Томас Гарди. Мэр Кэстербриджа
страница №2
...луждение, которое он такстарательно поддерживал, исчезло навсегда.
Настали дни мрачного уныния, и в один из таких дней она поведала ему
свои сомнения: может ли она жить с ним и впредь. В следующий сезон Ньюсон
снова ушел в плавание на ньюфаундлендском судне. А немного спустя весть о
его гибели разрешила проблему, превратившуюся в пытку для уязвимой совести
Сьюзен. Моряк навсегда ушел из ее жизни.
О Хенчарде она ничего не знала. Для вассалов Труда Англия тех дней была
континентом, а миля - географическим градусом.
Элизабет-Джейн рано развилась физически. Однажды, примерно через месяц
после получения известия о смерти Ньюсона у берегов Ньюфаундленда, когда
девушке было лет восемнадцать, она сидела на плетеном стуле в домике, где
они все еще жили, и плела рыбачьи сети. Мать ее в дальнем углу комнаты
занималась той же работой. Опустив большую деревянную иглу, в которую она
вдевала бечевку, мать задумчиво смотрела на дочь. Солнце, проникая в дверь,
освещало голову молодой девушки, и лучи его, словно попав в непроходимую
чащу, терялись в густой массе ее распущенных каштановых волос. Ее лицо,
несколько бледное и еще не определившееся, обещало стать красивым. В нем
была скрытая прелесть, еще не нашедшая выражения в изменчивых, незрелых
чертах, еще не расцветшая в трудных условиях жизни. Красив был костяк, но
еще не плоть. А быть может, ей и не суждено было стать красивой, - если не
удалось бы преодолеть тяготы повседневного существования, прежде чем зыбкие
линии лица примут окончательный вид.
При виде девушки матерью овладела грусть - не смутная, а возникшая в
результате логических заключений. Они обе все еще носили смирительную
рубашку бедности, от которой мать столько раз пыталась избавиться ради
Элизабет. Женщина давно заметила, как пылко и упорно жаждал развития юный ум
ее дочери; однако и теперь, на восемнадцатом году жизни, он был еще мало
развит. Сокровенным желанием Элизабет-Джейн - желанием трезвым, но
приглушенным - было видеть, слышать, понимать. И она постоянно спрашивала у
матери, что надо делать, чтобы стать женщиной более знающей, пользующейся
большим уважением, - стать "лучше", как она выражалась. Она пыталась
проникнуть в суть вещей глубже, нежели другие девушки ее круга, и мать
вздыхала, чувствуя, что бессильна помочь ей в этом стремлении.
Моряк был для них теперь потерян навсегда. От Сьюзен больше не
требовалось стойкой, религиозной приверженности к нему как к мужу -
приверженности, длившейся до той поры, пока она не уяснила себе истинное
положение вещей. Она спрашивала себя, не является ли настоящий момент, когда
она снова стала свободной, самым благоприятным, какой только может быть в
мире, где все складывалось так неблагоприятно, чтобы сделать отчаянную
попытку и помочь Элизабет выбиться в люди. Разумно это или нет, по ей
казалось, что спрятать в карман гордость и отправиться на поиски первого
мужа будет для начала наилучшим шагом. Возможно, что пьянство свело его в
могилу. Но, с другой стороны, возможно, что у него хватило ума удержаться,
так как в пору их совместной жизни ему лишь ненадолго случалось загулять, а
запоями он не страдал.
Во всяком случае, следовало вернуться к нему, если он жив, - это
бесспорно. Затруднительность поисков заключалась в необходимости открыться
Элизабет, о чем мать не могла даже подумать. Наконец она решила начать
поиски, не сообщая дочери о прежних своих отношениях с Хенчардом, и
предоставить ему, если они его найдут, поступить так, как он сочтет нужным.
Этим и объясняется их разговор на ярмарке и то неведение, в каком пребывала
Элизабет.
Так продолжали они свой путь, руководствуясь только теми скудными
сведениями о местопребывании Хенчарда, какие получили от торговки пшеничной
кашей. Деньги приходилось тщательно экономить. Они брели пешком. Иногда их
подвозил на телеге какой-нибудь фермер или в фургоне - возчик. Так они почти
добрались до Кэстербриджа. Элизабет-Джейн с тревогой обнаружила, что
здоровье начинает изменять матери: в речах ее то и дело слышались нотки
отрешенности, свидетельствовавшие о том, что, если бы не дочь, она без
сожаления рассталась бы с жизнью, ставшей ей в тягость.
Примерно в середине сентября, в пятницу, когда уже начинало смеркаться,
они достигли вершины холма, находившегося на расстоянии мили от цели их
путешествия. Здесь дорога пролегала между высокими холмами, отгороженными
живою изгородью; мать с дочерью поднялись на зеленый откос и присели на
траву. Отсюда открывался вид на город и его окрестности.
- Вот уж допотопное местечко! - заметила Элизабет-Джейн, обращаясь к
своей молчаливой матери, размышлявшей отнюдь не о топографии. - Дома сбиты в
кучу, а вокруг сплошная прямоугольная стена из деревьев, словно это сад,
обсаженный буксом...
В самом деле, прямоугольная форма была характерной чертой, поражавшей
глаз в Кэстербридже, этом старинном городке, в те времена, хотя и не столь
давние, нимало не затронутом новыми веяниями. Он был компактен, как ящик с
домино. У него не было никаких пригородов в обычном смысле этого слова.
Геометрическая прямая отделяла город от деревни.
Птицам, с высоты их полета, Кэстербридж в этот чудесный вечер должен
был казаться мозаикой из тускло-красных, коричневых, серых камней и стекол,
вставленной в прямоугольную раму густо-зеленого цвета. Человеческому же
взгляду он представлялся неясной массой за частоколом из лип и каштанов,
расположенной среди тянувшихся на много миль округлых возвышенностей и
низинных полей. В этой массе глаз постепенно начинал различать башни, коньки
крыш, дымовые трубы и окна: стекла верхних окон светились тусклые,
кроваво-красные, ловя медные отблески от зажженной солнцем гряды облаков на
западе.
От середины каждой из сторон этого окаймленного деревьями
прямоугольника отделялись аллеи, которые на протяжении мили тянулись на
восток, запад и юг, уходя в широкий простор полей и долин. По одной из этих
аллей и собирались идти наши пешеходы. Но прежде чем они успели встать и
тронуться в путь, мимо, по ту сторону живой изгороди, прошли, оживленно о
чем-то споря, двое мужчин.
- Право же, - сказала Элизабет, когда они удалились, - эти люди
упомянули фамилию Хенчард... Фамилию нашего родственника.
