Джон Голсуорси. Толпа
страница №2
... ведь вы отлично знаете, что мы вторглисьтуда, чтобы остаться надолго, как уже делали это с другими странами, как все
великие державы делают с другими странами, если они маленькие и слабые. На
днях премьер-министр произнес следующие слова: "Если нас теперь принуждают
проливать кровь и тратить деньги, мы должны сделать так, чтобы нас больше
никогда к этому не принудили". Это может означать только одно - призыв
проглотить эту страну.
Шелдер. Ну что же, откровенно говоря, это было бы не так уж плохо.
Xоум. Не нужна нам их проклятая страна, нас просто вынудили принять
такие меры.
Мор. Нет, нас никто не вынуждал.
Шелдер. Дорогой Мор, что такое вообще цивилизация, как не логически
неизбежное заглатывание низших человеческих формаций более высокими и
совершенными? Разве здесь не происходит то же самое?
Мор. Тут мы никогда не поймем друг друга, Шелдер, даже если будем
спорить целый день. Но дело не в том, кто из нас прав - вы или я, а дело вот
в чем: что должен делать тот, кто всем сердцем убежден в своей правоте?
Ответьте мне, пожалуйста.
Некоторое время царит молчание.
Бэннинг (просто). Я все время думаю об этих беднягах, о наших
несчастных солдатах на перевале.
Мор. Они у меня перед глазами, так же как и у вас, Бэннинг! Но
вообразите себе такую картину: в нашем собственном графстве, допустим,
где-нибудь в Черной Долине... тысяча бедняг-иностранцев, мертвых и
умирающих... и уже вороны вьются над ними. В нашей собственной стране, в
нашей родной долине - в нашей, нашей поруганной, оскверненной. Разве вы
стали бы горевать о них, называть их "несчастными"? Нет, для вас это будут
захватчики, вторгшиеся на чужую землю, вороватые псы! Убить их, уничтожить
их! Вот как вы бы к этому отнеслись, и я тоже.
Страстность этих слов потрясает и берет за живое сильнее всяких логических
доводов. Все молчат.
Ну вот, видите! В чем же тут разница? Мне не настолько чужды человеческие
чувства, чтобы мне тоже не хотелось стереть позорное пятно катастрофы на
перевале! Но что было, то было, и несмотря на все мои добрые чувства к вам,
несмотря на все мои честолюбивые стремления, - а они занимают далеко не
последнее место (очень тихо), - несмотря на мучения моей жены, я должен от
всего этого отрешиться и возвысить голос против войны.
Бэннинг (говорит медленно и как бы советуясь взглядом с остальными).
Мистер Мор, никого на свете я так не уважаю, как вас. Я не знаю, что они там
скажут, когда мы вернемся, но я лично чувствую, что я больше не в силах
принуждать вас отказаться от своих убеждений.
Шелдер. Мы не отрицаем, что по-своему вы правы.
Уэйс. Да, безусловно.
Шелдер. Я полагаю, что каждый должен иметь возможность свободно
высказывать свое мнение.
Мор. Благодарю вас, Шелдер.
Бэннинг. Ну что же, ничего не поделаешь! Надо брать вас таким, какой вы
есть; но чертовски жаль, что все так получилось, - будет тьма неприятностей.
Его глаза останавливаются на Хоуме, который наклонился вперед и
вслушивается, приложив ладонь к уху. Издалека очень слабо доносятся звуки
волынок. Все сейчас же улавливают их и прислушиваются.
Xоум. Волынки!
Фигурка Олив промелькнула мимо двери на террасу. Кэтрин оборачивается, как
бы желая последовать за ней.
Шелдер. Шотландцы! (Встает.)
Кэтрин быстро выходит на террасу. Один за другим все подходят к окну и в том
же порядке выходят на террасу. Мор остается один в комнате. Он
поворачивается к нише. Звуки музыки нарастают, приближаются. Мор отходит от
окна, его лицо искажено внутренней борьбой. Он шагает по комнате, невольно
впадая в ритм марша.
Музыка медленно замирает в отдалении, уступая место барабанному бою и
тяжелой поступи марширующей роты. Мор останавливается у стола и закрывает
лицо руками. Депутация возвращается с террасы. Их лица и манеры уже
совершенно другие. Кэтрин останавливается в дверях.
Xоум (странным, почти угрожающим тоном). Так не годится, мистер Мор.
Дайте нам слово, что вы будете молчать.
Шелдер. Да ну же! Не упрямьтесь, Мор!
Уэйс. Да, действительно, действительно.
Бэннинг. Мы должны получить от вас обещание...
Мор (не поднимая головы). Я... я...
Слышна барабанная дробь марширующего полка.
Бэннинг. Неужели вы можете слышать это равнодушно, когда вашей родине
только что нанесен удар?
Теперь слышится нестройный говор толпы, провожающей войска.
Mор. Я даю вам...
Затем ясно и отчетливо над всеми другими звуками раздаются слова: "Задайте
им жару, ребята! Оботрите сапоги об их паршивую землю! Утопите все в крови
до последнего акра!" И взрыв хриплых возгласов одобрения.
(Вскинув голову.) Вот она, реальная действительность! Клянусь небом! Нет!
Кэтрин. О!
Шелдер. В таком случае мы удаляемся.
Бэннинг. Вы это серьезно? Тогда вы потеряете наши голоса.
Мор кланяется.
Хоум. Тем лучше для нас! (Мечет злобные взгляды то на Мора, то на
Кэтрин.) Поездите-ка со своими дурацкими речами по всей стране! Вы увидите,
что о вас думают! Уж вы меня извините!
Молча один за другим они выходят в переднюю, только Бэннинг еще раз
оглядывается. Мор садится за стол перед грудой газет. Кэтрин неподвижно
стоит в дверях. Олив входит с террасы и идет к матери.
Олив. Какие славные солдатики! А за ними столько грязных людей, а
некоторые совсем чистые, мамочка. (По лицу матери видит - произошло что-то
серьезное; глядит на отца, затем тихонько подходит к нему.) Папа, дядя
Хьюберт уехал и тетечка Элен плачет и... посмотри на мамочку!
Мор поднимает голову и смотрит.
Ну, перейди же на нашу сторону, папочка, пожалуйста! (Трется щекой об его
щеку. Видя, что он не отвечает ей тем же, отходит от него и с удивлением
глядит то на него, то на мать.)
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Мощенный булыжником переулок без тротуара, куда выходит задний фасад
пригородного театра. Высокая Грязно-желтая стена без окон вся заклеена
обрывками старых театральных афиш и объявлениями "Сдается в наем!",
несколькими разорванными и одной еще не тронутой афишей со следующим
объявлением: "1 октября. Антивоенный митинг. Выступят Стивен Мор, эсквайр и
другие". На мостовой - мусор, обрывки бумаги. Три каменные ступеньки ведут к
двери за кулисы. Вечер. Темно. Свет падает только от уличного фонаря около
стены. Слышен слабый, неясный шум, похожий на отдаленное гиканье или
улюлюканье. Внезапно в ту сторону, откуда доносится шум, пробегает
мальчишка, за ним спешат две вульгарного вида девицы. Некоторое время в
переулке опять никого нет. Затем дверь открывается, и швейцар, высунув
голову, озирается кругом. Он исчезает, но через секунду появляется вновь, за
ним следуют три джентльмена в черных костюмах.
