я мог судить, находясь на сцене,- ответил Николас,- мне он
показался очень милым.
- Милым! - вскричал сборщик.- А я говорю, сэр, что он был восхитителен.
Мистер Лиливик наклонился вперед, чтобы с наибольшим ударением
произнести последнее слово, и, справившись с этим, выпрямился, нахмурился и
несколько раз кивнул головой.
- Я говорю, что спектакль был восхитительный,- повторил мистер
Лиливик.- Ошеломляющий, волшебный, потрясающий!
И снова мистер Лиливик выпрямился, и снова он нахмурился и кивнул
головой.
- Вот как! - сказал Николас, слегка удивленный этими проявлениями
восторженного одобрения.- Да, она способная девушка.
- Она божественна.- заявил мистер Лиливик, ударив упомянутым зонтом в
пол двойным ударом, как это делают сборщики налогов.- Я знавал божественных
актрис, сэр,- бывало, я собирал... вернее я з_а_х_о_д_и_л, и заходил очень
часто, чтобы получить за воду, в дом к одной божественной актрисе, которая
больше четырех лет жила в моем приходе,- но никогда, никогда, сэр, среди
всех божественных созданий, актрис и не актрис, не видывал я создания такого
божественного, как Генриетта Питоукер.
Николасу много труда стоило удержаться от смеха; не решаясь заговорить,
он только кивал, сообразуясь с кивками мистера Лиливика, и безмолвствовал.
- Разрешите сказать вам два слова конфиденциально,- сказал мистер
Лиливик.
Николас добродушно взглянул на Смайка, который, поняв намек, скрылся.
- Холостяк - жалкое существо, сэр,- сказал мистер Лиливик.
- Что вы! - сказал Николас.
- Да,- ответил сборщик.- Вот уже скоро шестьдесят дет, как я живу на
свете, и я должен знать, что это такое.
"Разумеется, вы д_о_л_ж_н_ы знать,- подумал Николас,- но знаете вы или
нет - это другой вопрос".
- Если холостяку случится отложить немного денег,- сказал мистер
Лиливик,- его сестры и братья, племянники и племянницы думают об этих
деньгах, а не о нем; даже если, будучи должностным лицом, он является
старейшиной рода или, скорее, тем основным стволом, от которого ответвляются
все прочие маленькие ветви, они тем не менее все время желают ему смерти и
приходят в уныние всякий раз, когда видят его в добром здравии, потому что
хотят вступить во владение его маленьким имуществом. Вы понимаете?
- О да,- ответил Николас.- Несомненно это так.
- Главный довод против женитьбы - расходы, вот что меня удерживало, а
иначе - о боже! - сказал мистер Лиливик, щелкнув пальцами,- я мог бы иметь
пятьдесят женщин.
- Красивых женщин? - спросил Николас.
- Красивых женщин, сэр! - ответил сборщик.- Конечно, не таких красивых,
как Генриетта Питоукер, ибо она - явление необычное, но таких женщин, какие
не каждому мужчине встречаются на пути, смею вас заверить. Теперь
предположим, что человек может получить богатство не в виде приданого жены,
но в ней самой! А?
- Ну, в таком случае это счастливчик,- отвечил Николас.
- То же самое и я говорю,- заявил сборщик, благосклонно похлопывая его
зонтом по голове,- как раз го же самое. Генриетта Питоукер, талантливая
Генриетта Питоукер, в себе самой заключает богатство, и я намерен...
- Сделать ее миссис Лиливик,- подсказал Николас.
- Нет, сэр, не сделать ее миссис Лиливик,- возразил сборщик,- актрисы,
сэр, всегда сохраняют свою девичью фамилию, таково правило, но я намерен
жениться на ней, и жениться послезавтра.
- Поздравляю вас, сэр,- сказал Николас.
- Благодарю вас, сэр.- отозвался сборщик, застегивая жилет.Разумеется,
я буду получать за нее жалованье, и в конце концов я надеюсь, что содержать
двоих почти так же дешево, как одного. В этом есть утешение.
- Но, право же, вы не нуждаетесь в утешении в такой момент,- заметил
Николас.
- Не нуждаюсь,- сказал мистер Лиливик, нервически покачивая головой,-
нет... конечно, не нуждаюсь.