- Мне тоже так послышалось, - сказала миссис Ньюсон.
- Значит, он все еще здесь.
- Да.
- Побегу-ка я за ними и расспрошу о нем...
- Нет, нет, нет! Ни за что на свете. Кто знает, может быть, он сидит
сейчас в работном доме или в колодках.
- Ах, боже мой, почему это вам пришло в голову, мама?
- Я просто так сказала, не подумав. Но мы все-таки должны понемногу
наводить справки.
Хорошенько отдохнув, они с наступлением вечера продолжали путь. Из-за
густых деревьев в аллее было темно, как в туннеле, хотя по обе стороны ее,
на полях, еще брезжил дневной свет. Они шли в ночи, рассекавшей сумерки.
Теперь облик города, с обитателями которого им предстояло познакомиться,
стал живо интересовать мать Элизабет. Подойдя ближе, они увидели, что
частокол из сучковатых деревьев, обрамлявший Кэстербрилж, представляет собой
аллею на невысоком зеленом склоне или откосе, перед которым виднелся ров. За
этим откосом и аллеей тянулась стена, почти сплошная, а за стеной теснились
дома горожан.
Обе женщины не знали, конечно, что эта стена и вал некогда служили
укреплениями, а теперь являются местом прогулок.
Сквозь опоясывающие город деревья замерцали фонари, создавая
впечатление манящего уюта и комфорта и придавая в то же время неосвещенным
полям вид странно уединенный и пустынный, несмотря на их близость к жизни.
Разница между городом и полями подчеркивалась также звуками, заглушавшими
теперь все остальные, - музыкой духового оркестра. Путешественницы свернули
на Главную улицу, где стояли деревянные дома с нависающими друг над другом
этажами; их окна с мелкими переплетами были затенены раздвижными
занавесками, а под карнизами колыхалась на ветру старая паутина. Были здесь
и дома кирпичной кладки с деревянными стойками, основной опорой которых
служили смежные строения. Крыши были шиферные, заплатанные черепицей, и
черепичные, заплатанные шиферными плитами, а кое-где крытые тростником.
О том, что город существовал за счет труда земледельцев и скотоводов,
свидетельствовал подбор вещей, выставленных в окнах лавок. У торговца
скобяными изделиями - косы, серпы, ножницы для стрижки овец, крючья,
заступы, мотыги и кирки; у бондаря - ульи, кадушки для масла, маслобойки,
табуретки для доения и подойники, грабли, полевые фляги; у шорника - сбруя
для пахоты; у колесного мастера и механика - двухколесные телеги, тачки и
мельничное оборудование; у аптекаря - лекарства и мази для лошадей; у
перчаточника и кожевника - рукавицы для рабочих, подстригающих живые
изгороди, наколенники для кровельщиков, обувь для пахарей, крестьянские
патены и деревянные башмаки.
Мать с дочерью подошли к поседевшей от времени церкви с массивной
прямоугольной башней, уходившей в темнеющее небо; в нижней ее части,
освещенной ближайшими фонарями, время и непогода выклевали всю известку,
скреплявшую камни, и в появившихся расщелинах выросли маленькие пучки очитка
и травы до верхних зубцов. На этой башне часы пробили восемь, и тотчас
раздались настойчивые, резкие удары колокола. В Кэстербридже еще можно было
услышать вечерний звон, и жители пользовались им как сигналом для закрытия
лавок. Едва загудели между домов низкие звуки колокола, как уже застучали
ставни вдоль Главной улицы. Через несколько минут с торговыми делами в
Кэстербридже было на сей день покопчено.
Постепенно пробили восемь и все остальные часы: мрачно отзвучали
тюремные часы; пробили и другие, с конька крыши богадельни, предварительно
изрядно похрипев; часы в высоких лакированных футлярах, выстроившиеся в
лавке часовщика, тоже присоединились к бою в ту минуту, когда закрывались
перед ними ставни, словно актеры, произносящие свой последний монолог перед
падением занавеса; затем, спотыкаясь, сыграли "Гимн сицилийских моряков"
куранты, - словом, передовые измерители времени уже значительно продвинулись
на пути к следующему часу, пока представители старой школы еще благополучно
заканчивали свое дело.
По площади перед церковью шла женщина, она засучила рукава так высоко,
что видна была полоска белья, и подобрала юбку, продернув подол сквозь дыру
в кармане. Под мышкой она несла хлеб, от которого отламывала кусочки и
раздавала их шедшим с нею женщинам, а они с критическим видом пробовали эти
кусочки на вкус. Зрелище это напомнило миссис Хенчард-Ньюсон и ее дочери,
что пришла и для них пора поесть, и они осведомились у женщин, где ближайшая
булочная.
- В Кэстербридже теперь на хороший хлеб так же трудно рассчитывать, как
на манну небесную, - ответила одна из них, указав им дорогу. - Они могут
трубить в трубы, бить в барабаны да задавать пиры, - она махнула рукой в
сторону улицы, в глубине которой можно было разглядеть духовой оркестр,
расположившийся перед освещенным домом, - а нам, хочешь не хочешь,
приходится мириться с тем, что в городе не сыщешь пропеченного хлеба. Теперь
в Кэстербридже хорошего хлеба меньше, чем хорошего пива.
-А хорошего пива меньше, чем плохого, - сказал мужчина, державший руки
в карманах.
- Почему же это у вас нет хорошего хлеба? - спросила миссис Хенчард.
- Да все из-за зерноторговца - все наши мельники и пекари берут товар у
него, а он продал им проросшую пшеницу; вот они и говорят, будто не знали,
что она проросла, пока тесто не растеклось по печи, как ртуть. Потому и хлеб
выходит плоский, как жаба, а внутри - точно пудинг с салом. Была я женой,
была я матерью, а такого дрянного хлеба, как нынче в Кэстербридже, никогда
не видывала... Но вы, должно быть, нездешняя, коли не знаете, почему целую
неделю у бедняков животы раздуты, как пузыри?
- Да, я нездешняя, - робко сказала мать Элизабет.
Не желая привлекать к себе внимание до той поры, пока не узнает, какое
будущее ждет ее здесь, она вместе с Элизабет отошла от своей собеседницы.
Они купили в указанной булочной несколько сухарей на ужин и инстинктивно
направили свои стопы туда, где играла музыка.
ГЛАВА V
Пройдя несколько десятков ярдов, они подошли к тому месту, где
городской оркестр сотрясал оконные стекла звуками "Ростбиф Старой Англии".