Швейцар. Никого нет. Вы можете уходить, джентльмены. Сначала налево,
потом сразу направо за угол.
Трое (отряхиваются от пыли и поправляют галстуки). Большое спасибо!
Спасибо!
Первый джентльмен в черном. А где Мор? Он еще не уходит?
К ним присоединяется четвертый джентльмен в черном.
Четвертый джентльмен в черном. Идет вслед за мной. (Швейцару.)
Благодарю вас.
Они торопливо уходят. Швейцар скрывается за дверью. Мимо пробегает еще один
юнец. Затем дверь снова открывается. Выходят Стил и Мор.
Мор в нерешительности стоит на ступеньках. Затем поворачивается, как бы
желая вернуться.
Стил. Идемте же, сэр, идемте!
Мор. Не по душе мне это, Стил!
Стил (берет Мора под руку и почти тащит его вниз по ступенькам).
Идемте, нельзя подводить тех, кто сдал вам помещение.
Мор все еще колеблется.
Мы рискуем застрять здесь еще на час, а вы обещали миссис Мор быть дома в
половине одиннадцатого. Не заставляйте ее волноваться. Ведь она не видела
вас уже полтора месяца.
Мор. Ну, хорошо. Не вывихните мне руку.
Они спускаются по ступенькам и идут налево, когда в переулке появляется
бегущий мальчишка. Увидев Мора, он останавливается, как вкопанный,
поворачивается кругом, потом с пронзительным криком: "Он здесь! Это он! Вот
он!" - мчится обратно.
Стил. Быстрее, сэр, быстрее!
Мор. Это уже предельный конец, как выразился один иностранный посол.
Стил (тащит его назад к двери). Ну, тогда хотя бы вернитесь назад!
Слева, толкая друг друга, выбегают мужчины, мальчишки и несколько девиц.
Это пестрая, жаждущая развлечений толпа: праздные гуляки, ремесленники,
чернорабочие, девицы явно вульгарного вида. Похожи на стаю псов, увлеченных
погоней и уже отведавших крови. Они толпятся вокруг ступенек, пока еще
обнаруживая нерешительность и любопытство, которое возникает, когда
начинается новый этап любой травли. Мор, стоя на нижней ступеньке,
поворачивается и обводит их взглядом.
Девица (с краю). Который из них он? Старый или молодой?
Мор поворачивается и поднимается на верхнюю ступеньку.
Высокий юноша (с прилизанными черными волосами и в котелке). Эй ты,
проклятый предатель!
Мор оборачивается, чтобы встретить лицом к лицу залп насмешек и издевок; хор
злобных выкриков сперва нарастает, затем постепенно стихает, как будто
хулиганы поняли, что они портят себе забаву.
Одна из девиц. Не пугайте бедняжку!
Девица, стоящая за нею, визгливо хохочет.
Стил (упорно тянет Мора за руку). Пойдемте, сэр.
Мор (вырывает руку и обращается к толпе). Ну, чего же вы хотите?
Голос. Речь!
Мор. Вот как! Это новость!
Грубый голос (откуда-то сзади). Смотрите, как он труса празднует. По
лицу видно.
Огромный чернорабочий (впереди). Заткнись! Дайте человеку высказаться!
Высокий юноша. Молчать перед проклятым изменником?!
Какой-то юноша заиграл на концертино, раздается смех, затем внезапно
наступает молчание.
Mор. Я скажу все в двух словах!
Мальчишка из лавки (швыряет скорлупу от грецкого ореха, которая
попадает Мору в плечо). Ага! Попал!
Мор. Идите домой и поразмыслите как следует. Если бы к нам вторглись
иноземцы, разве вы не стали бы драться не на жизнь, а на смерть, как дерутся
там сейчас горцы?
Высокий юноша. Подлые собаки! Почему они не хотят драться в открытую?
Мор. Они сражаются, как могут.
Новый взрыв свиста и улюлюканья; заводилой выступает солдат в хаки, стоящий
с краю.
Мой друг в хаки взял на себя труд первым начать сейчас вой и гиканье. Но я
не сказал ни слова против наших солдат. Если я кого-нибудь обвиняю, то в
первую очередь правительство за то, что оно посылает в огонь солдат, и
газеты за то, что они подстрекают правительство, и вас всех за то, что вы у
них на поводу и творите такое, чего каждый из вас сам по себе никогда бы не
сделал.
Высокий юноша начинает, а толпа не очень дружно подхватывает новый поток
проклятий и ругательств.
Я утверждаю, что ни один из вас не полезет в драку против слабейшего!
Раздаются голоса в толпе.
Грубый голос. Нечего трепаться!
Женский голос. Подмазывается!
Голос высокого юноши. Омерзительный трус!
Чернорабочий (внезапно проталкиваясь вперед). Эй вы, мистер! Нечего вам
лаять на тех, у кого на войне друзья! Убирайтесь-ка лучше домой
подобру-поздорову!
Язвительный голос. И пусть вам жена заткнет уши ватой.
Взрыв смеха.
Дружеский голос (откуда-то издали). Стыд и позор! Браво, Мор!
Держитесь!
Начавшаяся драка заглушает этот крик.
Мор (неистово). Перестаньте! Перестаньте! Вы...
Высокий юноша. Предатель!
Ремесленник. Штрейкбрехер!
Человек средних лет. Расстрелять - и все! Он помогает врагам родины.
Mор. Неужели вы не понимаете, что эти горцы защищают свои дома?!
Два голоса. Слушайте, слушайте!
Их насильно заставляют замолчать.
Высокий юноша. Шут гороховый!
Мор (с внезапной яростью). Защищают свои дома! А не накидываются толпой
на безоружных людей.
Стил снова тянет его за руку.
Хулиган. Заткнись, не то мы тебя пристукнем!
Мор (вновь обретая хладнокровие). Ага! Ну что ж, пожалуйста! Да вы этим
нанесли бы такой удар по всякой подлой, трусливой толпе, какого наше
поколение не забудет!
Стил. Ради бога, сэр!
Мор (вырывая руку). Ну что же вы?
Начинается яростный натиск толпы, но несколько человек, стоявших впереди,
падают, прижатые к нижней ступеньке, и не дают пройти остальным. Толпа
отступает. Недолгое затишье, во время которого Мор спокойно смотрит на них
сверху вниз.
Язвительный голос. А язык у него неплохо подвешен! Экий говорун!
