Джозеф Конрад. Дуэль
страница №2
...ом завершать свое лечение в дыму битв, насвежем воздухе ночных бивуаков. Этот суровый режим оказал на него столь
благотворное действие, что едва только пронесся слух о перемирии, как он без
малейшего угрызения совести вернулся к мысли о своей собственной войне.
На этот раз война была объявлена по всем правилам. Феро послал двух
приятелей к лейтенанту д'Юберу, полк которого стоял всего в нескольких милях
от его полка. Эти приятели не задавали Феро никаких вопросов. "Я должен
свести счеты с этим смазливым штабным офицериком", — мрачно сказал он, и
они отправились, очень довольные возложенным на них поручением.
Лейтенант д'Юбер также без труда нашел двух преданных приятелей,
которые не сочли нужным проявлять излишнее любопытство. "Есть тут один
полоумный субъект, которого я должен проучить", — коротко, заявил он, и
больше они ни о чем не спрашивали.
Итак, был найден подходящий участок, и однажды рано утром они сошлись и
скрестили сабли. После третьей схватки лейтенант д'Юбер упал с пронзенным
боком навзничь на росистую траву. Ясное солнце поднималось налево от него
над лугами и лесами. Доктор — не флейтист, а другой — склонился над ним,
чтобы осмотреть рану.
— На волосок проскочила! Ну, ничего, все будет хорошо.
Лейтенант д'Юбер выслушал эти слова с удовольствием. Один из его
секундантов, который сидел на мокрой траве и поддерживал его голову у себя
на коленях, сказал:
— В войне как повезет, кому счастье выпадет, старина. Что поделаешь!
Но лучше вам все-таки помириться, как добрым товарищам. Право.
— Вы не знаете, о чем вы просите, — прошептал лейтенант д'Юбер слабым
голосом. — Однако, если он...
На другом конце луга секунданты лейтенанта Феро уговаривали его пойти
пожать руку своему противнику.
— Вы же расквитались с ним, черт возьми! Теперь надо помириться. Этот
д'Юбер — очень порядочный малый.
— Знаю я порядочность этих генеральских любимчиков! — пробормотал
лейтенант Феро сквозь зубы.
И мрачное выражение его лица отбило у них охоту к дальнейшим попыткам
примирения. Секунданты, раскланявшись издали, увезли противника с поля
битвы. Вечером у лейтенанта д'Юбера, которого очень любили в полку как
доброго товарища с открытым и мягким характером и храброго офицера,
собралось много друзей. Но говорили, что лейтенант Феро, против своего
обыкновения, не очень-то показывается на людях и не спешит принять
поздравления от своих друзей. А у него их нашлось бы немало, потому что его
тоже любили в полку, за широту его южной натуры и бесхитростный нрав. Во
всех тех местах, где имели обыкновение сходиться к вечеру офицеры, дуэль,
состоявшаяся утром, обсуждалась со всех точек зрения. Хотя лейтенант д'Юбер
на этот раз оказался побежденным, его искусство владеть саблей расценивалось
очень высоко. Никто не оспаривал, что он проявил удивительное мастерство и
необыкновенную точность. Кое-кто даже говорил по секрету, что если он
оказался раненым, то только потому, что он щадил своего противника. Но
многие утверждали, что стремительность и сила атаки лейтенанта Феро
совершенно неотразимы.
Достоинства обоих офицеров как участников дуэли обсуждались открыто; но
об их отношениях друг с другом после дуэли говорили вскользь и с
осторожностью. Они непримиримы. Это очень жаль. Но в конце концов им лучше
знать, как надлежит поступать согласно чести, и не дело их товарищей
вмешиваться в это. Что же касается причины ссоры, общее мнение утверждало,
что она возникла еще в то время, когда они стояли гарнизоном в Страсбурге.
Музыкальный хирург, услышав это, покачал головой. По его мнению, она
возникла много-много раньше.
— Да что вы? Нет, в самом деле, ведь вы, должно быть, знаете всю эту
историю! — воскликнуло сразу несколько голосов с жадным любопытством. — В
чем тут дело?
Он задумчиво поднял глаза от своего бокала.
— Если б я даже и знал, неужели вы полагаете, что я мог бы сказать
вам, раз оба они считают нужным молчать об этом?
Он поднялся и вышел, и у всех осталось ощущение тайны. А он не мог
оставаться дольше, потому что уже приближался заманчивый час игры на флейте.
После того как он ушел, один совсем молоденький офицерик торжественно
заявил:
— Ясное дело: он поклялся хранить тайну!
И никто, не усомнился в истине этого заявления. Оно даже как-то усилило
впечатление, которое произвела на всех эта история.
Несколько пожилых офицеров из обоих полков, движимые исключительно
добросердечием и любовью к миру, предложили создать товарищеский суд чести,
которому оба молодых офицера передадут дело об их примирении. К несчастью,
они начали с лейтенанта Феро, исходя из того, что он, выйдя победителем,
окажется более сговорчивым и склонным на уступки.
Рассуждение было довольно разумно. Однако все повернулось очень
неудачно. Лейтенант Феро, пребывая в том состоянии душевного размягчения,
которое возникает из приятного чувства удовлетворенного тщеславия, дошел
наедине с самим собой до того, что решил подумать об этой истории; у него
даже возникли сомнения — не в своей правоте, конечно, нет, но в том, вполне
ли разумно он поступает. Именно поэтому-то он и не склонен был разговаривать
об этом деле. Предложение полковых умников поставило его в затруднительное
положение. Он возмутился. И это возмущение по какой-то противоречивой логике
снова пробудило в нем ненависть к лейтенанту д'Юберу. До каких пор будут к
нему приставать с этим субъектом, у которого, по-видимому, какой-то особый
дар обводить людей вокруг пальца? Тем не менее ему трудно было отказаться
наотрез от этого посредничества, освященного кодексом чести.
Он выпутался из этого затруднения, напустив на себя мрачную
сдержанность. Он покручивал усы и выражался туманно. Его дело абсолютно
ясно. Он ничуть не стыдится передать его в суд чести и не побоится защищать
его в поединке, но он не видит никаких причин хвататься за это предложение,
прежде чем не удостоверится, как отнесется к этому его противник.
Позже днем, когда раздражение его дошло до крайних пределов, кое-кто
слышал, как он, будучи в общественном месте, язвительно заявил, что для
лейтенанта д'Юбера это, конечно, прекрасный выход из положения, потому что
если они встретятся еще раз, то ему уж нечего надеяться, что он отделается
таким пустяком, как проваляться три недели в кровати.