Дом, перед дверью которого музыканты расставили свои пюпитры, был
лучшей гостиницей в Кэстербридже, именуемой "Королевский герб". Широкий,
застекленный выступ-фонарь нависал над главным входом, и из открытых окон
вырывался гул голосов, звон стаканов и хлопанье пробок. Штор не опускали;
все, что происходило в комнате, можно было увидеть с верхней ступеньки
крыльца, где по этой причине и собралась кучка зевак.
- Пожалуй, мы все-таки могли бы порасспросить о нашем родственнике,
мистере Хенчарде, - прошептала миссис Ньюсон, которая с приходом в
Кэстербридж как-то сразу ослабела и казалась взволнованной. - Здесь,
пожалуй, самое для этого подходящее место... надо же узнать, какое положение
он занимает в городе, если он тут, а я думаю, что это так. Лучше, если бы ты
расспросила, Элизабет-Джейн... Я так устала, что ни на что не способна... но
опусти-ка прежде вуаль.
Она присела на нижнюю ступеньку, а Элизабет-Джейн, повинуясь ей,
подошла к зевакам.
- Что это здесь сегодня происходит? - спросила девушка, выбрав
какого-то старика и немного постояв около него, прежде чем завязать
разговор.
- Ну, вы наверняка нездешняя, - сказал старик, не отрывая глаз от окна.
- Да ведь сегодня большой званый обед для важных особ, а председательствует
мэр. Нас, людей попроще, не позвали, зато оставили окно открытым, чтоб мы
могли взглянуть хоть одним глазком. Если подниметесь на верхнюю ступеньку, и
вы увидите. Вон там, в конце стола, к вам лицом сидит мистер Хенчард, мэр, а
справа и слева от него - члены совета... Эх, многие из них, когда начинали
жизнь, значили не больше, чем я теперь!
- Хенчард! - воскликнула удивленная Элизабет-Джейн, отнюдь, впрочем, не
постигая значения этого открытия, и поднялась на верхнюю ступеньку крыльца.
Ее мать, хотя и сидела с опущенной головой, уже уловила доносившийся из
окна гостиницы голос, который странным образом привлек ее внимание раньше,
чем слуха ее коснулись слова старика: "...мистер Хенчард, мэр". Она встала
и, стараясь не проявлять чрезмерной торопливости, присоединилась к дочери.
Перед ней была столовая гостиницы, где за столами, уставленными
различными яствами, расположились обедающие. Лицом к окну, на
председательском месте, сидел мужчина лет сорока, ширококостный, с крупными
чертами и властным голосом; он производил впечатление человека скорее
грубого, чем ладно скроенного. У него была смуглая кожа с ярким румянцем,
сверкающие черные глаза и темные, густые брови и волосы. Когда ему случалось
громко засмеяться в ответ на замечание кого-либо из гостей, его большой рот
раскрывался так широко, что при свете люстры видны были, по крайней мере,
десятка два из тридцати двух здоровых белых зубов, которыми он, очевидно,
все еще мог похвастать.
На людей посторонних этот смех не действовал ободряюще, и, пожалуй,
хорошо было, что раздавался он редко. На нем можно было построить не одну
теорию. Он позволял догадываться о нраве, чуждом сострадания к слабости, но
готовом безоговорочно смириться перед величием и силой. Если этот смеющийся
человек и был добр, то, должно быть, только порывами, - ему было свойственно
скорее случайное, почти угнетающее великодушие, чем кроткое и постоянное
милосердие.
Супруг Сьюзен Хенчард - во всяком случае, в глазах закона - сидел перед
ними, но это был уже зрелый мужчина с сформировавшимся характером, отчетливо
выраженным в чертах его лица, сдержанный, отмеченный печатью раздумий, -
короче говоря, постаревший. Элкзабет, не обремененная, в отличие от матери,
никакими воспоминаниями, смотрела на него лишь с живым любопытством и
интересом, вызванными тем неожиданным открытием, что их давно разыскиваемый
родственник занимает столь высокое общественное положение. На нем был
старомодный фрак, в низком вырезе которого на широкой груди виднелась
гофрированная манишка, запонки с драгоценными камнями и тяжелая золотая
цепь. Два бокала и стакан стояли у его прибора, но, к удивлению его жены,
бокалы были пусты, а стакан до половины налит водой.
Когда она в последний раз его видела, он сидел в плисовой куртке,
бумазейном жилете и таких же брюках и рыжевато-коричневых кожаных гамашах
перед миской горячей пшеничной каши. Время, кудесник, поработало здесь
немало. Всматриваясь в мужа и вспоминая минувшие дни, она пришла в
неописуемое смятение и, вся съежившись, прижалась к косяку глубокой дверной
ниши, к которой вели ступени и где царил полумрак, не позволявший различить
выражение ее лица. Она забыла о дочери, пока прикосновение Элизабет-Джейн не
заставило ее очнуться.
- Вы его видели, мама? - прошептала девушка.
- Да, да! - быстро ответила она. - Я его видела, и этого мне
достаточно! Теперь я хочу только уйти - исчезнуть - умереть.
- Но почему же... почему? - Девушка придвинулась ближе и прошептала на
ухо матери: - Вы думаете, что он вряд ли придет нам на помощь? А мне
показалось, что он человек великодушный. А какой он джентльмен, правда? И
как сверкают его бриллиантовые запонки! Странно все-таки: вы говорили, что.
может, он сидит в колодках, или в работном доме, или умер! А вышло совсем
наоборот! Неужели вы его боитесь? Я ничуть не боюсь. Я зайду к нему,
только... он, конечно, может не признать такой дальней родии.
- Не знаю... просто ума не приложу, на что решиться. Мне что-то по но
себе...
- Не надо унывать, мама, мы ведь уже у цели! Отдохните здесь
немножко... я осмотрюсь и постараюсь побольше разузнать о нем.
- Вряд ли у меня хватит сил встретиться когда-нибудь с мистером
Хенчардом. Не таким я ждала его найти... Слишком он важный для меня. Я не
хочу его больше видеть.
- Но подождите немного... подумайте...
Никогда в жизни Элизабет-Джейн не переживала еще такого острого
интереса, как сейчас, - отчасти это объяснялось тем восторженным состоянием,
какое охватило ее, когда она узнала о своем родстве со знатной особой. И она
снова принялась смотреть. Гости помоложе оживленно беседовали и ели; люди
постарше выбирали лакомые кусочки и, обнюхивая их, похрюкивали над своими
тарелками, точно свиньи в поисках желудей. По-видимому, три напитка
почитались компанией священными - портвейн, херес и ром; вряд ли кто
предпочитал что-либо выходящее за пределы этой троицы.