Несколько ореховых скорлупок и кусок апельсинной корки летит Мору прямо в
лицо. Он не обращает на это внимания.
Грубый голос. Так его! Расшевелите его еще немножко!
От презрительной улыбки Мора издевательский смех замирает и сменяется
гневом.
Высокий юноша. Изменник!
Голос. Что ты там застыл, как заколотый боров?
Хулиган. Давай тащи его оттуда вниз! (Осмелев от шумного одобрения,
которыми были встречены эти слова, он хлестнул Мора ремнем по ногам.)
Стил бросается вперед. Мор, протянув руку, отводит его назад и снова
обращает спокойный и пристальный взгляд на толпу; от сознания того, что это
молчание расстраивает их планы, людей охватывает ярость.
Толпа. Говори или слезай! Сойди оттуда! Убирайся прочь, вон, или мы
тебя заставим! Давай, живо!
Мор остается недвижным.
Юноша (улучив минуту, когда в толпе замешательство). Я заставлю его
говорить! Глядите!
Он выскакивает вперед и плюет Мору прямо на руку. Мор отдернул руку, как
будто его ужалили, но затем продолжает стоять так же спокойно, как и
раньше. Легкий взрыв смеха угасает и сменяется дрожью отвращения, вызванной
таким поступком. Но при взгляде на презрительное лицо Мора чувство стыда
сменяется у них новой вспышкой ярости.
Высокий юноша. Катись отсюда! А то получишь...
Голос. Уноси свою харю подальше.
Хулиган. Дай-ка я вдарю ему!
Два брошенных камня попадают в Мора. Он шатается и чуть не падает, но снова
выпрямляется.
Голос девицы. Как не стыдно!
Дружеский голос. Браво, Мор! Держитесь!
Хулиган. А ну-ка, подбавь ему еще!
Голос. Нет!
Голос девицы. Оставьте его в покое! Пошли, Билли, нечего тут больше
глазеть!
Все еще не отрывая глаз от Мора, толпа погружается в неловкое молчание,
нарушаемое лишь шарканьем ног. Затем огромный чернорабочий в переднем ряду
поворачивается и прокладывает себе путь в толпе.
Чернорабочий. Оставьте его, ребята!
С угрюмым и пристыженным видом толпа постепенно расходится; переулок
пустеет.
Мор (как бы приходя в себя от оцепенения, вытирает руку и отряхивает
костюм). Ну что ж, Стил, пошли!
И в сопровождении Стила он спускается по ступенькам и уходит. Проходят два
полисмена, замечают разбитый фонарь. Один из них останавливается и
начинает что-то записывать в записную книжку.
Занавес
КАРТИНА ВТОРАЯ
Спальня Кэтрин: комната, панелированная светлым деревом. Свет от четырех
свечей падает на Кэтрин, которая сидит перед серебряным зеркалом,
поставленным на старинный дубовый туалетный столик, и расчесывает волосы.
Дверь налево приотворена. У стены возле окна стоит еще одно дубовое кресло.
В окно видна голубая ночь и туман, стелющийся по деревьям; лишь там и сям в
лунном свете маячат темные массы ветвей. Когда занавес поднимается, Кэтрин
прислушивается, застыв со щеткой в руке. Она снова начинает причесываться,
потом, отложив щетку, берет пачку писем из ящика туалета и начинает читать.
За приотворенной дверью слышен голос Олив.
Олив. Мамочка, я проснулась!
Но Кэтрин продолжает читать, и Олив в длинной ночной рубашке прокрадывается
в комнату.
(Подойдя к Кэтрин, смотрит на ее часы.) Без четырнадцати минут одиннадцать.
Кэтрин. Олив, Олив!
Олив. Я только хотела посмотреть, который час. Я никогда не могу
уснуть, если я стараюсь; понимаешь, ну, просто ничего не получается! Мы уже
победили?
Кэтрин качает головой.
О! А я нарочно помолилась лишний разок, чтобы в вечерних газетах напечатали
о победе. (Крутясь около матери.) Папа приехал?
Кэтрин. Нет еще.
Олив. Ты ждешь его? (Зарывается лицом в волосы матери.) У тебя такие
хорошие волосы, мамочка. Особенно сегодня.
Кэтрин роняет щетку и смотрит на дочь почти с тревогой.
Папы сколько времени не было?
Кэтрин. Полтора месяца.
Олив. А кажется, что сто лет, правда? И он все время выступает с
речами?
Кэтрин. Да.
Олив. И сегодня тоже?
Кэтрин. Да.
Олив. В тот вечер, когда здесь был человек с совсем лысой головой - ты
знаешь, мамочка, тот, который так здорово чистит зубы, - я слышала, как папа
говорил на ветер. А ветер разбил бокал. Папины речи, должно быть, хорошие,
правда?
Кэтрин. Очень.
Олив. Как-то странно: ветра ведь нельзя увидеть!
Кэтрин. Говорить на ветер - это образное выражение, Олив.
Олив. А папа часто так говорит?
Кэтрин. Теперь да.
Олив. А что это значит?
Кэтрин. Это значит, что он говорит перед людьми, которые не хотят его
слушать.
Олив. А что же они делают, если не слушают?
Кэтрин. Его хотят слушать только некоторые люди, а потом собирается
большая толпа и старается помешать ему говорить; или они подстерегают его на
улице, и швыряют в него разные предметы, и визжат, и свистят.
Олив. Бедный папочка! А эти люди, которые швыряют предметы, они на
нашей стороне?
Кэтрин. Да, но только это грубые люди.
Олив. А зачем он все говорит и говорит? Я бы не стала.
Кэтрин. Он считает, что это его долг.
Олив. Перед ближними или только перед богом?
Кэтрин. И перед богом и перед ближними.
Олив. А-а... А это его письма?
Кэтрин. Да.
Олив (читает письмо). "Моя любимая!" Он всегда называет тебя своей
любимой, мамочка? Это очень красиво, правда? "Я буду дома завтра вечером
около половины одиннадцатого. Пламя чисти-ли-ща перестанет пылать на
несколько часов..." Что такое пламя чистилища?
Кэтрин (убирая письма). Довольно, Олив!
Олив. Нет, что это все-таки такое?
Кэтрин. Папа хочет сказать, что он очень несчастен.
Олив. А ты тоже?
Кэтрин. Да.
Олив (радостно). Ну и я тоже. Можно мне открыть окно?
Кэтрин. Нет. Ты напустишь сюда туману.
Олив. Какой забавный туман - как будто его прогладили утюгом!
Кэтрин. Ну, теперь иди спать, лягушонок!
Олив (стараясь выиграть время). Мама, а когда дядя Хьюберт вернется?
Кэтрин. Мы этого не знаем, дорогая.
Олив. А тетечка Элен останется с нами, пока он не вернется?
Кэтрин. Да.
Олив. Вот это хорошо, правда?
Кэтрин (берет ее на руки). Ну, теперь пора!