Эта хвастливая фраза, возможно, была продиктована поистине
маккиавелевской хитростью. Южные натуры часто под внешней
непосредственностью поступков и речи скрывают известную долю расчетливости.
Лейтенант Феро, не веря в людскую справедливость, отнюдь не желал
никакого суда чести; и эта его фраза, которая вполне согласовалась с его
характером, отлично служила его целям. Хотел он этого или не хотел, но
меньше чем через двадцать четыре часа она проникла в спальню лейтенанта
д'Юбера. Поэтому на другой день, когда лейтенант д'Юбер, сидя в постели,
обложенный подушками, выслушал это предложение, он заявил, что это дело не
такого рода, чтоб его можно было подвергнуть обсуждению.
Бледное лицо раненого офицера, его слабый голос, которым ему разрешено
было пользоваться с крайней осторожностью, и учтивое достоинство его тона
произвели сильное впечатление. Рассказ об этом способствовал усугублению
тайны значительно больше, чем хвастливая болтовня лейтенанта Феро. Сей
последний был чрезвычайно доволен таким исходом. Ему очень нравилось
чувствовать себя объектом всеобщего удивления, и он с удовольствием
поддерживал его, напуская на себя свирепую таинственность.
Командир полка, в котором служил лейтенант д'Юбер, седовласый,
закаленный в боях воин, имел весьма определенную и несложную точку зрения на
свои обязанности в отношении подчиненных. "Я не могу позволить, — решил он
про себя, — чтобы лучший из моих офицеров позволял себя калечить так, ни за
что, ни про что. Я должен разобраться в этой истории. Я заставлю его
говорить, что бы там ни было. Командир должен быть для этих юнцов ближе отца
родного". И в самом деле, он относился ко всем своим подчиненным с не
меньшей любовью, чем чадолюбивый отец к каждому отдельному члену своей
семьи. Если человеческие существа по какому-то недосмотру провидения родятся
на свет жалкими штафирками, то, поступая в полк, они родятся заново, как
дети в семье, и только это военное рождение, по его мнению, и шло в счет.
При виде лейтенанта д'Юбера, который стоял перед ним очень бледный, с
провалившимися глазами, сердце старого воина сжалось от истинного
сострадания. Вся его привязанность к полку — к этой массе людей, которую он
одним мановением руки мог послать вперед и вернуть назад, которая
преисполняла его чувством гордости и владела всеми его помыслами, --
казалось, перешла сейчас на этого юного, подающего надежды офицера. Он
кашлянул, громко нахмурился и начал свирепым тоном:
— Вы должны понимать, что я нисколько не дорожу жизнью каждого
отдельного человека в моем полку. Мне ничего не стоит послать вас всех,
восемьсот сорок три человека, на конях прямо в пекло, на смерть. Это мне все
равно, что муху убить.
— Так точно, господин полковник! И вы сами поскачете впереди всех, --
сказал лейтенант д'Юбер, слабо усмехнувшись.
Полковник, весьма озабоченный тем, чтобы вести разговор как можно более
дипломатично, пришел в ярость:
— Потрудитесь слушать! Я желаю, чтобы вы поняли, лейтенант д'Юбер,
что, если понадобится, я могу стоять в стороне и смотреть на то, как вы
будете лететь к черту. Я такой человек, что готов и на это, если того
требуют служба и мой долг перед родиной. Но это, конечно, немыслимая вещь,
так что, пожалуйста, и не заикайтесь об этом... — Он грозно сверкнул
глазами, но голос его смягчился. — У вас, молодой человек, еще молоко на
губах не обсохло. Да вы знаете, на что способен такой человек, как я? Я
готов спрятаться за стог сена, если... Нечего улыбаться, сударь! Как вы
смеете? Если б это был не частый разговор, я... Слушайте меня. Я отвечаю за
то, чтобы должным образом распоряжаться жизнью вверенных мне людей, она
должна служить славе Франции и чести полка. Понятно? Так почему же, черт
возьми, вы позволяете протыкать себя этому молодчику из седьмого гусарского?
Ведь это же просто позор!
Лейтенант д'Юбер почувствовал себя в высшей степени уязвленным. Плечи
его слегка передернулись. Ему нечего было ответить. Он сознавал свою
ответственность.
Полковник перестал сверкать глазами и произнес тихо:
— Это ужасно! — Затем он опять переменил тон. — Послушайте, — начал
он убедительно, но с тем оттенком властности в голосе, который таится в
глотке каждого хорошего командира, — с этой историей надо покончить. Я
требую, чтобы вы мне чистосердечно рассказали, в чем тут дело. Я вправе это
знать как лучший ваш друг.
Настойчивая нотка властности, убеждающая сила душевной доброты сильно
подействовали на человека, только что поднявшегося с одра болезни. Рука
лейтенанта д'Юбера, сжимавшая рукоятку стэка, слегка задрожала. Однако его
северная натура, чувствительная и вместе с тем дальновидная и трезвая в
своем понимании того, что хорошо и что дурно, заставила его подавить
мучительное желание выложить начистоту всю эту отвратительную нелепость.
Следуя истинно мудрому правилу, он семь раз повернул язык во рту, прежде чем
заговорить, и затем рассыпался в благодарностях.
Полковник слушал сначала с интересом, потом посмотрел с недоумением.
Наконец он нахмурился.
— Вы что, не решаетесь? Черт возьми! Я же вам сказал, что а хочу
обсудить это с вами как друг!
— Да, господин полковник, — ответил лейтенант кротко. — Но я
опасаюсь, что после того, как вы выслушаете меня как друг, вы поступите как
начальник.
Внимательно слушавший полковник прикусил губу.
— Ну, и что ж тут такого? — простодушно сказал он. — Разве это так
уж позорно?
— Нет, — отвечал лейтенант д'Юбер слабым, но твердым голосом.
— Разумеется, я поступлю так, как того требует служба. И ничто не
может помешать мне в этом. Для чего же, вы думаете, я хочу это знать?
— Я знаю, что не из простого любопытства, — сказал лейтенант д'Юбер.
— Я знаю, что вы поступите разумно. Но что, если от этого пострадает
репутация полка?
— Репутация полка не может пострадать от сумасбродной выходки
мальчишки-лейтенанта! — строго сказал полковник.