На столе теперь длинной чередой выстроились старинные кубки с
выгравированными на них фигурами - каждый снабжен был ложкой, и их мгновенно
наполнили таким горячим грогом, что следовало опасаться за предметы,
подвергавшиеся действию его паров. Но Элизабет-Джейн заметила, что, хотя все
кубки наполнялись с превеликим усердием, никто не наполнил кубок мэра,
который продолжал потягивать воду из стакана, загороженного хрустальными
бокалами, предназначенными для вина и водки.
- Они не наливают вина мистеру Хенчарду, - осмелилась она сказать
своему соседу, старику.
- Ну конечно! Разве вы не знаете, что он славится своей трезвостью, и
вполне заслуженно? Не притрагивается к самым соблазнительным напиткам...
капли в рот не берет! О, сил у него на это хватает! Я слыхал, что он
поклялся на Евангелии и с той поры не отступал от своего обета. Вот никто к
нему и не пристает, зная, что это не полагается... Обет, данный на
Евангелии, - дело серьезное.
Услыхав эти речи, другой пожилой человек вмешался в разговор и спросил:
- А долго ли ему еще мучиться, Соломон Лонгуэйс?
- Говорят, еще года два. Я не знаю, почему он назначил себе такой срок,
он никогда никому не рассказывал. Но, говорят, остается ровнехонько два года
по календарю. Могучая должна быть воля, чтоб выдержать так долго!
- Верно... Но надежда - великая сила. Когда знаешь, что через двадцать
четыре месяца твой зарок кончится и можно будет вознаградить себя за все
страдания и выпить сколько душе угодно... что и говорить, это поддерживает
человека.
- Правильно, Кристофер Кони, правильно. А он и поневоле должен так
думать, одинокий-то вдовец, - сказал Лонгуэйс.
- А когда у него умерла жена? - спросила Элизабет.
- Я ее не знал. Это было до того, как он явился в Кэстербридж, -
ответил Соломон Лонгуэйс тоном решительным и бесповоротным, как будто то,
что он не знал миссис Хенчард, было достаточным основанием, чтобы лишить эту
особу всякого интереса. - Но мне известно, что он член Общества трезвости и,
если кто-нибудь из его людей хватит хоть чуточку через край, он напускается
на провинившегося с таким же гневом, как господь бог на согрешивших евреев.
- А у него, значит, много работников? - спросила Элизабет-Джейн.
- Много ли? Милая моя девушка, да ведь в городском совете он - самый
главный и вдобавок первый человек в округе. Ни одной крупной сделки не
заключалось еще на пшеницу, ячмень, овес, сено и прочее, чтобы Хенчард не
приложил к ней руку. Вздумалось ему заниматься и другими делами, но вот
тут-то он и сделал промашку. Был он из самых низов, когда пришел сюда, а
теперь - столп города! Правда, в этом году он немножко споткнулся из-за этой
дрянной пшеницы, которую поставляли по его контрактам. Вот уже шестьдесят
девять лет смотрю я, как солнце всходит над Дарновер-Мур, и хотя мистер
Хенчард никогда не ругал меня зря с тех пор, как я на него работаю, - он
ведь видит, какой я маленький, ничтожный человечек, - а все-таки должен
сказать, что никогда в жизни я еще не едал такого негодного хлеба, какой
выпекают последнее время из пшеницы Хенчарда. Проросла она так, что это,
пожалуй, уже и не пшеница, а чистый солод, ну и нижняя корка на хлебе -
толщиной с подошву.
В эту минуту оркестр заиграл новую мелодию, а когда кончил ее, обед уже
подошел к своему завершению и настало время для произнесения речей. Вечер
был тихий, окна по-прежнему открыты, и эти речи были отчетливо слышны на
улице. Голос Хенчарда покрыл все остальные: он рассказал про одну свою
сделку с сеном, когда он перехитрил одного мошенника, который во что бы то
ни стало хотел перехитрить его.
- Ха-ха-ха! - отозвались его слушатели по окончании рассказа л смеялись
до тех пор, пока не раздался чей-то голос:
- Все это прекрасно, ну, а как насчет плохого хлеба? Голос донесся с
нижнего конца стола, где сидела группа более мелких торговцев; хотя они и
попали в число приглашенных, но по своему общественному положению были,
видимо, ниже остальных, держались весьма независимых взглядов, и речи их
звучали не совсем в лад с теми, что велись во главе стола, - так иной раз в
западном крыле церкви упорно поют не в тон и не в такт с ведущими голосами в
алтаре.
Это замечание о плохом хлебе доставило полное удовлетворение зевакам на
улице, из которых многие находились в таком настроении, когда человек
испытывает удовольствие от неудачи ближнего; вот почему они довольно
развязно подхватили:
- Эй! Что скажете о плохом хлебе, господин мэр?
И, не ощущая сдерживающего влияния тех уз, какие сковывали участников
пиршества, они добавили:
- Вам бы следовало рассказать об этом хлебе, сэр! Это уже не могло быть
оставлено мэром без внимания.
- Что ж, я признаю, что пшеница оказалась плохой, - сказал он, - но,
закупив ее, я был одурачен не меньше, чем пекари, купившие ее у меня.
- А также и бедный люд, которому, хочешь не хочешь, приходится ее есть,
- сказал задиристый человек за окном.
Лицо Хенчарда потемнело. Под легким налетом благодушия скрывался буйный
нрав, тот самый прав, который двадцать лет назад заставил его сгоряча
продать свою жену.
- Нельзя не делать скидку на случайности, неизбежные в большом деле, -
сказал он. - Необходимо помнить, что как раз во время сбора урожая погода
стояла такая скверная, какой мы много лет не видывали. Однако я принял меры,
чтобы помочь беде. Мое дело слишком разрослось, и я не могу справиться один,
без помощников, а потому я дал объявление, что ищу опытного человека,
который взял бы на себя хлебные дела. Когда я такого найду, вы сами увидите,
что подобные ошибки больше не повторятся и дело наладится.
- А что вы намерены делать, чтобы вознаградить нас за понесенный урон?
- осведомился вопрошавший, очевидно пекарь или мельник. - Замените хорошим
зерном проросшее, которое все еще у нас в руках?
При этих словах лицо Хенчарда еще более помрачнело, и он отхлебнул воды
из стакана, словно желая успокоиться или выиграть время. И, вместо того
чтобы снизойти до прямого ответа, он холодно сказал:
- Если кто-нибудь скажет мне, как превратить проросшую пшеницу в
хорошую, я с удовольствием приму ее обратно. Но это невозможно.
Больше Хенчард ничего не намерен был говорить. Произнеся эти слова, он
сел.