Олив (блаженно нежась на руках у матери). Может быть, мне лучше
помолиться за ближних, раз победа все равно наступит не скоро? (Уже в
дверях.) Ты мне щекочешь под коленкой! (Слышно, как Олив хохочет от
удовольствия; затем наступает молчание. Немного погодя раздается ее сонный
голос.) Я не хочу засыпать, пока не вернется папа.
Кэтрин возвращается. Она хотела оставить дверь приотворенной, но в это время
стучат в другую дверь, которая открывается, и слышен голос няни: "Можно
войти, мэм?" Няня входит.
Кэтрин (плотно закрывает дверь в детскую и идет к няне). Что такое,
няня?
Няня (тихо). Я хотела... я не могла бы сделать это днем. Я хочу
предупредить вас о своем уходе.
Кэтрин. Няня! И вы тоже!
Она в смятении глядит на дверь детской. Няня размазывает по щеке медленно
текущую слезу.
Няня. Я хочу уйти сейчас же, сразу.
Кэтрин. Покинуть Олив?! Вот это поистине называется воздавать детям
сторицею за грехи отцов!
Няня. Я получила еще одно письмо от сына. Нет, мисс Кэтрин, пока хозяин
защищает этих чужеземных убийц, я не могу жить в этом доме, особенно сейчас,
когда он должен вернуться.
Кэтрин. Но, няня...
Няня. Я ведь не как они (с выразительным жестом) там внизу, не потому
ухожу, что боюсь толпы, или что опять будут бить окна, или что мальчишки
болтают всякое на улице. Нет, вовсе не потому! У меня сердце исстрадалось! Я
мучусь от тоски день и ночь, все думаю о сыне, как он там лежит ночью без
теплого одеяла и сухой одежды, и вода у них такая, что и скот пить не
станет, и мясо тухлое, с червями.... И каждый день кто-нибудь из его
товарищей остается лежать на земле, неподвижный и холодный. Наступит день -
и, может быть, он сам тоже... Если что-нибудь случится с ним, я никогда
этого себе не прощу. Ах, мисс Кэтрин, я удивляюсь, как вы все это переносите
- каждый день плохие новости... И у сэра Джона такое мрачное лицо... И
хозяин все время выступает против нас, как сам пророк Иона.
Кэтрин. Но, няня, как вы можете оставить нас, вы?
Няня (размазывая слезы по щекам). Сердце говорит мне, что если я
останусь, то накличу беду... А ведь сегодня возвращается мистер Мор. Нельзя
служить сразу богу и маммоне, как говорится в библии.
Кэтрин. Разве вы не знаете, чего это ему стоит?
Hяня. Да, это стоило ему места в парламенте и доброго имени... И это
ему еще дороже обойдется, потому что нельзя выступать против родной страны.
Кэтрин. Он следует велению своей совести.
Няня. Так пусть и другие тоже следуют своей совести. Нет, мисс Кэтрин,
напрасно вы допускаете это: ведь у вас три брата на войне, а ваш отец весь
иссох от тоски. Да вы и сами-то как страдаете уже три месяца. А что вы
почувствуете, если что-нибудь там случится с нашими мальчиками, с моим
дорогим мистером Хьюбертом, которого я сама грудью кормила, когда у вашей
матушки не было молока? Что бы она сказала, узнав, что вы в лагере его
врагов?
Кэтрин. Няня, няня!
Няня. Я читала в газете, что он подстрекает этих язычников и дает
иностранцам пищу для разговоров и что за каждый лишний день войны, за каждую
каплю пролитой крови ответственность падает на этот дом.
Кэтрин (отворачиваясь). Няня, я не могу... я не буду слушать!
Няня (пристально глядя на нее). Вы-то сумели бы заставить его бросить
все это! Я вижу ваше сердце насквозь, милочка. Но если вы этого не сделаете,
тогда я должна уйти! (Важно кивает головой, идет к двери в комнату Олив,
тихо открывает ее, минуту стоит и смотрит, затем со словами "Мой ягненочек!"
бесшумно входит в детскую и закрывает за собой дверь.)
Кэтрин снова поворачивается к зеркалу, отбрасывает назад волосы и проводит
рукой по лицу. Дверь из коридора открывается, и раздается голос Элен: "Кэт!
Ты не спишь?"
Кэтрин. Нет.
Элен тоже в халате, с кружевной косынкой на голове. На ее лице написаны
испуг и горе; она бросается в объятия Кэтрин.
Дорогая моя, в чем дело?
Элен. Я видела сон!
Кэтрин. Шш! Ты разбудишь Олив!
Элен (устремив взор вперед). Я только заснула, как сразу увидела
равнину, которая как будто врезалась прямо в небо, как этот туман. А на ней
какие-то темные предметы. Один из них превратился в тело без головы, а рядом
лежало ружье. Дальше сидел человек, весь скорчившись, стараясь зажать рану
на ноге. По лицу это был вестовой Хьюберта Рефорд. А потом я увидела
Хьюберта. Лицо у него было исхудалое, потемневшее; и у него была рана,
страшная рана, вот здесь. (Притрагивается к своей груди.) Из раны текла
кровь, и он старался остановить ее... о, Кэт... поцелуями! (Умолкает,
подавленная волнением.) Потом я услышала, как Рефорд засмеялся и сказал, что
стервятники не трогают живых. А потом откуда-то раздался голос: "О боже! Я
умираю!" И Рефорд начал ругаться, а Хьюберт сказал: "Не надо, Рефорд! Оставь
беднягу в покое!" А голос псе звучал и звучал, кто-то стонал и плакал: "Я
буду лежать здесь всю ночь и умирать, а потом я умру!" И Рефорд пополз по
земле, и на лице у него было дьявольское выражение, как у убийцы...
Кэтрин. Дорогая моя! Как все эта страшно!
Элен. А голос все продолжал звучать, и я увидела, как Рефорд взял ружье
мертвеца. Тогда Хьюберт вскочил на ноги и пошел шатаясь, такой изможденный,
такой страшный, но не успел он дойти до него и остановить, как Рефорд
выстрелил в того, кто плакал. А Хьюберт крикнул: "Скотина!" - и сразу упал.
А когда Рефорд увидел, что Хьюберт лежит, он начал стонать и рыдать, но
Хьюберт уже не шевелился. А потом все опять заволоклось тьмою, и я могла
только различить темную женскую фигуру, она ползла сначала к человеку без
головы, потом к Рефорду, потом к Хьюберту, и коснулась его, и отпрянула. И
она закричала: "А! Ай! Ах!" (Показывая на туман.) Смотри! Смотри туда!
Темные фигуры!
Кэтрин (обнимая ее). Да, дорогая, да! Ты, должно быть, смотрела в
туман.
Элен (охваченная странным спокойствием). Он умер.
Кэтрин. Это был только сон.
Элен. Ты не слышала этого плача. (Прислушивается.) Стивен пришел.