— Нет, конечно, не может, но от злых языков может. Пойдут разговоры о
том, что лейтенант четвертого гусарского побоялся встретиться со своим
противником и спрятался за своего полковника. А это хуже, чем спрятаться за
стог сена... по долгу службы. Я не могу допустить этого, господин полковник.
— Никто не осмелится сказать ничего подобного!.. — свирепо начал
полковник, но конец фразы получился у него несколько неуверенным.
Храбрость лейтенанта д'Юбера не подлежала сомнению. Но полковник
отлично знал, что храбрость, проявляемая на дуэли, где встречаются один на
один, расценивается — правильно или ошибочно — как храбрость совершенно
особого рода. И, разумеется, было безусловно необходимо, чтобы офицер его
полка обладал и тем и другим родом храбрости и мог бы доказать это, если
понадобится.
Полковник выпятил нижнюю губу и уставился куда-то в пространство
странно остекленевшим взором. Это было у него выражением недоумения, и
такого выражения никто никогда не видел в полку, ибо недоумение есть
чувство, несовместимое с рангом полковника кавалерии. Полковник и сам
испытывал какое-то неприятное ощущение новизны от этого чувства. Так как у
него не было привычки размышлять над чем бы то ни было, что не входило в его
служебные интересы, связанные с заботами о вверенных ему людях и лошадях и
надлежащем использовании их на поле славы, то все его мозговые усилия
свелись к тому, что он мысленно разразился проклятиями.
"Экая чепуха дьявольская! Вот чертовщина!" — думал он.
Лейтенант д'Юбер мучительно кашлянул и слабым голосом добавил:
— Найдется немало злых языков, которые будут говорить, что я увильнул.
А я полагаю, вы не сомневаетесь в том, что я не потерплю этого. И тогда
может оказаться, что мне придется вести целую дюжину дуэлей вместо этой
одной.
Ясная простота этого аргумента дошла до полковника. Он пристально
посмотрел на своего подчиненного.
— Сядьте, лейтенант, — ворчливо сказал он. — Черт знает что такое...
Сядьте!
— Господин полковник, — снова начал д'Юбер, — я не боюсь злых
языков. Есть средство заставить их замолчать. Но не могу же я поступить
против своей совести! Я никогда бы не мог примириться с мыслью, что я
погубил товарища, офицера. Что бы вы ни предприняли, это непременно пойдет
дальше. Расследование не состоялось. Прошу вас, не поднимайте этого снова.
Так или иначе, это погубит Феро.
— Как! Что вы говорите? Он так гнусно себя вел?
— Да, достаточно гнусно, — прошептал лейтенант д'Юбер. Но, будучи еще
очень слабым, он почувствовал, что вот-вот расплачется.
Так как другой офицер был не из его полка, полковник без труда поверил
лейтенанту д'Юберу. Он зашагал взад и вперед по комнате. Он был хороший
командир и истинно сердечный человек, но у него были и другие человеческие
свойства, и они тут же обнаружились, ибо он не был способен к притворству.
— Черт знает, что за чепуха, лейтенант! — простодушно воскликнул он.
— Я же ведь сказал всем о своем намерении докопаться до сути этого дела. А
слово полковника, вы сами понимаете, это что-нибудь... Н-да...
— Умоляю вас, господин полковник, — горячо заговорил лейтенант
д'Юбер, — поверьте мне! Клянусь вам честью, мне не оставалось ничего
другого. У меня не было выбора: как человек и как офицер я не мог поступить
иначе, не уронив своего достоинства... И в конце концов, господин полковник,
это и есть самая суть дела. Вот теперь вы все знаете. Остальное — просто
подробности.
Полковник хотел было что-то возразить, но удержался. Репутация
лейтенанта д'Юбера как человека здравомыслящего и уравновешенного говорила в
его пользу. Ясная голова, горячее сердце, открытая, чистая душа, всегда со
всеми корректен — как ему не поверить? Полковник мужественно подавил
чувство нестерпимого любопытства.
— Гм... Так вы утверждаете.. как это вы сказали?.. Как человек и как
офицер не могли поступить иначе? Так?
— Как офицер — да, и офицер четвертого гусарского, — горячо
продолжал лейтенант д'Юбер. — Ничего другого мне не оставалось. И в этом и
есть вся суть дела, господин полковник.
— Н-да... Но все-таки мне непонятно. Как это, своему полковнику...
Ведь это все равно, что отцу родному! Черт побери!
Лейтенант д'Юбер слишком рано поднялся с постели. С чувством унижения и
отчаяния он обнаружил свою физическую слабость. Но какое-то болезненное
упрямство нашло на него, и в то же время, весь сгорая от стыда, он не мог
удержать навертывающиеся на глаза слезы. Это было слишком для его нервов.
Слеза покатилась по впалой, бледной щеке лейтенанта д'Юбера.
Полковник поспешно повернулся к нему спиной. В комнате наступила
мертвая тишина.
— Какая-нибудь дурацкая ссора из-за женщины? Так или нет?
И с этими словами командир круто повернулся в надежде поймать истину на
лету. Ибо истина — не прекрасное созданье, живущее на дне колодца, а
пугливая птичка, которую можно поймать только хитростью. Это была последняя
попытка полковника проявить дипломатию. Он увидел эту истину безошибочно по
тому жесту, каким лейтенант д'Юбер, подняв глаза к небу, вскинул свои
исхудалые руки в явном протесте.
— Не ссора из-за женщины? А? — ворчливо спросил полковник, глядя на
него в упор. — Я не спрашиваю вас, кто и где, я только хочу знать, не
замешана ли тут женщина.
Лейтенант д'Юбер опустил руки, и его слабый голос жалобно дрогнул.
— Ничего похожего, господин полковник!
— Честное слово? — продолжал допытываться старый воин.
— Честное слово офицера.
— Хорошо, — сказал полковник задумчиво и прикусил губу.
Доводы лейтенанта д'Юбера и невольное расположение, которое он внушал к
себе, убедили его. Однако, с другой стороны, получалось в высшей степени
неудобно, что его вмешательство, из которого он не делал тайны, не привело
ни к каким очевидным результатам. Он задержал лейтенанта д'Юбера еще на
несколько минут и ласково отпустил его.
— Полежите еще несколько дней в постели, лейтенант. С чего это наш
доктор поторопился выпустить вас?