ГЛАВА VI
За последние кинуты к группе у окна присоединились новые лица - в том
числе почтенные лавочники со своими подручными, которые, закрыв на ночь
ставни, вышли подышать воздухом; были и люди рангом пониже. Среди вновь
пришедших выделялся незнакомец - молодой человек чрезвычайно привлекательной
внешности; он держал в руке дорожную сумку из цветистой ковровой ткани, из
какой обычно делались такие вещи в те времена.
Был он белокур, румян, худощав, с блестящими глазами. Если бы его
появление не совпало с разговором о зерне и хлебе, быть может, он прошел бы,
не задерживаясь, или остановился бы на минуту, чтобы только бросить взгляд в
окно, а в таком случае и не произошло бы всего того, о чем пойдет речь. Но
предмет разговора словно приковал его к месту, и он шепотом задал несколько
вопросов стоящим рядом и стал прислушиваться.
Услыхав заключительные слова Хенчарда: "Это невозможно", - он не
удержался от улыбки, быстро достал записную книжку и при свете, падавшем из
окна, набросал несколько слов. Он вырвал листок, сложил его, надписал имя
адресата и хотел было бросить в раскрытое окно на обеденный стол, но,
подумав, стал пробиваться сквозь толпу зевак к двери гостиницы, где стоял,
лениво прислонившись к косяку, один из лакеев, ранее прислуживавших за
столом.
- Сейчас же передайте это мэру, - сказал он, протягивая наспех
нацарапанную записку.
Элизабет-Джейн видела ото и слышала его слова, которые привлекли ее
внимание не только смыслом своим, но и акцентом, чуждым в этих краях. Акцент
был необычный, северный.
Лакей взял записку, а молодой незнакомец продолжал:
- И не можете ли вы указать мне какую-нибудь приличную гостиницу,
которая была бы подешевле этой?
Лакей равнодушно посмотрел вдоль улицы.
- Говорят, "Три моряка" вот тут неподалеку - хорошее место. - вяло
отозвался он. - Но я сам никогда там не проживал.
Шотландец - очевидно, это был шотландец - поблагодарил его и побрел по
направлению к упомянутым "Трем морякам", явно более озабоченный вопросом о
гостинице, чем судьбой своей записки, после того как рассеялось мимолетное
побуждение написать ее. Пока он медленно шагал по улице, лакей отошел от
двери, и Элизабет-Джейн не без любопытства увидела, как он принес записку в
столовую и подал мэру.
Хенчард небрежно взглянул на нее, развернул одной рукой и пробежал
глазами. Впечатление, которое она произвела, было совершенно неожиданным.
Раздраженное, хмурое выражение, не покидавшее его лица с той минуты, как был
затронут вопрос о его хлебных сделках, изменилось, уступив место
напряженному вниманию. Он медленно прочел записку и погрузился в думы, не
мрачные, но напряженно-сосредоточенные, как человек, захваченный какою-то
идеей.
К тому времени тосты и речи уступили место песням; о пшенице было
окончательно забыто. Мужчины, жестикулируя, рассказывали друг другу веселые
истории, которые вызывали громкий смех, доходивший до того, что лица сводила
судорога. У иных был такой вид, точно они не знали, как и зачем здесь
очутились и как теперь доберутся домой, и они продолжали сидеть с дурацкими
улыбками. Широкоплечие крепыши стали походить на горбунов; люди, державшиеся
с достоинством, утратили свою осанку, как-то странно согнулись и
скособочились; головы тех, кто пообедал с чрезмерной основательностью,
почему-то ушли в плечи, а уголки ртов и глаз подтянулись кверху. Один лишь
Хенчард избежал этих превращений: он сидел все так же прямо, в немом
раздумье.
Пробило девять. Элизабет-Джейн повернулась к своей спутнице.
- Уже вечереет, мама, - сказала она. - Что вы думаете делать?
К ее удивлению, мать стала какой-то нерешительной.
- Нужно найти пристанище, где бы переночевать, - пробормотала она. - Я
видела... мистера Хенчарда. Вот все, чего я хотела.
- На сегодня этого, во всяком случае, достаточно, - успокоительно
сказала Элизабет-Джейн. - Мы можем и завтра подумать, как нам поступить. А
сейчас - не правда ли? - надо решать, где найти приют.
Так как мать не отвечала, Элизабет-Джейн пришли на память слова лакея,
что "Три моряка" - гостиница с умеренными ценами. Рекомендация, пригодная
для одного, могла оказаться пригодной и для другого.
- Пойдемте туда, куда пошел этот молодой человек, - сказала она. - .Вид
у него приличный. Что вы скажете?
Мать согласилась, и они пошли вниз по улице.
Между тем задумчивость, вызванная, как мы видели, запиской, продолжала
владеть мэром; наконец, шепнув соседу, чтобы тот пересел на его стул, он
воспользовался случаем покинуть председательское место. Произошло это тотчас
после ухода его жены и Элизабет.
За дверью парадного зала он увидел лакея и, поманив его, спросил, кто
принес записку, которую передали четверть часа тому назад.
- Молодой человек, сэр... какой-то путешественник. Похож на шотландца.
- Он не сказал, как она к нему попала?
- Он сам написал ее, сэр, стоя тут, под окном.
- О!.. Сам написал... Этот молодой человек здесь, в гостинице?
- Нет, сэр. Кажется, он пошел к "Трем морякам".
Мэр, заложив руки за фалды фрака, зашагал взад и вперед по вестибюлю
гостиницы, словно наслаждаясь прохладой после жаркой комнаты, откуда вышел.
Но не могло быть сомнений в том, что на самом деле им все еще владеет
какая-то идея... Наконец он подошел к двери столовой, прислушался и
убедился, что песни, тосты и разговоры продолжаются с успехом и в его
отсутствие. Члены корпорации, горожане, торговцы, крупные и мелкие, до такой
степени нагрузились утешительными напитками, что и думать забыли не только о
мэре, но и обо всех тех бесконечных политических, религиозных и социальных
различиях, о которых почитали необходимым помышлять в дневную пору и которые
разделяли их, как железная решетка. Увидев это, мэр взял цилиндр, надел с
помощью лакея легкое парусиновое пальто, вышел и остановился под портиком.
Теперь на улице было очень мало народу, и взгляд его, повинуясь
какой-то притягательной силе, обратился к нижнему концу улицы и остановился
на доме, находившемся в ста ярдах от него. Это был дом, куда отправился
написавший записку, - "Три моряка"; два высоких конька крыши, окно-фонарь и
свет в проходе под аркой видны были с того места, где стоял мэр. Сначала он
смотрел туда, не отрываясь, потом направился в ту сторону.