- Но зачем же вы оба приехали сюда, если собираетесь вступить в брак,
мистер Лиливик? - спросил Николас.
- Да я для того-то и пришел, чтобы объяснить вам,- ответил сборщик
платы за водопровод.- Дело в том, что мы сочли наилучшим сохранить это в
тайне от семейства.
- От семейства? - повторил Николас.- Какого семейства?
- Конечно, от Кенуигсов,- сказал мистер Лиливик.- Если бы моя
племянница и ее дети услыхали об этом хоть словечко до моего отъезда, они
валялись бы в судорогах у моих ног и не пришли бы в себя, пока я не поклялся
бы ни на ком не жениться. Или они собрали бы комиссию, чтобы признать меня
сумасшедшим, или сделали бы еще что-нибудь ужасное,- добавил сборщик, даже
задрожав при этих словах.
- Совершенно верно,- сказал Николас,- да, несомненно они бы ревновали.
- Дабы этому воспрепятствовать,- продолжал мистер Лиливик,- Генриетта
Питоукер (так мы с ней условились) должна была приехать сюда, к своим
друзьям Крамльсам, под предлогом ангажемента, а я должен был выехать
накануне в Гильдфорд, чтобы там пересесть к ней в карету. Так я и сделал, и
вчера мы вместе приехали из Гильдфорда. Теперь, опасаясь, что вы будете
писать мистеру Ногсу и можете сообщить что-нибудь о нас, мы сочли наилучшим
посвятить вас в тайну. Сочетаться браком мы отправимся, с квартиры Крамльсов
и будем рады видеть вас либо перед церковью, либо за завтраком, как вам
угодно. Завтрак, понимаете ли, будет скромный,- сказал сборщик, горя
желанием предотвратить всякие недоразумения по этому поводу,всего-навсего
булочки и кофе и, понимаете ли, быть может, креветки или что-нибудь в этом
роде как закуска.
- Да, да, понимаю,- ответил Николас.- О, я с великой радостью приду,
мне это доставит величайшее удовольствие. Где остановилась леди? У миссис
Крамльс?
- Нет,- сказал сборщик,- им негде было бы устроить ее на ночь, а потому
она поместилась у одной своей знакомой и еще одной молодой леди: обе имеют
отношение к театру.
- Вероятно, у мисс Сневелличчи? - спросил Николае.
- Да, так ее зовут.
- И, полагаю, обе будут подружками? - спросил Николас.
- Да,- с кислой миной сказал сборщик,- они хотят четырех подружек.
Боюсь, что они это устроят несколько по-театральному.
- О нет, не думаю! - отозвался Николас, делая неловкую попытку
превратить смех в кашель.- Кто же могут быть эти четыре? Конечно, мисс
Сневелличчи, мисс Ледрук...
- Фе...феномен,- простонал сборщик.
- Ха-ха! - вырвалось у Николасв.- Прошу прощенья, не понимаю, почему я
засмеялся... Да, это будет очень мило... феномен... Кто еще?
- Еще какая-то молодая женщина,- ответив сборщик, вставая,- еще одна
подруга Генриетты Пичоукер. Итак, вы ни слова об этом не скажете, не правда
ли?
- Можете всецело на меня положиться,- отозвался Николас.- Не хотите ли
закусить или выпить?
- Her,- сказал сборщик,- у меня нет ни малейшего аппетита. Я думаю, это
очень приятная жизнь - жизнь женатого человека?
- Я в этом нимало не сомневаюсь,- ответил Николае.
- Да,- сказал сборщик,- разумеется. О да! Несомненно. Спокойной ночи.
С эгими словами мистер Лиливик, в чьем поведении на протяжении всей
этой беседы изумительнейшим образом сочетались стремительность, колебания,
доверчивость и сомнения, нежность, опасения, скаредном и напыщенность,
повернулся к двери и оставил Николасв хохотать в одиночестве, если он был к
тому расположен.
Не трудясь осведомляться, показался ли Николасу следующий день
состоящим из полагающегося ему числа часов надлежащей длительности, можно
отметить, что для сторон, непосредственно заинтересованных, этот день
пролетел с удивительной быстротой, в результате чего мисс Питоукер,
проснувшись утром в спальне мисс Сневелличчи, заявила, что ничто не убедит
ее в том, будто это тот самый день, при свете коего должна произойти
перемена в ее жизни.