Выйдя из квартиры полковника, лейтенант д'Юбер ничего не сказал
товарищу, который ожидал его на улице, чтобы отвести домой. Он никому ничего
не сказал. Лейтенант д'Юбер не считал нужным пускаться в откровенности. Но
вечером этого же дня полковник, прогуливаясь со своим помощником под вязами
возле своего дома, разомкнул уста.
— Я докопался, в чем тут дело, — сказал он. Подполковник, сухой,
загорелый человек с коротко подстриженными баками, навострил уши, но не
позволил себе обнаружить ни малейшего признака любопытства.
— Это не шутка,-- загадочно произнес полковник. Собеседник выдержал
довольно долгую паузу и наконец вымолвил:
— Вот как!
— Да, не шутка, — повторил полковник, глядя прямо перед собой. — Тем
не менее я запретил д'Юберу вызывать этого Феро или принимать от него вызов
в течение года.
Он придумал это запрещение, чтобы спасти престиж, который надлежит
иметь полковнику. Таким образом, на эту страшную тайну непримиримой вражды
была наложена официальная печать. Лейтенант д'Юбер своим невозмутимым
молчанием пресекал все попытки проникнуть в истину. Лейтенант Феро сначала
несколько беспокоился втайне, но, по мере того как шло время, он снова обрел
всю свою самоуверенность. Он прикрывал свое неведение, когда его спрашивали,
что означает это перемирие, язвительными усмешками, словно посмеиваясь про
себя над чем-то, что было известно только ему одному. "Ну, что же вы думаете
делать?" — спрашивали его приятели. Он ограничивался ответом: "Поживем --
увидим". И в тоне его слышалось нечто угрожающее. И все восхищались его
скрытностью.
Срок перемирия еще не истек, когда лейтенант д'Юбер был назначен
командиром эскадрона. Повышение было вполне заслуженно, но, по-видимому,
никто этого как-то не ожидал. Когда лейтенант Феро услышал эту новость в
офицерском собрании, он пробормотал, стиснув зубы: "Ах, вот как!" Затем тут
же снял свою саблю, которая висела на гвозде около двери, пристегнул ее не
спеша и, не сказав ни слова, покинул компанию. Мерно шагая, он направился
домой. Придя к себе, он выбил огонь из кремня и зажег свечу. Потом схватил
попавшийся под руку бокал и с яростью швырнул об пол.
Теперь, когда лейтенант д'Юбер был старше его чином, не могло быть и
речи о дуэли. Никто из них не мог ни послать, ни принять вызов, ибо это
грозило им военно-полевым судом. Нечего было и думать об этом. Но лейтенант
Феро, давно уже, в сущности, не испытывавший желания драться с лейтенантом
д'Юбером, теперь вдруг снова впал в бешенство от этой постоянной
несправедливости судьбы. "Он что думает, что ему удастся отделаться таким
способом? — возмущался он про себя, усматривая в этом повышении интригу,
заговор, трусливую увертку. — Этот полковник знает, что он делает. Он
поторопился продвинуть своего любимчика. Какая гнусность, когда человек
старается уйти от ответа за свои поступки таким нечестным, низким способом!"
Лейтенант Феро, по своей бесшабашной натуре, отличался не столько
воинственным, сколько драчливым пылом. Он любил раздавать и получать удары
просто из бескорыстной любви к вооруженной борьбе, нимало не заботясь о
повышении. Но теперь страстное желание добиться чина вспыхнуло в его сердце.
Этот боец по призванию решил не упускать ни одного удобного случая и, как
какой-нибудь жалкий карьерист, всеми силами старался заслужить доброе мнение
своего начальства. Он знал, что он никому не уступит в храбрости, и
нисколько не сомневался в своем личном обаянии. Однако ни храбрость, ни
обаяние не подвигали дела. Подкупающая бесшабашная отвага лихого рубаки
лейтенанта Феро приобрела какой-то новый оттенок. Он начал с горечью
поговаривать о "ловких молодчиках, которые ничем не брезгают, только бы
выдвинуться".
— Сколько их развелось в армии! — брюзжал он. -- Стоит только
посмотреть кругом.
При этом он имел в виду не кого иного, а только своего противника
д'Юбера. Как-то он разоткровенничался с одним из сочувствующих ему
приятелей:
— Я, видите ли, не умею подлаживаться к тем, к кому надо, — это не в
моем характере.
Только спустя неделю после Аустерлица он получил повышение. Первое
время легкой кавалерии великой армии хватало дела, но как только военная
служба вошла в свою рутину, капитан Феро, не теряя времени, принял меры к
тому, чтобы встретиться со своим противником.
— Знаю я эту птичку! — мрачно заявил он. — За ним надо в оба
смотреть, а то он, того и гляди, получит повышение через головы других,
гораздо более достойных. У него на это особый, дар.
Поединок состоялся в Силезии. И если на этот раз дело не было доведено
до конца, то, во всяком случае, оно дошло до крайних пределов. Дрались они
на кавалерийских саблях, и ловкость, мастерство, мужество и решимость,
проявленные противниками, вызвали восхищение присутствующих. Рассказы об
этом ходили по обе стороны Дуная, вплоть до гарнизонов, стоявших в Граце и
Лайбахе. Противники семь раз скрещивали сабли. Оба нанесли друг другу
множество ран, оба обливались кровью. И оба после каждого тура в смертельной
ненависти отказывались прекратить поединок.. Такая непримиримость со стороны
капитана д'Юбера, объяснялась его естественным желанием покончить раз
навсегда с этой неотвязной чепухой, а со стороны капитана Феро — неистовым
возбуждением его драчливых инстинктов и бешеной яростью уязвленного
тщеславия. Наконец, когда они оба, взлохмаченные, в изодранных в клочья
сорочках, покрытые кровью и грязью, уже едва держались на ногах, их силой
оттащили друг от друга восхищенные и потрясенные ужасом секунданты. Потом,
когда секундантов со всех сторон осаждали жадными расспросами, они отвечали,
что не могли допустить, чтобы эта резня продолжалась до бесконечности. Когда
им задавали вопросы, покончено ли наконец с этой ссорой, они с убеждением
говорили, что эта ссора окончится только тогда, когда один из противников
свалится бездыханным трупом.
Вся эта необыкновенная история передавалась из одного полка в другой и
проникла даже в самые незначительные отряды, разбросанные между Рейном и
Савой. В венских кафе единодушно высказывалось мнение, сложившееся из
кое-каких несомненных данных, что противники будут в состоянии встретиться
через три недели. И уж на этот раз их поединок будет представлять собой
нечто совершенно из ряда вон выходящее.