Это старинное здание, где находили пристанище и люди и животные,
теперь, к сожалению, снесенное, было построено из мягкого песчаника; оконные
проемы, разделенные надвое столбиками из того же материала, были явно не
перпендикулярны к фундаменту здания. Окно-фонарь, весьма популярное среди
посетителей гостиницы, было закрыто ставнями; в каждом виднелось отверстие в
форме сердца, несколько более суженного в области правого и левого
желудочка, чем наблюдается в природе. За этими освещенными отверстиями, на
расстоянии трех дюймов от них, находились в этот час, как было известно
всякому прохожему, румяные физиономии Билли Уилса, стекольщика, сапожника
Смарта, торговца всевозможными товарами Базфорда и других более
второстепенных личностей, рангом пониже, чем те, что обедали в "Королевском
гербе"; у каждого была глиняная трубка в ярд длиною.
Над входом возвышалась четырехцентровая арка в стиле Тюдоров, а над
аркой - вывеска, на которую падал сейчас свет фонаря, висевшего напротив.
Моряки, изображенные на ней художником только в двух измерениях, - иными
словами, плоскими, как тени, - стояли в ряд, словно паралитики. Находясь на
солнечной стороне улицы, три товарища порядком пострадали: покоробились,
потрескались, выгорели, съежились и превратились в едва видимую пленку на
вывеске, состоявшей из волокон, сучков и гвоздей. Такое положение вещей было
вызвано не столько небрежностью хозяина гостиницы Стэпниджа, сколько
невозможностью найти в Кэстербридже живописца, который взялся бы
подреставрировать эти ставшие традиционными фигуры.
К гостинице вел длинный, узкий, тускло освещенный проход, где
сталкивались лошади, направлявшиеся к своим стойлам за домом, и завсегдатаи,
приходившие и уходившие, причем последние немало рисковали тем, что животные
отдавят им ноги. Приличные конюшни и добрый эль "Моряков" - хотя до обоих
нелегко было добраться, ибо к ним вел только этот узкий проход, -
пользовались тем не менее постоянным вниманием мудрых старых голов, которые
знали, что хорошо, а что плохо в Кэстербридже.
Хенчард постоял несколько секунд перед гостиницей; затем, изменив по
возможности парадность своего костюма, для чего застегнул доверху
парусиновое пальто, чтобы скрыть манишку, и придав себе обычный повседневный
вид, вошел в дверь гостиницы.
ГЛАВА VII
Элизабет-Джейн и ее мать прибыли сюда минут на двадцать раньше него.
Перед домом они остановились, размышляя о том, не окажется ли даже это
скромное заведение, хотя и рекомендованное как недорогое, слишком
обременительным по своим ценам для их тощего кошелька. Но в конце концов они
собрались с духом, вошли и предстали перед хозяином гостиницы Стэнниджем,
молчаливым человеком, который наливал и разносил по комнате пенящиеся
кружки, наравне со своими служанками. Однако, в отличие от них, его
движениям была свойственна величавая медлительность, как и подобает тому,
кто сам, по доброй воле, занимается не обязательным для него делом. Да он бы
им и не занимался, если бы не приказ хозяйки гостиницы, особы, неподвижно
сидевшей за стойкой, но зорким глазом и настороженным ухом улавливавшей и
подмечавшей через открытую дверь неотложные нужды клиентов, коих не замечал
ее супруг, хотя и находившийся поблизости. Элизабет и ее мать были
равнодушно приняты в качестве постояльцев и отведены в маленькую спальню под
одним из коньков крыши, где они и расположились.
По-видимому, в гостинице считалось необходимым вознаграждать
постояльцев за старомодное неудобство, кривизну и мрачность коридоров, полов
и окон обилием чистого постельного и столового белья, видневшегося повсюду,
что совершенно потрясло наших путешественниц.
- Слишком здесь хорошо, нам это не по карману! - сказала старшая, с
опаской осматривая комнату, как только они остались одни.
- Я тоже этого опасаюсь, - сказала Элизабет. - Но мы должны соблюдать
приличия.
- Мы должны расплатиться, а потом уже думать о приличиях, - возразила
ее мать. - Боюсь, что мистер Хенчард занимает слишком высокое положение,
чтобы мы могли навязывать ему наше знакомство; значит, надо полагаться
только на свой кошелек.
- Я знаю, что я сделаю, - сказала Элизабет-Джейн, выждав некоторое
время, пока, там, внизу, об их нуждах как будто вовсе забыли, занявшись
неотложными делами. И, выйдя из комнаты, она спустилась по лестнице и прошла
в бар.
Среди прочих хороших качеств, характерных для этой прямодушной девушки,
было одно, более ярко выраженное, чем все остальные, - это готовность
пожертвовать своими удобствами и достоинством ради общего блага.
- Сегодня вечером у вас как будто много работы, а так как моя мать
небогата, то не могу ли я помочь вам и тем оплатить часть расходов? -
спросила она хозяйку.
Эта последняя, неподвижно сидевшая в своем кресле, держась за
подлокотники, словно ее влили туда в расплавленном состоянии и теперь она
припаялась к креслу так прочно, что ее нельзя было от него оторвать, окинула
девушку с ног до головы испытующим взглядом. Подобного рода соглашения были
явлением довольно частым в деревнях, но, хотя Кэстербридж и был допотопным
городом, об этом обычае здесь почти забыли. Однако хозяйка дома была женщина
покладистая по отношению к посторонним и возражать не стала. И вот Элизабет
- молчаливая хозяйка кивками и жестами указывала, где найти необходимое, -
забегала вверх и вниз по лестнице, собирая ужин для себя и своей матери.
Тут кто-то наверху дернул за шнур звонка, и деревянная перегородка,
делившая дом пополам, содрогнулась до самого основания. Звук колокольчика
внизу был куда слабее, чем дребезжание проволоки и блоков, вызвавших его.
- Это шотландский джентльмен, - сказала хозяйка с видом всезнающей
особы и перевела взор на Элизабет. - Не взглянете ли вы, приготовлен ли ему
поднос с ужином? Если все готово, отнесите ему наверх. Комната над этой, с
фасада.