- Я никогда этому не поверю,- сказала мисс Питоукер,- просто не могу
поверить. Что бы там ни говорили, я не могу решиться пройти через такое
испытание!
Услыхав эти слова, мисс Сневелличчи и мис Ледрук, очень хорошо знавшие,
что вот уже три или четыре года, как их прекрасная подруга приняла решение и
в любой момент беззаботно прошла бы через ужасное испытание, если бы только
могла найти подходящего джентльмена, не возражавшего против этого
рискованного предприятия,- мисс Сневелличчи и мисс Ледрук начали
проповедовать спокойствие и мужество и говорить о том, как должна она
гордиться своей властью осчастливить на многие годы достойного человека, и о
том, сколь необходимо для блага всего человечества, чтобы женщины выказывали
в таких случаях стойкость и смирение; хотя сами они видят истинное счастье в
одинокой жизни, которой не изменили бы по своей воле,- да, не изменили бы по
каким бы то ни было суетным соображениям,но (благодарение небесам!), если бы
настало такое время, они надеются, что знают свой долг слишком хорошо, чтобы
возроптать, но с кротостью и покорностью подчинятся судьбе, для которой их
явно предназначило провидение, дабы утешить и вознаградить их ближних.
- Я понимаю, что это страшный удар,- сказала мисс Сневелличчи,- порвать
старые связи и тому подобное, как оно там называется, но я бы этому
подчинилась, дорогая моя, право же, подчинилась.
- Я тоже,- сказала мисс Ледрук.- Скорее я бы приветствовала ярмо, чем
бежала от него. Мне случалось разбивать сердца, и я очень сожалею об этом.
Это ужасно, если подумать!
- Да, конечно,- сказала мисс Сневелличчи.- А теперь, Лед, дорогая моя,
мы, право же, должны заняться ею, не то мы опоздаем, непременно опоздаем.
Такие благочестивые соображения, а быть может, боязнь опоздать,
поддерживали невесту во время церемонии одевания, после чего крепкий чай и
бренди предлагались попеременно как средства для укрепления ее ослабевших
ног и с целью придать большую твердость ее поступи.
- Как вы себя чувствуете сейчас, милочка? - осведомилась мисс
Сневелличчи.
- О Лиливик! - воскликнула невеста.- Если б вы знали, что я претерпеваю
ради вас!
- Конечно, он знает, милочка, и никогда не забудет,- сказала мисс
Ледрук.
- Вы думаете, он не забудет? - воскликнула мисс Питоукер, проявляя и в
самом деле недюжинные способности к сценическому искусству.- О, вы думаете,
он не забудет? Вы думаете, Лиливик будет помнить всегда... всегда, всегда,
всегда?
Неизвестно, чем мог закончиться этот взрыв чувств, если бы мисс
Сневелличчи не возвестила в тот момент о прибытии экипажа. Это известие
столь поразило невесту, что она избавилась от всевозможных тревожных
симптомов, проявлявшихся очень бурно, подбежала к зериалу и, оправив платье,
спокойно заявила, что готова принести себя в жертву.
Затем ее почти внесли в карету и там "поддерживали" (как выразилась
мисс Сневелличчи), непрестанно давая нюхать ароматические соли, глотать
бренди и прибегая к другим легким возбуждающим средствам, пока не подъехали
к двери директора, которую уже распахнули оба юных Крамльса, нацепившие
белые кокарды и нарядившиеся в наилучшие и ослепительнейшие жилеты из
театрального гардероба. Благодаря совместным усилиям этих молодых
джентльменов и подружек и с помощью извозчика мисс Питоукер была, наконец,
доставлена в состоянии крайнего изнеможения на второй этаж, где, едва успев
увидеть молодого жениха, она упала и обморок с величайшей
благопристойностью.
- Генриетта Питоукер! - воскликнул сборщик.- Мужайтесь, моя красавица.
Мисс Питоукер схватила сборщика за руку, но волнение лишило ее дара
речи.
- Разве вид мой столь ужасен, Генриетта Питоукер? - сказал сборщик.
- О нет, нет, нет! - отозвалась невеста.- Но все мои друзья, милые
друзья моей юности, покинуть их всех - это такой удар!