Эти ожидания оказались напрасными, так как по обстоятельствам военной
службы пути обоих офицеров разошлись. Никакого официального вмешательства в
их ссору на этот раз не было. Она стала теперь достоянием армии, и не так-то
просто было в это вмешаться. Однако вся эта история с дуэлью или, скорее,
неутомимое упорство дуэлянтов в какой-то мере препятствовало их продвижению
по. службе. Ибо они все еще были капитанами, когда судьба свела их во время
войны с Пруссией. Переброшенные после Иены на север с армией под
командованием маршала Бернадотта — принца Понте-Корво, они одновременно
вошли в Любек.
Уже после того как они прочно расположились в этом городе, капитан Феро
улучил время подумать, как ему надлежит поступить в связи с тем, что капитан
д'Юбер получил новое назначение и состоял теперь в качестве третьего
адъютанта при особе маршала. Он размышлял об этом чуть ли не всю ночь, а
утром позвал двух преданных ему приятелей.
— Я все это обдумал, — сказал он, глядя на них утомленными, налитыми
кровью глазами, — я вижу, что мне прямо-таки необходимо избавиться от этого
интригана. Вот теперь он ухитрился примазаться к личному штабу маршала. Это
прямой вызов мне. Я не могу допустить такого положения, при котором мне
каждую минуту может грозить неприятность получить через него любой приказ.
Да еще черт знает какой! Я уже испытал это однажды, с меня довольно. Он это
прекрасно поймет, не беспокойтесь. Больше я вам ничего не могу сказать. Вы
теперь знаете, как поступить.
Поединок состоялся в окрестностях города Любека, на весьма открытом
участке, который был заботливо выбран, дабы удовлетворить единодушное
желание кавалерийского полка, чтобы на этот раз противники встретились
верхами на конях. В конце концов ведь эта дуэль является достоянием
кавалерии, и драться все время как пехотинцам — это значит в какой-то мере
высказывать пренебрежение к собственному роду оружия. Когда секунданты,
несколько опешившие от такого неслыханного предложения, довели условия дуэли
до сведения своих принципалов, капитан Феро ухватился за эту мысль с
радостью. По каким-то тайным причинам, связанным, несомненно, с его
душевными качествами, он считал себя неуязвимым в седле. Оставшись один у
себя в комнате, он потирал руки и, ликуя, приговаривал:
— Ага, мой штабной красавчик, мой душка-офицерик, вот ты мне когда
попался!
Капитан д'Юбер, в свою очередь выслушав секундантов, некоторое время
внимательно смотрел на своих друзей, затем пожал плечами. Эта история
бессмысленно, бесконечно отравляла ему существование. Одной нелепостью
больше или меньше в этой канители — для него не имело значения. Ему вообще
претила всякая нелепость. Но со свойственной ему учтивостью, он только
чуть-чуть иронически улыбнулся и ответил спокойным, голосом:
— Ну что ж, это до некоторой степени внесет какое-то разнообразие в
нашу затянувшуюся дуэль.
Оставшись один, он подошел к столу, сел и обхватил голову руками. Он не
щадил себя последнее время. А маршал не давал своим адъютантам ни отдыху, ни
сроку. Последние три недели этих походов при отвратительном ненастье
подточили его здоровье. Когда он переутомлялся, зажившая рана в боку давала
себя чувствовать, и это болезненное ощущение действовало на него угнетающе.
"И все из-за этого животного!" — с горечью думал он.
Накануне он получил письмо из дому, где ему сообщали, что его
единственная сестра выходит замуж. Он подумал, что с тех пор как он уехал из
дому в гарнизонные войска в Страсбург (ей было девятнадцать, а ему двадцать
шесть), он видел ее урывками всего только два раза. Они были очень дружны и
всегда поверяли друг другу свои тайны. А теперь ее отдадут какому-то
человеку, которого он, д'Юбер, не знает, и пусть это будет превосходный
человек, но разве он может быть хоть сколько-нибудь достойным ее? Он,
д'Юбер, никогда больше не увидит свою прежнюю Леони. Какая она была умница!
Вот уж дельная головка! И сколько такта! Конечно, она сумеет прибрать к
рукам этого своего супруга. Он не сомневался в том, что она будет счастлива,
но чувствовал, что он уже теперь не будет занимать первое место в ее мыслях,
как это было всегда с тех пор, как она начала говорить. Охваченный
воспоминаниями о своем невозвратимом детстве, капитан д'Юбер, третий
адъютант принца Понте-Корво, погрузился в печальные размышления.
Он отложил поздравительное письмо, которое начал было писать без
всякого воодушевления, просто из чувства долга, взял чистый лист бумаги и
написал на нем следующие слова: "Это моя последняя воля и мое завещание".
Глядя на эти слова, он грустно задумался. Предчувствие, что он никогда не
увидит тех мест, где протекало его детство, давило его, как камень, и
возмущало обычное спокойствие его духа. Он вскочил, отпихнул стул, зевнул,
как бы в доказательство того, что не верит ни в какие предчувствия, бросился
на кровать и заснул. Во сне он время от времени вздрагивал, но спал не
просыпаясь.
Утром он отправился верхом за город в сопровождении своих секундантов
и, разговаривая о том, о сем, поглядывал с напускным равнодушием направо и
налево — на глубокий утренний туман, окутывавший ровные зеленые поля,
обнесенные изгородью. Перескочив через ров, он увидел вдалеке смутные
силуэты всадников, которые неясными рядами вырисовывались в тумане. "Мы,
похоже, будем драться на виду у галерки", — с горечью подумал он.
Секунданты его были сильно озабочены состоянием атмосферы. Но вот
бледное, чахлое солнце выглянуло из сплошного тумана, и капитан д'Юбер
различил вдалеке трех всадников, отделившихся от остальных. Это был капитан
Феро с секундантами. Он вытащил саблю из ножен и попробовал, крепко ли она
держится на темляке.
Секунданты, съехавшись тесной группой, так что морды их лошадей
сблизились, теперь легкой рысью отъехали в разные стороны, оставив между
противниками широкое чистое поле. Капитан д'Юбер смотрел на бледное солнце,
на угрюмые поля, и нелепость неминуемой битвы приводила его в отчаяние. С
дальнего конца поля зычный голос мерно выкликнул команду:
— Шагом... рысью... сходись! "Не зря у человека является предчувствие
смерти", — подумал он, пришпоривая коня.