Элизабет-Джейн, хотя и проголодавшаяся, отложила на время заботу о себе
и, обратившись к кухарке, получила поднос с ужином, который и понесла наверх
в указанную комнату. Помещение у "Трех моряков" было отнюдь не просторное,
хотя под дом была отведена порядочная площадь. Перекрещивающиеся балки и
стропила, перегородки, коридоры, лестницы, никому не нужные печи, скамьи,
кровати с балдахинами занимали столько места, что почти ничего не оставалось
для людей. Мало того, это происходило в те времена, когда мелкие
предприниматели еще не отказались от домашнего пивоварения, и в доме, где
хозяин по-прежнему свято придерживался двенадцатибушелевой крепости своего
эля, а качество этого напитка являлось главной приманкой заведения, все
должно было уступать место утвари и операциям, связанным с упомянутым
пивоварением. Вот почему, как выяснила Элизабет, шотландца поместили в
комнате, смежной с той комнатушкой, которая была отведена ей самой и ее
матери.
Войдя, она обнаружила, что там никого нет, кроме молодого человека,
которого она видела под окнами гостиницы "Королевский герб". Сейчас он
лениво читал местную газету и вряд ли заметил, как она вошла, поэтому она
спокойно оглядела его, не преминув подметить, как блестит его лоб там, где
на него падает свет, как хорошо подстрижены у него волосы и какой
бархатистый пушок на затылке, как изящно изогнута вписанная в овал лица
линия щеки и как четко очерчены веки и ресницы, скрывающие его опущенные
глаза.
Она поставила поднос, подала ужин и вышла, не сказав ни слова. Когда
Элизабет-Джейн спустилась вниз, хозяйка, которая была столь же добра, сколь
толста и ленива, заметила, что девушка выглядит утомленной, а та, горя
желанием быть полезной, и думать позабыла о своих нуждах. Тогда миссис
Стэннидж заботливо настояла, чтобы они с матерью сами поужинали, если вообще
намереваются это сделать.
Элизабет пошла за скромным ужином, как ходила за ним для шотландца, и,
поднявшись в комнатушку, где она оставила мать, бесшумно открыла дверь,
толкнув ее краем подноса. К ее изумлению, мать, которая, когда она уходила,
прилегла на кровать, сейчас сидела выпрямившись, приоткрыв рот. При
появлении Элизабет она предупреждающе подняла палец.
Смысл этого жеста вскоре обнаружился. Комната, отведенная двум
женщинам, некогда служила туалетной при спальне шотландца - на это указывала
дверь, ныне заколоченная и заклеенная обоями. И, как это частенько бывает
даже в гостиницах с большими претензиями, чем "Три моряка", каждое слово,
произнесенное в одной комнате, было отчетливо слышно в другой. И сейчас из
соседней комнаты слышались голоса.
Повинуясь немому приказу, Элизабет-Джейн поставила поднос; мать
шепнула, когда она подошла ближе:
- Это он.
- Кто? - спросила девушка.
- Мэр.
Любой человек, кроме Элизабет-Джейн, совершенно не подозревавшей об
истине, мог бы предположить, что дрожь в голосе Сьюзен Хенчард вызвана
какою-то более тесной связью с мэром, чем дальнее родство.
В соседней комнате и в самом деле беседовали двое - молодой шотландец и
Хенчард, который, войдя в гостиницу, когда Элизабет-Джейн находилась на
кухне, был почтительно препровожден наверх самим хозяином Стэнниджем.
Девушка расставила тарелки со скромным ужином и знаком предложила матери
присоединиться к ней, что миссис Хенчард и исполнила машинально, так как ее
внимание было приковано к разговору за дверью.
- Я заглянул сюда по пути домой, чтобы спросить вас кой о чем, что
возбудило мое любопытство, - с небрежным добродушием сказал мэр. - Но, я
вижу, вы уже ужинаете.
- Да, но я сейчас кончаю! Вам незачем уходить, сэр. Присаживайтесь. Я
уже почти кончил, да и вообще это не имеет никакого значения.
По-видимому, Хенчард сел на предложенный стул и через секунду заговорил
снова:
- Ну-с, прежде всего мне хотелось бы спросить, вы ли это написали?
Послышался шелест бумаги.
- Да, я, - ответил шотландец.
- В таком случае, - сказал Хенчард, - видимо, судьба свела нас до
срока, так как наша встреча была назначена на утро, не так ли? Моя фамилия -
Хенчард. Не вы ли ответили на объявление, которое я поместил в газете насчет
управляющего для торговца зерном? Ведь вы явились сюда, чтобы переговорить
со мной по этому вопросу?
- Нет, - с некоторым удивлением ответил шотландец.
- Ну конечно же, вы тот человек, - настойчиво продолжал Хенчард, -
который условился приехать повидаться со мной! Джошуа, Джошуа, Джип...
Джон... как его там зовут?
- Вы ошибаетесь, - сказал молодой человек. - Меня зовут Дональд Фарфрэ.
Правда, я занимаюсь хлебным делом, но ни на какие объявления я не отвечал и
ни с кем не условливался встретиться. Я направляюсь в Бристоль, а оттуда -
на другой край света, попытать счастья на необъятных полях Запада, где
выращивают пшеницу. Есть у меня кое-какие открытия, полезные для этого дела,
но здесь мне негде развернуться.
- В Америку... так, так... - сказал Хенчард таким разочарованным тоном,
что это сразу почувствовалось, как сырой воздух. - А я-то готов был
поклясться, что вы - тот самый человек!
Шотландец снова пробормотал "нет"; оба помолчали, затем Хенчард сказал:
-Так вот, стало быть, я искренне и глубоко признателен вам за те
несколько слов, которые вы мне написали.
- Пустяки, сэр.
- Да, но сейчас это имеет для меня огромное значение. Шум, поднявшийся
из-за моей проросшей пшеницы, меня доконал, хотя, клянусь богом, я не знал,
что она плохая, пока люди не начали жаловаться. У меня на руках несколько
сот четвертей ее. И если ваш оздоровительный процесс может сделать ее
доброкачественной... ну, вы понимаете, из какой беды вы бы меня выручили! Я
сразу почувствовал, что в ваших словах может таиться правда. Но мне бы
хотелось иметь доказательства, а вы, конечно, не пожелаете сообщить мне все
подробности процесса, пока я вам хорошо не заплачу.
Молодой человек на минутку призадумался.
- Отчего же, - сказал он, - Я уезжаю в другую страну, а там я не
собираюсь заниматься оздоровлением проросшего зерна. Хорошо, я объясню вам
все: здесь вы извлечете из этого больше пользы, чем я в чужой стране.
Минутку внимания, сэр. Я могу вам показать все на образцах, они у меня в
дорожной сумке.
Послышалось щелканье замка, затем какое-то шуршание и шелест, после
чего речь зашла о том, сколько нужно унций на бушель, как надо сушить,
охлаждать и тому подобное.