Прости меня, Кэт. Не надо было тебя расстраивать, но я не могла удержаться -
и пришла! (Уходит.)
Кэтрин, которой передалось ее волнение, лихорадочно бросается к окну,
открывает его и высовывается наружу.
Входит Мор.
Мор. Кэт! (Увидев в окне ее фигуру, быстро идет к ней.)
Кэтрин. Здравствуй. (Она уже справилась с волнением.)
Мор. Дай мне взглянуть на тебя! (Увлекает ее от окна ближе к свечам и
долго смотрит на нее.) Что ты сделала со своими волосами?
Кэтрин. Ничего.
Мор. Они сегодня какие-то необыкновенные. (Жадно берет их и погружает в
них лицо.)
Кэтрин (откидывая волосы). Что же ты ничего не говоришь?
Мор. Наконец-то я с тобой!
Кэтрин (показывая на комнату Олив). Шш!
Мор. Как она?
Кэтрин. Хорошо.
Мор. А ты?
Кэтрин пожимает плечами.
Полтора месяца!
Кэтрин. Зачем ты вернулся?
Мор. Зачем?!
Кэтрин. Послезавтра ты начнешь все сначала. Стоило ли приезжать?
Мор. Кэт!
Кэтрин. Так мне будет еще труднее, только и всего.
Мор (удивленно смотрит на нее). Что с тобой случилось?
Кэтрин. Нелегко полтора месяца подряд сидеть к читать о твоих
выступлениях.
Мор. Забудь об этом сегодня. (Касается ее.) Вот что чувствует путник,
когда выходит из пустыни к... воде!
Кэтрин (внезапно замечая запекшуюся кровь у него на лбу). Что у тебя со
лбом? Он рассечен!
Мор. Царапина!
Кэтрин. Дай я промою!
Мор. Не надо, дорогая! Это пустяки.
Кэтрин (отворачиваясь). Элен только что рассказывала мне свой сон... о
смерти Хьюберта.
Мор. Бедная девочка!
Кэтрин. Видеть ужасные сны, и ждать, и прятаться от людей - больше
ничего не оставалось делать. Ничего, Стивен, ничего!
Мор. Прятаться? Из-за меня?
Кэтрин кивает.
(С жестом отчаяния.) Так, так... По твоим письмам мне казалось, что ты
начинаешь понимать... Кэт! Ты сегодня так хороша! (Вдруг видит, что она
плачет, и быстро идет к ней.) Дорогая, не плачь! Видит бог, я не хочу
портить тебе жизнь. Хочешь, я уйду?
Она отшатывается от него, а он, пристально взглянув на нее, садится к
туалету и начинает перебирать щетки и другие туалетные принадлежности,
пытаясь найти нужные слова.
Никогда не надо загадывать наперед. После всего того, что на меня
обрушилось... я думал, что сегодня... будет опять лето... и я думал, что
будешь ты... и что...
Пока он говорит, Кэтрин неслышно подходит к нему. Она внезапно падает около
него на колени и окутывает его руку своими волосами. Он оборачивается и
сжимает ее в объятиях.
Кэт!
Кэтрин. Да! Но... завтра все начнется сначала. Ах, Стивен! Сколько...
сколько еще времени мне разрываться надвое? (Откидываясь назад в его
объятиях). Я не могу так больше, не могу!
Мор. Моя любимая!
Кэтрин. Откажись от всего этого! Ради меня! Откажись! (Теснее
прижимаясь к нему.) И я буду с тобой... и...
Мор. Боже мой!
Кэтрин. Все будет... если... если...
Мор (в ужасе). Как, ты ставишь мне условие? Предлагаешь мне сделку?
Ради бога, Кэт!
Кэтрин. Ради бога, Стивен!
Мор. Ты! Даже ты!
Кэтрин. Стивен!
На мгновение Мор самозабвенно сдается в плен, но затем отшатывается.
Мор. Пойти на сделку! Продать душу! (Освобождается из ее объятий,
встает и стоит молча, пристально глядя на нее и вытирая пот со лба.)
Кэтрин еще несколько секунд остается стоять на коленях, глядя на него и не
понимая, что произошло. Потом ее голова поникает, она тоже встает и стоит
поодаль от него, плотно запахнувшись в халат. Как будто на них обоих повеяло
ледяным холодом и смертельным стыдом. Неожиданно Мор поворачивается и, не
оглядываясь, еле-еле волоча ноги, уходит из комнаты. Когда он ушел, Кэтрин
падает на колени и застывает в неподвижности, окутанная своими волосами.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
На следующий день в столовой Мора. Сумерки. Окна закрыты, но портьеры не
задернуты. Стил сидит за бюро и пишет письмо под диктовку Мора.
Стил (перечитывает письмо). "Затруднения, конечно, возникнут. Но если
городские власти в последний момент запретят нам воспользоваться залом, мы
проведем митинг на улице. Пусть объявления будут расклеены, слушатели так
или иначе соберутся..."
Мор. Да, в этом можно не сомневаться.
Стил. "Искренне ваш..." Я подписался за вас.
Мор кивает головой.
(Прикладывает пресс-папье и кладет письмо в конверт.) Вы знаете, что все
слуги заявили об уходе, за исключением Генри.
Мор. Бедный Генри!
Стил. Отчасти это нервы, конечно... ведь два раза били окна, но отчасти
это...
Мор. Патриотизм! Совершенно верно! В следующий раз они сами будут бить
здесь окна! Да, кстати... Завтра у вас начинается отпуск, Стил.
Стил. О нет!
Мор. Дорогой мой, да! Вчерашним вечером кончилось для вас это адское
испытание. Я искренне жалею, что впутал вас в это дело.
Стил. Кто-то должен выполнять работу. Вы уже и так еле живы.
Мор. Ну, у меня еще хватит пороху!
Стил. Все равно бросьте, сэр. Силы слишком неравны. Чего ради вы будете
изводить себя?
Мор. Бороться до конца, зная, что ты должен потерпеть поражение, -
разве ради этого не стоит продолжать?
Стил. Ну, тогда я не уйду.
Мор. Это мой ад, Стил. А вам нечего в нем больше поджариваться.
Поверьте мне, большое утешение - сознавать, что если ты и доставляешь
страдания, то только себе.
Стил. Я не могу оставить вас, сэр.
Мор. Дорогой мой, вы просто молодец, но поймите: только чудом с нами до
сих пор ничего не стряслось, и больше я не могу нести за вас
ответственность. Передайте-ка мне переписку о завтрашнем митинге.
Стил вынимает из кармана какие-то бумаги, но не передает их Мору.
Ну, давайте же! (Протягивает руку за бумагами. Так как Стил все еще
отодвигается назад, говорит более резким тоном.) Дайте сюда, Стил!
Стил отдает их.
Ну вот, теперь все. Понятно?