Поэтому он был невероятно удивлен, когда капитан Феро, едва они успели
скрестить оружие, неосторожно подставил свой лоб под сабельный удар, от
которого кровь хлынула у него ручьем и залила ему глаза. Так этот поединок и
кончился — прежде чем они успели, в сущности, по-настоящему сразиться.
Продолжать его не было никакой возможности. Капитан д'Юбер, покинув своего
противника, который, едва удерживаясь в седле с помощью двух своих
потрясенных приятелей, неистово сыпал проклятиями, перескочил через ров,
выехал на дорогу и поскакал домой в сопровождении своих секундантов; они,
по-видимому, были совершенно ошеломлены столь молниеносным исходом.
Вечером капитан д'Юбер окончил поздравительное письмо своей сестре. Он
долго сидел над ним. Это было длинное письмо. Капитан д'Юбер дал волю своему
воображению. Он писал сестре, что будет чувствовать себя очень одиноким
после этой важной перемены в ее жизни. Но наступит когда-нибудь день, когда
и он женится. Правду сказать, он уже и сейчас мечтает о том времени, когда
не с кем будет драться в Европе и с войнами будет покончено навсегда. "Я
надеюсь, что к тому времени, — писал он, — я смогу уже протянуть руку к
маршальскому жезлу, а ты будешь опытной матроной. Ты подыщешь мне жену.
Наверно, у меня к тому времени появится лысина и я буду чувствовать себя
несколько пресыщенным. Невеста моя, конечно, должна быть молоденькая
девушка, разумеется хорошенькая и с солидным приданым, которое поможет мне
завершить мою славную карьеру со всем пышным великолепием, подобающим моему
высокому сану". В конце он приписал, что он "только что проучил одного
неотвязного буяна, который почему-то воображает, что я его чем-то обидел. Но
если ты когда-нибудь в глуши провинции услышишь разговоры о том, что твой
брат забияка, прошу тебя этому не верить. Трудно представить себе, какая
сплетня из тех, что ходят по армии, может достичь твоих невинных ушей. Но
что бы ты ни услышала, можешь быть совершенно уверена, что твой неизменно
любящий тебя брат отнюдь не бретер".
Затем капитан д'Юбер скомкал чистый лист бумаги, на котором была
написана одна-единственная фраза: "Это моя последняя воля и мое завещание",
и, громко расхохотавшись, бросил его в камин. Его теперь ничуть не
беспокоило, что бы там еще ни надумал выкинуть этот полоумный. У него
почему-то появилась уверенность, что его противник, как бы он ни старался,
неспособен причинить ему никакого вреда, разве что доставит ему несколько
необычных минут острого волнения в эти чудесные, радостные дни перерывов
между походами.
Однако с этого времени никаких перерывов в военной службе капитана
д'Юбера не было: поля Эйлау и Фридланда, походы туда и обратно по снежным,
грязным, пыльным равнинам Польши, награды, отличия, чины на всех дорогах,
ведущих в северо-восточную Европу. Между тем капитан Феро, переброшенный со
своим полком на юг, безуспешно воевал в Испании, и только когда начались
приготовления к русской кампании, он получил приказ вернуться на север. Без
сожаления покинул он страну мантилий и апельсинов.
Первые признаки довольно живописной лысины украсили высокое чело
полковника д'Юбера. Оно теперь было уже не такое белое и гладкое, как в дни
его юности; приветливый, открытый взгляд его голубых глаз стал несколько
жестче, как если бы он слишком долго вглядывался в дым сражений.
В черной щетине на голове полковника Феро, упругой и жесткой, как шапка
из конского волоса, появилось возле висков множество серебряных нитей.
Тяжелая война с засадами и неожиданностями не улучшила его характера.
Горбатая линия носа, похожего на птичий клюв, резко выделялась, подчеркнутая
глубокими складками по обе стороны рта. От круглых глаз лучами расходились
морщинки. Он больше чем когда-либо напоминал сердитую, уставившуюся
немигающим взором птицу — что-то среднее между попугаем и филином. Он
по-прежнему откровенно выражал свое презрение к "этим интриганам" и при
каждом удобном случае говорил, что он заслужил свой чин не в передней
маршала. Если кому-нибудь из штатских или военных, желавших проявить
любезность, случалось, на свое несчастье, попросить полковника Феро
рассказать, откуда у него этот глубокий шрам на лбу, они с недоумением
обнаруживали, что попали впросак, ибо он тут же принимался отчитывать их:
кого просто грубо, а кого с загадочной язвительностью. Юных офицеров в полку
более опытные товарищи дружески предупреждали, чтобы они не таращили глаза
на шрам полковника, но, правду сказать, только очень юный офицерик мог не
знать об этой легендарной дуэли, об этой непримиримой вражде, которая
возникла из-за какого-то загадочного, несмываемого оскорбления.
Глава III
Отступление от Москвы потопило все личные переживания в море несчастий
и скорби. Полковники без полков, д'Юбер и Феро, с мушкетами на плечах шагали
в рядах так называемого Священного батальона — батальона, который состоял
из офицеров всех родов оружия, но которым уже некем больше было командовать.
В этом батальоне заслуженные полковники выполняли обязанности
сержантов, генералы — ротных командиров, а маршал Франции, принц империи,
возглавлял батальон. Все они были вооружены ружьями, подобранными на дороге,
патронами, отобранными у мертвецов. В эти дни полного распада всякой
дисциплины и служебного долга, который связывает крепкими узами взводы,
батальоны, полки, бригады и дивизии вооруженного войска, эта группа людей
старалась из чувства гордости соблюдать какую-то видимость порядка и
стройности. Отставал только тот, кто падал и препоручал ледяной стуже свою
измученную душу.
Они брели вперед, и шаг их не нарушал могильной тишины равнин,
сверкающих мертвенным блеском снегов под пепельно-серым небом. Вьюга
бушевала на полях, налетала на сомкнутую колонну, окутывала ее снежным
вихрем, затихала на миг, и люди снова плелись по своему безотрадному пути,
не отбивая такта, не соблюдая мерного ритма военного шага. Они брели, не
обмениваясь ни словом, ни взглядом; шли плечо к плечу день за днем, не
поднимая глаз от земли, словно погруженные в безнадежные думы. В безмолвной,
черной сосновой чаще слышалось только потрескивание веток, отягченных
снегом. Часто от зари до зари никто во всей колонне не произносил ни слова.