- Этих нескольких зерен вполне достаточно, чтобы показать вам весь
процесс, - раздался голос молодого человека, и после паузы, в течение
которой оба, по-видимому, внимательно следили за какой-то операцией, он
воскликнул: - Ну вот, попробуйте теперь!
- Превосходно! Вполне доброкачественное зерно... или скажем, почти
доброкачественное...
- Словом, из такого зерна можно получить приличную муку второго сорта,
- сказал шотландец. - Большего добиться невозможно: природа этого не
допустит, но мы и так далеко шагнули вперед. Вот и весь процесс, сэр. Я не
очень дорожу своим секретом, потому что едва ли он пригодится мне в тех
странах, где погода более устойчива, чем у нас. И я буду очень рад, если вы
извлечете из него пользу.
- Послушайте... - проговорил Хенчард. - Как вам известно, я торгую
зерном и сеном. Но поначалу я был всего-навсего вязальщиком сена, и в сене я
разбираюсь лучше всего, хотя теперь мне больше приходится иметь дело с
зерном. Если вы поступите ко мне, я отдам в ваше полное ведение торговлю
зерном и, помимо жалованья, буду еще платить вам комиссионные.
- Вы очень, очень щедры, но... нет, не могу! - не без огорчения
возразил молодой человек.
- Что ж, быть по-вашему! - решил Хенчард. - А теперь поговорим о
другом. За добро платят добром. Бросьте вы этот жалкий ужин! Пойдемте ко
мне, я могу вам предложить кое-что повкуснее холодной ветчины и эля.
Дональд Фарфрэ поблагодарил, сказал, что, к сожалению, должен
отказаться... что хочет уехать завтра рано утром.
- Ладно, - быстро сказал Хенчард, - как вам угодно. Но выслушайте меня,
молодой человек: если ваш совет даст такие же хорошие результаты не только
на образцах, но и на всем зерне, значит, вы спасли мою репутацию, а ведь вы
мне совсем чужой. Сколько же мне заплатить вам за эти сведения?
- Ничего, ровно ничего. Может быть, вам не часто придется ими
пользоваться, а я не дорожу ими. Я подумал, что не худо было бы сообщить их
вам, раз вы попали в затруднительное положение и на вас так наседают.
Хенчард помолчал.
- Не скоро я об этом забуду, - сказал он. - И надо же, совсем чужой
человек!.. Мне все не верится, что вы не тот, кого я нанял! Он, думал я,
знает, кто я такой, и хочет себя зарекомендовать. А оказывается, вы совсем
не тот, кто ответил на мое объявление, - совершенно незнакомый человек.
- Да, да, конечно, - подтвердил молодой шотландец.
Хенчард снова помолчал, затем раздумчиво продолжал:
- Ваш лоб, Фарфрэ, напоминает мне лоб моего бедного брата - его нет
теперь в живых, - да и нос у вас такой же. Росту вы, наверно, пять футов
девять дюймов? А я - шесть футов полтора. Но какой от этого прок? Правда, в
моем деле нужны сила и энергия. Но главное - здравомыслие и знания. К
сожалению, Фарфрэ, в науках я слаб, слаб в финансовых расчетах - я из тех,
кто считает по пальцам. А вы - вы совсем на меня не похожи, я это вижу. Вот
уже два года, как я ищу такого человека, но выходит, что вы не для меня. Так
вот, прежде чем уйти, я задам вам такой вопрос: не все ли вам равно, даже
если вы и не тот, за кого я вас принял? Может, все-таки останетесь? Так ли
уж твердо вы решили насчет этой Америки? Скажу напрямик: я чувствую, что для
меня вы были бы незаменимы, - может, этого и не стоило бы говорить, - и,
если вы останетесь и будете моим управляющим, вы об этом не пожалеете.
- Мое решение принято, - возразил молодой человек. - У меня свои планы,
а стало быть, незачем больше толковать об этом. Но не угодно ли вам выпить
со мной, сэр? Этот кэстербриджский эль превосходно согревает желудок.
- Нет. Хотел бы, да не могу, - серьезно сказал Хенчард, отодвигая стул;
по этому звуку подслушивающие поняли, что он собирается уходить. - В
молодости я не прочь был выпить, слишком даже не прочь, и меня это едва не
погубило! Из-за этого я совершил одно дело, которого буду стыдиться до самой
смерти. Так мне тогда было стыдно, что я дал себе клятву не пить ничего
крепче чая столько лет, сколько было мне в тот день. Я не нарушил обета,
Фарфрэ, и, хотя иной раз в жаркую пору все нутро у меня пересыхает и я мог
бы выпить до дна целую четверть, я вспоминаю о своем обете и не
притрагиваюсь к спиртному.
- Не буду настаивать, сэр, не буду настаивать. Я уважаю ваш обет.
- Да, конечно, управляющего я где-нибудь раздобуду, - с чувством сказал
Хенчард, - но не скоро найду я такого, который подходил бы мне так, как вы!
По-видимому, молодой человек был глубоко тронут мнением Хенчарда о его
достоинствах. Он молчал, пока они не подошли к двери.
- Жаль, что я не могу остаться, очень жаль, - сказал он. - Но... нет,
нельзя! Нельзя! Я хочу видеть свет!
ГЛАВА VIII
Так они расстались, меж тем как Элизабет-Джейн и ее мать ужинали,
погруженные каждая в свои мысли, причем лицо матери странно просветлело,
когда Хенчард признался, что стыдится одного своего поступка. Вскоре
перегородка задрожала сверху донизу, так как Дональд Фарфрэ снова позвонил -
очевидно, затем, чтобы убрали после ужина посуду; вероятно, его манили и
оживленная беседа, и пение собравшейся внизу компании, ибо, шагая взад и
вперед по комнате, он сам что-то напевал. Но вот он вышел на площадку и стал
спускаться по лестнице.
Элизабет-Джейн собрала посуду в его комнате и в той, где ужинала с
матерью, и с подносом в руках спустилась в общий зал, где, как всегда в этот
час, трактирная суета была в самом разгаре. Девушке не хотелось прислуживать
здесь; она только молча наблюдала, и все вокруг казалось ей таким новым и
необычным после уединенной жизни в коттедже на взморье. В общем зале, очень
просторном, вдоль стен было расставлено дветри дюжины стульев с массивными
спинками, и на каждом восседал веселый завсегдатай; пол был посыпан песком;
у двери стоял черный ларь, который немного загораживал вход, поэтому
Элизабет могла видеть все, что происходит, оставаясь почти незамеченной.
Молодой шотландец только что присоединился к посетителям. Крупные
торговцы, пользующиеся уважением, занимали привилегирован...