Выразив таким образом свою скорбь, мисс Питоукер принялась перечислять
милых друзей своей юности и призывать тех из них, кто здесь присутствовал,
чтобы они подошли и поцеловали ее. Покончив с этим, она вспомнила, что
миссис Крамльс была для нее больше, чем мать, а затем, что мистер Крамльс
был для нее больше, чем отец, а затем, что юные Крамльсы и мисс Нинетта
Крамльс были для нее больше, чем братья и сестры. Эти разнообразные
воспоминания, из которых каждое сопровождалось объятиями, заняли немало
времени, и в церковь они должны были ехать очень быстро, опасаясь, как бы не
опоздать.
Процессия состояла из двух одноконных экипажей; в первом ехали мисс
Бравасса (четвертая подружка), миссис Крамльс, сборщик и мистер Фолер,
которого выбрали шафером сборщика. Во втором ехали невеста, мисс
Сневелличчи, мисс Ледрук и феномен. Наряды были великолепны. Подружки были
сплошь покрыты искусственными цветами, а феномен оказался почти невидимым
благодаря портативной зеленой беседке, в которую был заключен. Мисс Ледрук,
отличавшаяся слегка романтическим складом ума, нацепила на грудь миниатюру
какого-то неведомого офицера, которую не так давно купила по дешевке. Другие
леди выставили напоказ драгоценные украшения из поддельных камней, почти не
уступавших настоящим, а миссис Крамльс выступала с суровым и мрачным
величием, которое вызвало восторг всех присутствующих.
Но вид мистера Крамльса, пожалуй, еще более соответствовал
торжественности церемонии я поражал больше, чем вид других членов компании.
Этот джентльмен, представлявший отца невесты, возымел счастливую и
оригинальную мысль "приготовиться" к своей роли, и надел парик особого
фасона, известный под названием "коричневый Георг"*, и вдобавок облачился в
табачного цвета костюм прошлого века с серыми шелковыми чулками и башмаками
с пряжками. Для наилучшего исполнения роли он решил быть глубоко
потрясенным, и в результате, когда они вошли в церковь, рыдания любящего
родителя были столь душераздирающими, что церковный сторож предложил ему
удалиться в ризницу и до начала церемонии выпить для успокоения стакан воды.
Шествие по проходу между скамьями было великолепно: невеста и четыре
подружки, выступавшие тесной группой, что было заранее обдумано и
прорепетировано; сборщик в сопровождении своего шафера, подражавшего его
поступи и жестам, к неописуемому удовольствию театральных друзей на хорах;
мистер Крамльс с его немощной и расслабленной походкой; миссис Крамльс,
подвигавшаяся театральной поступью (шаг вперед и остановка),- это было самое
великолепное зрелище, какое когда-либо случалось наблюдать. С церемонией
покончили очень быстро, и, когда присутствующие расписались в метрической
книге (для этой цели мистер Крамльс, когда дошла до него очередь,
старательно протер и надел огромные очки), все в прекрасном расположении
духа вернулись домой завтракать. И здесь они встретили Николаса,
дожидавшегося их возвращения.
- Ну-с, завтракать, завтракать! - сказал Крамльс, помогавший миссис
Граден, которая занималась приготовлениями, оказавшимися более
внушительными, чем могло быть приятно сборщику.
Вторичного приглашения не понадобилось. Гости сбились в кучу, по мере
сил протискались к столу и приступили к делу; мисс Питоукер очень краснела,
когда кто-нибудь на нее смотрел, и очень много ела, когда на нее никто не
смотрел, а мистер Лиливик принялся за работу, как бы преисполнившись
холодной решимости: раз уже все равно придется платить за все эти вкусные
вещи, то он постарается оставить как можно меньше Крамльсам, которые будут
доедать после.
- Очень быстро проделано, сэр, не правда ли? - осведомился мистер Фолер
у сборщика, перегнувшись к нему через стол.
- Что быстро проделано, сэр? - спросил мистер Лиливик.
- Завязан узел, прикреплена к человеку жена,- отвечал мистер
Фолер.Немного на это времени нужно, правда?
- Да, сэр,- краснея, отозвался мистер Лиливик.- На это не нужно много
времени. А дальше что, сэр?
- О, ничего! - сказал актер.- И немного нужно времени человеку, чтобы
повеситься, а? Ха-ха!
Мистер Лиливик положил нож и вилку и с негодующим изумлением обвел
взглядом сидевших за столом.