Они стоят, глядя друг на друга; затем Стил, удрученный и расстроенный,
поворачивается и выходит из комнаты. Мор, который наблюдал за ним с горькой
улыбкой, кладет бумаги в портфель. Когда он закрывает бюро, входит лакей
Генри и докладывает: "Мистер Мендип, сэр!" Входит Meндип, и лакей удаляется.
Мор оборачивается к гостю, но не протягивает руки.
Мендип (берет Мора за руку). Позволь мне поговорить с тобой серьезно,
мой друг. Миссис Мор сказала мне, что сегодня ты будешь дома. Ты слышал?
Мор. О чем?
Мендип. Мы одержали победу.
Мор. Слава богу!
Мендип. Ага! Значит, ты все-таки живой человек.
Мор. Конечно!
Mендип. Совлеки с себя одеяние мученика, Стивен. Ты просто издеваешься
над человеческой природой!
Мор. Итак, даже ты защищаешь толпу!
Мендип. Дорогой мой, ты выступаешь против самого сильного стадного
инстинкта в мире. Чего ты ожидаешь? Что первый встречный окажется
Дон-Кихотом? Что его любовь к родине выразится в философском альтруизме?
Чего ты, черт возьми, ожидаешь? Человек - существо очень примитивное, а
толпа есть не что иное, как сгусток всего, что типично для примитивных
существ.
Мор. Неверно! Толпа - это сгусток грязи с улиц и рынков, собравшейся в
один поток... Их слепой завывающий "патриотизм" - разве это чувствует каждый
отдельный человек вот здесь? (Притрагивается к своей груди.) Нет!
Mендип. Ты думаешь, что люди уже переросли инстинкты, но это не так.
Они знают одно: что кто-то покушается на некое подобие их самих, которое они
привыкли называть Англией. Их что-то захватывает, куда-то несет, и они уже
ничего не соображают.
Мор. Англия когда-то была страной свободы слова. Страной, где от
каждого ждали, что он будет твердо отстаивать свою веру.
Mендип. Ты слишком многого хочешь от человеческой природы, Стивен.
Мор. Значит, если на тебя ополчилось большинство, нужно сложить оружие?
Таков по-прежнему твой совет, не так ли?
Mендип. Мой совет: уезжай из города немедленно! Поток, о котором ты
говоришь, хлынет, едва только весть о победе распространится. Прошу тебя,
мой дорогой, не оставайся здесь!
Мор. Спасибо! Я позабочусь о том, чтобы отправить Кэтрин и Олив.
Мендип. Уезжай с ними! Если твое дело проиграно, нет никаких оснований
к тому, чтобы погибал и ты.
Мор. Есть некоторое утешение в том, что не спасаешься бегством. А мне
утешение нужно.
Мендип. Это плохо, Стивен, плохо и глупо. Да, глупо! Ну, ладно! Я иду в
палату. Как мне выйти?
Мор. Вниз по ступенькам и через калитку. Прощай!
Входит Кэтрин в сопровождении няни, которая уже в шляпе и пальто, с
маленьким чемоданчиком в руках. Кэтрин достает из бюро чек и передает его
няне. Мор входит с террасы.
Умно делаете, что уходите, няня!
Няня. Вы плохо обращаетесь с моей бедной дорогой деточкой, сэр. Где
ваше сердце?
Mор. В груди. И бьется изо всех сил.
Няня. Ради каких-то язычников. Разве не первое дело - свой собственный
дом и очаг? Ведь ваша жена родилась во время войны, когда ее отец сражался,
а дед пал смертью храбрых за родину. Разве не больно видеть, когда в ее доме
бьют окна и мальчишки на улицах показывают на нее пальцами?
Мор выдерживает эту атаку молча и смотрит на жену.
Кэтрин. Няня!
Няня. Это бесчеловечно, сэр, - то, что вы делаете! Больше заботиться об
этих дикарях, чем о собственной жене! Да вы взгляните на нее! Разве вы
когда-нибудь видели, чтобы она так выглядела? Берегитесь, сэр, а не то будет
слишком поздно.
Мор. Довольно, прошу вас!
Няня минуту стоит, не зная, что делать, потом бросает долгий взгляд на
Кэтрин и уходит.
(Спокойно.) Сообщают, что мы одержали победу. (Выходит.)
Кэтрин тяжело дышит, вслушиваясь в отдаленный гул и шум, возникающий на
улице. Она бежит к окну, но в это время входит лакей Генри.
Генри. Сэр Джон Джулиан, мэм!
Сэр Джон входит с газетой в руках.
Кэтрин. Наконец-то! Победа!
Сэр Джон. Благодарение богу! (Протягивает ей газету.)
Кэтрин. О папа! (Раскрывает газету и начинает лихорадочно читать.)
Наконец-то!
Отдаленный гул на улице все нарастает. Но сэр Джон, после краткого мгновения
радости, когда он протянул ей газету, молчит, опустив голову.
(Внезапно уловив его серьезность.) Папа!
Сэр Джон. Есть и другое известие.
Кэтрин. Что-нибудь случилось с нашими мальчиками? С Хьюбертом?
Сэр Джон склоняет голову.
Он убит?
Сэр Джон снова склоняет голову.
Бедная Элен! (Закрывает лицо руками.) Ее роковой сон!
Они стоят несколько секунд молча, затем сэр Джон поднимает голову и касается
рукой ее мокрой щеки.
Сэр Джон (хрипло.) Кого боги любят...
Кэтрин. Но Хьюберт!
Сэр Джон. А такие старые развалины, как я, продолжают жить!
Кэтрин. Папочка!
Сэр Джон. Но теперь мы разгоним этих мерзавцев! Мы раздавим их! Стивен
вернулся?
Кэтрин. Вчера вечером.
Сэр Джон. Кончил он наконец свои кощунственные выступления?
Кэтрин качает головой.
Нет? (Видя, что Кэтрин дрожит от волнения, гладит ее руку.) Дорогая моя!
Смерть посетила многие дома.
Кэтрин. Я должна пойти к Элен. Скажи Стивену сам, папа. Я не могу.
Сэр Джон. Как хочешь, дитя мое.
Она выходит, оставив сэра Джона наедине с его глубокой, задумчивой скорбью;
через нисколько секунд входит Мор.
Мор. Да, сэр Джон. Вы хотели меня видеть?
Сэр Джон. Хьюберт убит.
Мор. Хьюберт!
Сэр Джон. Теми, кого ты защищаешь. Кэтрин просила меня сообщить тебе об
этом. Она пошла к Элен. Я знаю, ты только вчера вечером вернулся из своей...
У меня нет слов, чтобы подобрать этому название. Я не знаю, какие у вас
сейчас отношения с Кэтрин, но я скажу тебе одно, Стивен: в эти два последние
месяца ты подверг ее таким испытаниям, каких не выдержала бы ни одна женщина
на свете!
Мор делает жест, выражающий страдание.
Когда ты избрал свою линию поведения...
Мор. Избрал!