Это было похоже на шествие мертвецов — эти бредущие трупы, пробивающиеся к
далекой могиле. Только налеты казаков воскрешали в их глазах некоторое
подобие воинственной решимости. Батальон поворачивал кругом и выстраивался в
боевом порядке или становился сомкнутым строем, а сверху без конца, без
конца сыпались снежные хлопья. Кучка всадников в меховых папахах, с длинными
пиками наперевес с криками "ура! ура!" носилась вокруг этого ощетинившегося
строя, откуда с глухими раскатами, прорезая густую снежную завесу, вылетали
сотни огненных вспышек. Через несколько минут всадники исчезали, словно
подхваченные вихрем, а Священный батальон, настороженно застыв в
одиночестве, среди бурана, слышал только завыванье ветра, пронизывающего до
самого мозга костей. Со слабым возгласом: "Vive l'empereur!"1 --
он снова двигался вперед, оставляя позади несколько безжизненных тел --
крошечные черные точки среди белой пустыни снега. (1 Да
здравствует император! (франц. )
Хотя они нередко шагали в одной шеренге или, отстреливаясь, стояли
плечо к плечу, оба офицера теперь не замечали друг друга отнюдь не из
враждебного умысла, а поистине из полного равнодушия. Весь запас их душевной
энергии уходил на то, чтобы противостоять страшной враждебности окружающей
их природы и гнетущему чувству непоправимого бедствия. Они до самого конца
считались самыми бодрыми, больше всех сохранившими стойкость духа во всем
батальоне. Их мужественная жизнеспособность окружала их в глазах товарищей
ореолом геройства. За все время они обменялись, может быть, двумя-тремя
словами и то случайно, за исключением одного дня, когда, отстреливаясь,
впереди всех от конного разъезда в лесу, они оказались отрезанными от
батальона небольшой кучкой казаков. Десятка два усатых, обросших щетиной
всадников в меховых папахах, потрясая пиками, носились вокруг них в зловещей
тишине. Но ни тот, ни другой офицер не собирался сложить оружие. И тут-то
полковник Феро, вскинув мушкет к плечу, неожиданно сказал хриплым, ворчливым
голосом:
— Вы цельтесь вот в этого, что поближе, полковник д'Юбер, а я
разделаюсь вон с тем: я стреляю лучше вас.
Полковник д'Юбер кивнул, поднимая мушкет. Они стояли, прислонившись к
стволу толстого дерева. Громадные сугробы впереди защищали их от прямой
атаки. Два метких выстрела прозвучали в морозном воздухе, — два казака
зашатались в седлах. Остальные, решив, что игра не стоит свеч, сомкнулись
вокруг своих раненых товарищей и ускакали прочь. Полковникам Феро и д'Юберу
удалось нагнать свой батальон, когда он остановился на ночлег. В этот день
они не раз опирались друг на друга, и в конце концов полковник д'Юбер,
которому его длинные ноги давали преимущество в ходьбе по рыхлому снегу,
решительно отнял мушкет у полковника Феро и вскинул его себе на плечо,
опираясь на свой, как на посох.
На окраине деревушки, почти занесенной снегом, ярким громадным костром
пылал старый деревянный сарай. Священный батальон скелетов, кутаясь в
лохмотья и тесно сбившись в кучу, спиной к ветру, жадно тянулся к огню
сотнями онемевших костлявых рук. Никто не заметил, как они подошли. Прежде
чем вступить в круг света, озарявший худые, изможденные лица с
остекленевшими глазами, полковник д'Юбер сказал:
— Вот вам ваш мушкет, полковник Феро. Хожу-то я лучше вас.
Полковник Феро кивнул и, расталкивая сидящих направо и налево,
протискался к самому огню. Полковник Д'Юбер, хотя и не столь бесцеремонно,
но тоже постарался занять место в первом ряду. Те, кого они отпихнули, все
же слабыми возгласами приветствовали двух несокрушимых товарищей. И эти
слабые возгласы были, пожалуй, самой высокой похвалой, которой когда-либо
удостаивались мужество и стойкость.
Таков достоверный рассказ о словах, которыми обменялись полковники Феро
и д'Юбер во время отступления от Москвы. Угрюмость полковника Феро была
выражением накопившейся в нем ярости. Приземистый, обросший щетиной,
почерневший от слоев грязи и густо разросшейся жесткой бороды, с подвязанной
рукой, обмотанной грязными лохмотьями, он проклинал судьбу за неслыханное
вероломство но отношению к божественному Человеку Судьбы 1.
(1 К Наполеону .)
Полковник д'Юбер относился к событиям значительно более серьезно. Его
тонко очерченное, когда-то красивое лицо, от которого теперь остались одни
только кости да впадины, обтянутые кожей, выглядывало из черного бархатного
женского капора; поверх капора была напялена треугольная шляпа — он выудил
ее из-под колес пустого военного фургона, некогда служившего для перевозки
офицерского багажа; длинные усы висели сосульками по обе стороны его
потрескавшихся, посинелых губ; глаза под воспаленными веками слезились от
нестерпимо яркого снежного блеска. Главную часть его одежды составлял
овчинный полушубок, который он с большим трудом снял с валявшегося на дороге
трупа. Полушубок этот, слишком короткий, для человека его роста, оканчивался
чуть-чуть пониже пояса, и посиневшие от холода ноги проглядывали сквозь
лохмотья брюк. Но при создавшихся обстоятельствах это не вызывало ни
насмешки, ни жалости. Никто не обращал внимания на то, как выглядит или как
чувствует себя сосед.
Полковник д'Юбер, терпеливо переносивший холод, испытывал непрестанное
чувство унижения от этой плачевной непристойности своего костюма.
Какой-нибудь легкомысленный человек мог бы сказать, что груды безжизненных
тел, усеивавшие путь отступления, могли бы без труда пополнить этот
недостаток. Но стащить брюки с замерзшего трупа отнюдь не так просто, как
кажется. На это требуются время и усилия, а между тем колонна уходит вперед.
Полковник д'Юбер не решался остаться позади. Он не надеялся на свои силы, он
опасался, что, если он хоть немножко отстанет, ему не удастся нагнать свой
батальон. Кроме того, омерзительная борьба с замерзшим трупом, оказывающим
при этом железное сопротивление, вызывало у него чувство тошноты.