- Чтобы повеситься? - повторил мистер Лиливик. Воцарилось глубокое
молчание, ибо величественный вид мистера Лиливика был неописуем.
- Повеситься! - снова воскликнул мистер Лиливик.- Сделана ли здесь, в
этом обществе, попытка провести параллель между женитьбой и повешеньем?
- Петля, знаете ли,- сказал мистер Фолер, слегка приуныв.
- Петля, сэр! - подхватил мистер Лиливик.- Кто осмеливается говорить
мне о петле и одновременно о Генриетте Пи...
- Лиливик,- подсказал мистер Крамльс.
- ...и одновременно о Генриетте Лиливик? - вопросил сборщик.- В этом
доме, в присутствии мистера и миссис Крамльс, которые воспитали талантливых
и добродетельных детей, дабы они были для них благословением и феноменами и
мало ли чем еще, мы должны слушать разговоры о петлях?
- Фолер, вы меня изумляете,- сказал мистер Крамльс, считая, что
приличие требует быть задетым этим намеком на него и на спутницу его жизни.
- За что вы на меня так накинулись? - вопросил злополучный актер.- Что
я такое сделал?
- Что сделали, сэр! - вскричал мистер Лиливик.- Нанесли удар,
потрясающий основы общества!
- И наилучшие, нежнейшие чувства,- присовокупил Крамльс, снова входя в
роль старика.
- И самые святые и почтенные общественные узы,- сказал сборщик.- Петля!
Словно человек, вступающий в брак, был пойман, загнан в западню, схвачен за
ногу, а не по собственному желанию пошел и не гордится своим поступком!
- Я вовсе не хотел сказать, что вас поймали, и загнали, и схватили за
ногу,- ответил актер.- Я очень сожалею; больше я ничего не могу добавить.
- Вы и должны сожалеть, сэр! - заявил мистер Лиливик.- И я рад слышать,
что для этого у вас еще хватает чувства.
Так как последней репликой спор, по-видимому, закончился, миссис
Лиливик нашла, что это самый подходящий момент (внимание гостей уже не было
отвлечено) залиться слезами и прибегнуть к помощи всех четырех подружек,
каковая была оказана немедленно; впрочем, это вызвало некоторое смятение,
так как комната была маленькая, а скатерть длинная, и при первом же движении
целый отряд тарелок был сметен со стола. Однако, невзирая на это
обстоятельство, миссис Лиливик отказывалась от утешений, пока воюющие
стороны не поклянутся оставить спор без дальнейших последствий, что они и
сделали, предварительно проявив в достаточной мере свою неохоту; и начиная с
этого времени мистер Фолер сидел погруженный в мрачное молчание,
довольствуясь тем, что щипал за ногу Николаса, когда кто-нибудь начинал
говорить, и тем выражал свое презрение как к оратору, так и к чувствам,
которые тот демонстрировал.
Было произнесено великое множество спичей: несколько спичей Николасом,
и Крамльсом, и сборщиком, два - юными Крамльсами, приносившими благодарность
за оказанную им честь, и один феноменом - от имени подружек, причем миссис
Крамльс пролила слезы. Немало также и пели благодаря мисс Ледрук и мисс
Бравасса и, весьма вероятно, пели бы еще больше, если бы кучер экипажа,
ждавшего, чтобы отвезти счастливую чету туда, где она предполагала сесть на
пароход, отходивший в Райд, не прислал грозного извещения, что, если они не
выйдут немедленно, он не преминет потребовать восемнадцать пенсов сверх
условленной платы.
Эта ужасная угроза положила конец веселью.
После весьма патетического прощания мистер Лиливик и новобрачная отбыли
в Райд, где должны были провести два дня в полном уединении и куда с ними
отправлялась девочка-феномен, избранная сопровождающей подружкой по особому
настоянию мистера Лиливика, ибо пароходное общество, введенное в заблуждение
ее ростом, согласилось взять за нее (в этом он удостоверился заранее)
половинную плату.
Так как спектакля в тот вечер не было, мистер Крамльс заявил о своем
намерении не отходить от стола, пока не будет покончено со спиртными
напитками, но Николас, которому завтра предстояло в первый раз играть Ромео,
ухитрился улизнуть благодаря временному замешательству, вызванному
поведением миссис Граден, у которой неожиданно обнаружились резкие симптомы
опьянения.