Сэр Джон. Ты пошел наперекор всем ее чувствам. Ты знал, что это могло
случиться, что это может произойти и с другим из моих сыновей...
Mор. Я охотно поменялся бы местами с любым из них.
Сэр Джон. Да, я могу поверить, что ты также несчастен. Я не могу
представить себе большего несчастья, чем выступить против своей родины. Если
бы я мог возвратить Хьюберту жизнь такой ценой, я бы не пошел на это, нет,
даже ради всех моих сыновей. Pro patria mori... {Умереть за отечество
(лат.). Часть стиха из оды Горация: "Dulce et decorum est pro patria mori" -
"Смерть за отчизну сладка и прекрасна"...} Мой мальчик, по крайней мере,
счастлив!
Мор. Да!
Сэр Джон. И тем не менее ты собираешься продолжать. Что за демон
гордыни вселился в тебя, Стивен?
Мор. Неужели вы воображаете, что я считаю себя лучше любого самого
незаметного солдата, который сейчас там дерется? Ни в коем случае!
Сэр Джон. Я тебя не понимаю. Я всегда думал, что ты предан Кэтрин.
Мор. Сэр Джон, считаете ли вы, что родина выше, чем жена и ребенок?
Сэр Джон. Да, несомненно.
Мор. Ну вот, и я считаю так же.
Сэр Джон (ошеломленный). Что бы ни делала моя страна, не мне судить ее,
как не мне судить господа бога. (Вкладывает в свои слова всю муку, которую
он перенес во имя родины.) Моя страна!
Мор. Я бы отдал все на свете за такую веру!
Сэр Джон (недоумевая). Стивен, я никогда не считал тебя сумасбродом, я
всегда верил в твой здравый смысл и честность. Но это бред, видения маниака.
Мор. Видение того чего еще нет, но будет.
Сэр Джон. Неужели тебе мало того, что достаточно хорошо для величайшей
из наций, для лучших людей на земле? Я знал таких людей, я видел, на какие
страдания они шли во славу родины.
Мор. Сэр Джон, но подумайте и вы, чем были для меня последние два
месяца! Видеть, как люди отворачиваются от тебя на улице, как старые друзья
проходят мимо, будто тебя и нет! Бояться вскрыть очередную почту! Каждый
вечер ложиться спать, слыша под окном улюлюканье, гиканье и свист! Знать,
что твое имя упоминается не иначе, как с презрением.
Сэр Джон. У тебя есть новые друзья. Их много, как говорят.
Мор. Разве это вознаграждает за то, что тебя буквально оплевывают, как
это сделали вчера вечером? Ваши битвы - детская игра по сравнению с этим.
Шум и гомон толпы на улице становятся громче. Сэр Джон поворачивает голову к
окну.
Сэр Джон. Ты слышал, что мы одержали победу? Неужели твои чувства стали
настолько противоестественны, что ты жалеешь об этом?
Мор качает головою.
Ну, и на том спасибо. Ради бога, Стивен, остановись, пока дело еще
поправимо. Не губи свою жизнь с Кэтрин. Хьюберт был ее любимым братом. Ты
поддерживаешь тех, кто убил его. Подумай, что это для нее значит! Оставь
свое безумное донкихотство - идеализм - или как ты это там называешь. Увези
Кэтрин отсюда. Уезжай из Англии, пока все не образуется, - из Англии, против
которой ты выступаешь и... и которую порочишь! Увези жену. Ну какая польза
от всего, что ты делаешь? Какая польза, черт подери? Послушайся меня, мой
друг, пока не поздно, пока ты еще не погубил себя.
Мор. Сэр Джон! Наши люди умирают там за свои убеждения! Я считаю, что
мои убеждения выше, лучше, нужнее для человечества. Неужели я должен
трусливо увильнуть от борьбы? С тех пор как я начал эту кампанию, я нашел
сотни людей, которые благодарны мне за ту позицию, которую я занял. Они
смотрят на меня, как на своего вождя. Неужели я должен покинуть их? Когда вы
вели солдат на смертный бой, разве вы спрашивали себя, хорошо ли это и
уцелеете ли вы сами? Я тоже веду смертный бой, и мое дело - не предать тех,
кто следует за мной, не дать угасить огонь - священный огонь! - не только в
Англии, но и во всех странах мира на вечные времена.
Сэр Джон (долго и пытливо смотрит на него). Тебя в какой-то мере
оправдывает твоя вера в то, что ты говоришь. Но позволь мне сказать тебе,
что о каком бы там огне ты ни поминал, - я слишком устарел, чтобы
разобраться в этом, - но есть огонь, который ты сам гасишь, - это любовь
твоей жены. Боже мой! Если твои новые друзья, вся эта свора сумасбродов и
болтунов, может вознаградить тебя за утрату ее любви, за гибель твоей
карьеры, за потерю всех тех, кто раньше любил тебя и уважал, - тем лучше для
тебя! Но если ты обнаружишь, что тебя больше никто не любит, почувствуешь
себя одиноким, как последний человек на земле, если все это кончится твоим
полным крахом и гибелью - а так оно и должно быть, - я не могу и не стану
жалеть тебя! Спокойной ночи! (Идет к двери, открывает ее и выходит.)
Мор остается стоять совершенно неподвижно. Гул и ропот на улице все время
нарастают и понемногу вторгаются в его сознание. Он подходит к окну в нише и
выглядывает, затем звонит. Никто не появляется, и, включив свет, он звонит
опять. Входит Кэтрин. На ней черная шляпа и черное пальто. Она говорит
холодно, не глядя на него.
Кэтрин. Ты звонил?
Mор. Я хотел, чтобы в комнате закрыли ставни.
Кэтрин. Слуги ушли. Они боятся, что дом подожгут.
Мор. Понимаю.
Кэтрин. У них нет твоих идеалов, и они не так стойки.
Мор вздрагивает, как от боли.
Я уезжаю с Элен и Олив к отцу.
Мор (пытается осознать точный смысл ее слов). Очень хорошо. Ты
предпочитаешь ехать туда, а не в гостиницу?
Кэтрин кивает.
(С нежностью.) Поверь мне, Кэт, я переживаю все это вместе с тобой - и
гибель Хьюберта.
Кэтрин. Перестань! Я должна была сказать прямо. Я больше не вернусь.
Мор. Не вернешься?.. Пока дом...
Кэтрин. Нет. Никогда.
Мор. Кэт!
Кэтрин. Я предупреждала тебя с самого начала. Ты зашел слишком далеко!
Мор (глубоко взволнованный). Ты понимаешь, что это значит? После десяти
лет... и всей нашей любви!
Кэтрин. А может быть, любви и не было? Разве ты мог любить такую
негероическую женщину, как я?
Мор. Это безумие, Кэт... Кэт!