Но как-то раз, копаясь в сугробе возле какой-то деревенской лачужки в
надежде найти мороженую картошку или какую-нибудь другую съедобную дрянь,
которую он мог бы пожевать своими длинными расшатанными зубами, полковник
д'Юбер нашел две рогожи из тех, какими русские мужики закрывают с боков свои
телеги. Очистив их от примерзшего снега, он обернул ими свою элегантную
особу, крепко стянув вокруг пояса, и таким образом получилось нечто похожее
на колокол, что-то вроде негнущейся юбки, которая, правда, придавала
полковнику д'Юберу вполне пристойный вид, но делала его еще более заметным.
Экипировавшись таким образом, он продолжал отступать, твердо надеясь на
то, что ему удастся спастись, но, втайне полный других опасений. Его пылкая
юношеская вера в будущее была разрушена. "Если дорога славы приводит к таким
неожиданностям, — рассуждал он — а он еще был способен рассуждать, --
можно ли всецело полагаться на того, кто тебя ведет?" Эти опасения задевали
его патриотические чувства, а к ним примешивалось беспокойство и за свою
личную судьбу; но все это было отнюдь не похоже на ту слепую, безрассудную
ярость против людей и всего на свете, бушевавшую в груди полковника Феро.
Восстанавливая свои силы в маленьком немецком городке, где он пробыл
три недели, полковник д'Юбер с удивлением обнаружил в себе любовь к покою.
Постепенно возвращавшаяся к нему энергия отличалась непривычным миролюбием.
Он молча раздумывал над этой странной переменой своего душевного состояния.
Можно не сомневаться, что многие из его товарищей-офицеров переживали
примерно то же самое. Но говорить об этом было не время. В одном из своих
писем домой полковник д'Юбер писал:
"Все твои планы, моя дорога Леони, женить меня на очаровательной
девушке, которую ты обрела по соседству, сейчас отодвигаются на
неопределенное будущее. Мир еще не наступил. Европу следует проучить еще
раз. Трудная нам предстоит задача, но ее надо выполнить, ибо император
непобедим".
Так писал полковник д'Юбер из Померании своей замужней сестре Леони,
жившей на Юге Франции. Чувства, выражавшиеся в этом письме, нашли бы
несомненный отклик в душе полковника Феро, который никому не писал писем,
ибо отец его был безграмотный кузнец и не было у него ни сестер, ни братьев
и никого, кто бы мечтал соединить его с юной, очаровательной девушкой,
которая украсила бы его мирные дни. Но в письме полковника д'Юбера были еще
и иные философские рассуждения — о непрочности каких-либо личных надежд,
когда они всецело связаны с фантастической судьбой одного человека, который,
как бы неоспоримо он ни был велик, тем не менее при всем своем несомненном
величии, как-никак, все же только человек.
Подобные рассуждения показались бы полковнику Феро гнусной ересью, а
попадись ему кое-какие другие осторожные высказывания, в которых
проскальзывали невеселые опасения по поводу войны, он, не задумавшись,
объявил бы это государственной изменой. Но Леони, сестра полковника д'Юбера,
прочла их с чувством глубокого удовлетворения и, задумчиво сложив письмо,
сказала про себя: "Я всегда думала, что у Армана в конце концов благоразумие
возьмет вверх". Леони, с тех пор как она вышла замуж и поселилась на родине
мужа — в провинции Южной Франции, стала убежденной роялисткой и мечтала о
возвращении законного короля. В надежде и смятении она молилась утром и
вечером и ставила в церкви свечки за здоровье и благополучие своего брата.
У нее были все основания предполагать, что молитвы ее были услышаны.
Полковник д'Юбер, побывав в сражениях под Люценом, Бауценом и Лейпцигом,
остался невредим и покрыл себя славой. Приспособляясь к условиям этого
страшного времени, он никогда не высказывал вслух своих опасений. Он скрывал
их под приятной учтивостью такого подкупающего характера, что люди с
удивлением спрашивали себя: а допускает ли вообще полковник д'Юбер
возможность какой-нибудь катастрофы? Не только его манера держаться, но даже
и взгляд его оставался невозмутимым. Спокойная приветливость этих голубых
глаз сбивала с толку всех злопыхателей и приводила в замешательство даже
само отчаяние.
Это поведение обратило на себя благосклонное внимание самого
императора, ибо полковник д'Юбер, состоявший теперь при штабе верховного
главнокомандующего, неоднократно имел случай находиться в присутствии его
императорского величества. Но все это в высшей степени раздражало более
непосредственную натуру полковника Феро. Попав однажды проездом по делам в
Магдебург, он как-то раз мрачно сидел за обедом с комендантом крепости и
вскользь в разговоре сказал о своем давнишнем противнике:
— Этот человек не любит императора.
На это присутствующие ответили глубоким молчанием. Полковник Феро,
испытывая тайные угрызения совести от изреченной им чудовищной клеветы,
почувствовал необходимость подкрепить ее каким-нибудь веским аргументом.
— Уж я-то его хорошо знаю! — воскликнул он, присовокупив несколько
крепких словечек. — Противника своего изучаешь вдоль и поперек, а мы
сходились с ним по крайней мере раз шесть. Кто об этом в армии не знает!
Чего же вам еще надо? Самый что ни на есть отъявленный дурак и тот сумел бы
воспользоваться случаем, чтобы раскусить человека, а уж я-то, черт возьми,
знаю, что говорю! — И он окинул сидящих за столом мрачным, упорным
взглядом.
Спустя некоторое время в Париже, где у него оказалась масса хлопот в
связи с переформированием полка, полковник Феро услышал, что полковник
д'Юбер произведен в генералы. Он недоверчиво смерил взглядом своего
собеседника, затем, сложив руки на груди, повернулся к нему спиной и тихо
пробормотал:
— Этот человек меня теперь ничем не удивит. — А затем прибавил вслух,
чуть повернув голову через плечо: — Вы премного обяжете меня, если не
сочтете за труд передать генералу д'Юберу при первой же возможности, что его
повышение на некоторое время спасает его от одной жаркой схватки. Я как раз
поджидал, не покажется ли он здесь.
Офицер не удержался и сказал с укоризной:
— Как вы только можете думать об этом, полковник Феро, в такое время,
когда каждый человек должен стремиться отдать свою жизнь для славы и
спасения Франции!
Но накопившаяся горечь, посеянная превратностями войны, испортила
характер полковника Ф...