К бегству побудило его не только собственное желание, но и беспокойство
за Смайка, который, получив роль аптекаря, до сей поры ровно ничего не мог
вбить себе в голову, кроме общей идеи, что он очень голоден, каковую - быть
может, по старой памяти - он усвоил с удивительной легкостью.
- Не знаю, что делать, Смайк,- сказал Николас, положив книгу.- Боюсь,
что вы, бедняжка, не сможете это заучить.
- Боюсь, что так,- отозвался Смайк, покачивая головой.- Я думаю, если
бы вы... но это причинит вам столько хлопот...
- Что такое? - спросил Николас.- Обо мне не беспокойтесь.
- Я думаю,- сказал Смайк,- если бы вы повторяли мне роль по маленьким
кусочкам снова и снова, я мог бы ее запомнить с вашего голоса.
- Вы так думаете? - воскликнул Николас.- Прекрасная мысль! Ну-ка,
посмотрим, кто раньше устанет. Во всяком случае, не я, Смайк, можете мне
поверить. Ну-с, начнем. "Кто так громко зовет?"
- "Кто так громко зовет?" - сказал Смайк.
- "Кто так громко зовет?" - повторил Николас.
- "Кто так громко зовет?" - закричал Смайк.
Так продолжали они снова и снова спрашивать друг друга: "Кто так громко
зовет?", а когда Смайк заучил это наизусть, Николас перешел к следующей
фразе, а потом сразу к двум, а потом к трем, и так далее, пока около
полуночи Смайк не обнаружил, к невыразимой радости, что он и в самом деле
начинает припоминать кое-что из роли.
Рано утром они снова принялись за работу, и Смайк, обретя уверенность
благодаря сделанным им успехам, усваивал быстрее и веселее. Когда он начал
неплохо произносить слова, Николас показал ему, как он должен выходить,
держась растопыренными пальцами за живот, и потирать его время от времени,
согласно обычному приему, следуя которому актеры на сцене всегда дают
понять, что им хочется есть. После утренней репетиции они снова принялись за
работу, прервав ее только для того, чтобы наскоро пообедать, и трудились до
самого вечера, пока не настало время отправляться в театр.
Никогда еще не бывало у учителя более старательного, смиренного,
послушного ученика. Никогда еще не бывало у ученика более терпеливого,
неутомимого, заботливого, доброжелательного учителя.
Как только они оделись, Николас возобновил свои уроки, продолжая их в
перерывах между выходами на сцену. Успех был полный. Ромео заслужил дружные
аплодисменты и величайшее одобрение, а Смайк был единодушно провозглашен как
зрителями, так и актерами чудом и первым среди аптекарей.
ГЛАВА XXVI,
чреватая опасностями, угрожающими спокойствию духа мисс
Никльби
Место действия - прекрасные апартаменты на Риджент-стрит; время - три
часа пополудни для унылых и корпящих над работой и первый утренний час для
веселых и жизнерадостных; действующие лица - лорд Фредерик Верисофт и его
друг сэр Мальбери Хоук.
Эти два отменных джентльмена лениво развалились на двух диванах,
разделенные столом, на котором был сервирован обильный завтрак, оставшийся,
однако, нетронутым. Газеты были разбросаны по комнате, но и они, подобно
трапезе, оставались незамеченными и в пренебрежении. Однако отнюдь не беседа
мешала искать развлечения в чтении газет, ибо ни единым словом не обменялись
эти двое и не произносили ни звука, за исключением тех случаев, когда один
из них, начиная метаться в поисках более удобного местечка для
раскалывавшейся от боли головы, издавал нетерпеливое восклицание и,
казалось, заражал своим беспокойством другого.
Уже одни эти признаки в достаточной мере подтверждали догадку о
размерах дебоша прошедшей ночи, даже если бы не было других указаний на то,
в каких увеселениях прошла эта ночь. Два грязных бильярдных шара, две
продавленные шляпы, бутылка из-под шампанского с обернутой вокруг горлышка
запачканной перчаткой, чтобы крепче можно было сжимать ее в руке в качестве
наступательного оружия, сломанная трость, карточная коробка без крышки,
пустой кошелек, разорванная цепочка от часов, горсть серебра, перемешанного
с сигарными окурками, сигарный пепел - все эти и многие другие следы разгула
ясно свидетельствовали о том, какой характер носили прошлой ночью проказы
джентльменов.