Кэтрин. Вчера я была готова забыть обо всем. Но ты не мог. Если ты не
мог вчера, ты никогда не сможешь. Ты слишком возвышенная натура, Стивен; а я
не могу и не буду жить с тем, с кем я не чувствую себя равной. Все началось
с того вечера, когда ты произнес свою речь. Я уже тогда сказала тебе, чем
это кончится.
Мор (пытаясь обнять ее). Не будь такой жестокой!
Кэтрин. Не надо. Давай говорить начистоту! Какая может быть любовь
между людьми, которые так далеки друг от друга? Пусти меня!
Мор. Боже мой, но что я могу сделать, если у нас с тобой разные
убеждения?
Кэтрин. Вчера вечером ты употребил слово "сделка". Совершенно верно. Я
хотела подкупить тебя. Я хотела убить твою веру. Ты мне сказал, как
называется то, что я делаю. Но я не хочу, чтоб меня называли
вымогательницей, Стивен.
Мор. Видит бог, я не хотел...
Кэтрин. Если я духовно чужда тебе, то я не собираюсь оставаться
твоей... наложницей.
Мор, точно его хлестнули бичом, поднимает руки, как бы заслоняясь от удара.
Да, это жестоко! Зато это показывает, на каких недосягаемых высотах ты
обитаешь. И я не хочу тащить тебя вниз.
Мор. Ради бога, забудь на минуту о своей гордости и пойми: я борюсь за
свои убеждения, за то, во что я верю! Что еще делать человеку на земле? Что
еще? Ах, Кэт! Пойми же!
Кэтрин. Я задыхаюсь здесь. Ведь я-то ничего не делаю. Сижу и молчу, а в
это время мои братья сражаются и... умирают. Но теперь я постараюсь поехать
туда сестрой милосердия. Элен поедет со мной. У меня тоже есть моя вера, мои
убеждения - моя жалкая, банальная любовь к родине. Я не могу оставаться
здесь с тобой. Я всю ночь просидела на полу - все думала, - и теперь я знаю!
Мор. А Олив?
Кэтрин. Я оставлю ее с няней у отца. Если ты только не запретишь мне
увезти ее. Ты ведь можешь это сделать.
Мор (ледяным тоном). Ты прекрасно знаешь, что этого я не сделаю. Ты
свободна идти куда хочешь и взять ее с собой.
Кэтрин (очень тихо). Спасибо! (Внезапно поворачивается к нему и как бы
магнитом притягивает к себе его взгляд. Не говоря ни слова, она вкладывает в
этот взгляд всю свою силу.) Стивен! Брось все это! Вернись ко мне!
Праздничные звуки с улицы доносятся все громче. Слышны свистки и пищалки,
радостные крики.
Мор. И тонуть вот в этой грязи?..
Кэтрин быстро поворачивается к двери. Там она останавливается и снова глядит
на него. На ее лице загадочное выражение, отражающее борьбу ее чувств.
Итак, ты уходишь?
Кэтрин (шепотом). Да. (Наклоняет голову, открывает дверь и выходит.)
Мор делает движение, словно хочет догнать ее, но в дверях показывается Олив.
На ней белое пальтецо и круглая белая шапочка.
Олив. Ты с нами не поедешь, папа?
Мор качает головой.
А почему?
Мор. Не думай об этом, моя птичка.
Олив. На автомобиле теперь быстро не поедешь. На улице столько народу!
А ты остаешься, чтобы не дать им поджечь дом?
Мор кивает.
Можно мне тоже остаться ненадолго?
Мор качает головой.
Почему?
Мор (кладет ей руку на голову). Иди, иди, маленькая!
Олив. О! Приласкай меня немного, папочка!
Мор берет ее на руки и нежно целует.
Оо-о!
Мор. Беги, моя радость!
Олив идет, оглядывается на него, потом поворачивается и убегает. Мор
провожает ее до двери. Затем, когда до его сознания полностью доходит смысл
случившегося, он бросается к окну в нише, вытягивает шею, чтобы увидеть
подъезд. Слышны шум тронувшегося автомобиля и непрерывные гудки, которые
дает шофер, пробираясь через толпу. Мор отворачивается от окна.
Одинок, как последний человек на земле!
Внезапно из нестройного гула и шума улицы отчетливо выделяется голос: "Вот
он где! Вот он! Мор! Предатель! Мор!" В оконные стекла барабанит целый
град ореховой скорлупы, апельсинных корок и тому подобных безвредных
снарядов. Слышны вопли: "Мор! Предатель! Штрейкбрехер! Мор"! В окне видны
развевающиеся флаги и зажженные китайские фонарики на длинных бамбуковых
палках. Гул проклятий и ругательств все нарастает. Мор стоит, не обращая на
это внимания, все еще глядя вслед машине. Затем брошенный камень с треском
разбивает одно из стекол окна. За этим следуют взрыв хриплого смеха и глухой
рев толпы. Второй камень разбивает другое стекло. На одно мгновение Мор с
презрительным видом поворачивается лицом к улице, и китайские фонарики
бросают отсвет на его лицо. Далее, как бы совершенно забыв о шуме и грохоте
снаружи, он уходит обратно в комнату, оглядывается по сторонам и опускает
голову. Шум становится все громче и громче; третий камень влетает в комнату.
Мор снова поднимает голову и, сжав руки, смотрит перед собою. Входит лакей
Генри и поспешно идет к двери на террасу.
А, это вы, Генри! Я думал, что вы ушли.
Генри. Я вернулся, сэр.
Мор. Вы славный малый!
Генри. Они пытаются ворваться в дом через террасу, сэр. Они не имеют
права вторгаться в частные владения, что бы там ни было!
На террасу врывается толпа. Лакей Генри пытается оказать сопротивление, но
его отталкивают, затирают, и больше мы его не видим. Толпа состоит из
участников уличного шествия: студенты-медик и, клерки, лавочники, девушки и
один или два бойскаута {Детская военная организация в Англии.}. Многие из
них обменялись шляпами, на иных надеты маски и приставные носы, у других -
перья и жестяные свистульки. Некоторые размахивают на террасе бамбуковыми
палками с китайскими фонариками. Стоит громкий, неясный гул. Зачинщиками во
всем этом хаосе и смятении является группа студентов. Их вожак, выделяющийся
среди остальных тем, что он без маски и прочих украшений, - молодой человек
атлетического сложения, с непокрытой головой, с выдающейся нижней челюстью и
черными, как уголь, густыми усами; размахивая своими огромными руками и
работая плечами, он как бы управляет общим потоком. Когда первая волна гула
и движения стихает, он кричит: "Давай к нему, ребята! Окажем триумфальные
почести герою!" Студенты бросаются к спокойно стоящему Мору, грубо хватают
его, подымают на плечи и так проносят по всей комнате. Когда они дважды
обошли вокруг стола под звуки своих нестройных песен, под хриплые возгласы и
свист, вожак студентов командует: "Опустить его". Они послушно опускают его
с плеч, ставят на стол, который уже придвинут к окну в нише, и выстраиваются