Первым заговорил лорд Верисофт. Спустив ноги в туфлях на пол и протяжно
зевнув, он с трудом принял сидячее положение и обратил тусклый, томный
взгляд на своего друга, которого окликнул сонным голосом.
- Ну? - отозвался сэр Мальбери, повернувшись.
- Мы весь де-ень будем здесь лежать? - спросил лорд.
- Вряд ли мы годимся на что-нибудь другое,- ответил сэр Мальбери,- во
всяком случае, в ближайшее время. Сегодня утром во мне нет ни искры жизни.
- Жизни! - воскликнул лорд Фредерик.- Я чувствую себя так, как будто
ничего не может быть уютнее и приятнее смерти.
- Так почему же вы не умираете? - сказал сэр Мальбери.
Задав такой вопрос, он отвернулся и, казалось, сделал попытку заснуть.
Его неунывающий друг и ученик придвинул стул к столу и попробовал
поесть, но, убедившись, что это невозможно, поплелся к окну, затем начал
слоняться по комнате, приложив руку к пылающему лбу, и, наконец, снова
бросился на диван и снова разбудил своего друга.
- В чем дело, черт побери? - простонал сэр Мальбери, садясь на своем
ложе.
Хотя сэр Мальбери произнес это довольно недоброжелательно, однако он,
по-видимому, не считал себя вправе хранить молчание. Несколько раз
потянувшись и заявив с содроганьем, что "дьявольски холодно", он приступил к
эксперименту за столом, накрытым для завтрака; здесь он преуспел больше, чем
его менее выносливый ученик, а потому за этим столом и остался.
- А не вернуться ли нам,- протянул сэр Мальбери, помедлив с куском,
наткнутым на вилку,- а не вернуться ли нам, к малютке Никльби, а?
- К какой малютке Никльби, - к ростовщику или к девице? - спросил лорд
Фредерик.
- Вы меня поняли, я вижу,- отозвался сэр Мальбери.- Разумеется, к
девице.
- Вы мне обещали отыскать ее,- сказал лорд Фредерик.
- Совершенно верно,- подтвердил его друг,- но с той поры я передумал. В
делах вы мне не доверяете - отыскивайте ее сами.
- Не-ет,- возразил тот.
- А я говорю - да! - заявил друг.- Вы ее отыщете сами. Не думайте, что
я хочу сказать - когда вам это удастся! Я не хуже вас знаю, что без меня вам
ее в глаза не видать. Да. Я говорю, что вы можете ее отыскать- м_о_ж_е_т_е,-
а я вам укажу путь.
- Ах, будь я проклят, если вы не истинный, дьявольски честный,
несравненный друг! - сказал молодой лорд, на которого эта речь произвела
весьма живительное действие.
- Я вам скажу - к_а_к,- продолжал сэр Мальбери.- На том обеде она была
приманкой для вас.
- Не может быть! - вскричал молодой лорд.- Какой чер...
- Приманкой для вас,- повторил его друг.- Старый Никльби сам мне это
сказал.
- Что за славный малый! - воскликнул лорд Фредерик.- Благородный
мошенник!
- Да,- сказал сэр Мальбери,- он знал, что она миленькое создание...
- Миленькое! - перебил молодой лорд.- Клянусь душой, Хоук, она
безупречная красавица... э... картинка, статуя... э... клянусь душой, это
так!
- Что ж,- отозвался сэр Мальбери, пожимая плечами и подчеркивая свое
равнодушие, подлинное или притворное,- это дело вкуса. Если у нас с вами
вкусы несходные, тем лучше.
- Проклятье! - воскликнул лорд.- В тот вечер вы от нее не отставали. Я
едва мог сказать слово.
- Для одного раза она совсем недурна, совсем недурна,- сказал сэр
Мальбери,- но не стоит того, чтобы еще раз стараться ей понравиться. Если вы
желаею всерьез приударить за племянницей, скажите дядюшке, что вы хотите
знать, где она живет, и как она живет, и с кем, иначе вы отказываетесь быть
его клиентом. Он не замедлит вам сообщить.
- Почему же вы мне этого раньше не сказ...
