Марк Твен, Чарльз Дэдли Уорнер. Позолоченный век
страница №18
... убийства, портье в отеле"Южный", врачей, осматривавших раненого. Факт убийства был установлен
неопровержимо. Ничего нового не обнаружилось, только портье, отвечая на
вопрос мистера Брэма, заявил, что, когда обвиняемая осведомилась о
полковнике Селби, она была в явном волнении и глаза ее дико сверкали.
Затем были оглашены предсмертные показания полковника Селби. В них
говорилось об угрозах Лоры, но имелось к ним весьма существенное
добавление, о котором не упомянули в свое время газеты. Видимо, уже после
того как показания были переданы властям, врачи впервые сказали полковнику,
что раны его смертельны. Это его, видимо, потрясло, и, терзаемый страхом и
какой-то тайной заботой, он объявил, что хочет дополнить свои показания. С
большим трудом, надолго умолкая после каждого слова, он прибавил следующее:
"Я... сказал... не все. Я должен... сказать... запишите это... я... перед
нею... виноват. Много лет... назад... я... не могу... понимаете... О
господи... я заслужил..." Это было все. Он впал в беспамятство и скончался,
не приходя в сознание.
Проводник вашингтонского поезда показал, что обвиняемая спросила его,
уехал ли вечерним поездом некий джентльмен с семьей; по ее описанию он
позднее узнал полковника Селби с семейством.
Далее приведена была к присяге Сьюзен Каллум, негритянка, горничная в
доме Дилуорти. Да, она знала полковника Селби. Он частенько приходил и
оставался в гостиной наедине с мисс Хокинс. Приходил он и накануне того
дня, как его застрелили. Свидетельница впустила его. Он был вроде как
выпивши. Она слышала громкие голоса в гостиной - "они там вроде как
ругались". Она испугалась, как бы не вышло беды. Побежала ко второй двери,
ведущей в гостиную, и стала подслушивать у замочной скважины. Услыхала
мужской голос, он вроде как упрашивал: "Но я не могу, бог свидетель, не
могу!" А потом мисс Лора сказала: "Ну, выбирай. Если ты меня бросишь, ты
знаешь, чего тебе ждать". Тут он выскочил на улицу.
- А я вхожу в гостиную и говорю: "Вы звонили, мисси?" А она стоит
лютая, как тигр, глаза так и горят. Я и ушла поскорей.
Такова была суть показаний Сьюзен, и самый суровый перекрестный допрос
не заставил ее от них отступиться. На вопрос мистера Брэма, не показалось
ли ей, что обвиняемая не в своем уме, Сьюзен ответила: "Да что вы, сэр, она
совсем рехнулась!"
Привели к присяге Вашингтона Хокинса. Предъявили присяжным пистолет,
опознанный полицейским как орудие убийства. Вашингтон признал, что пистолет
принадлежит ему. Лора однажды утром попросила у него оружие, потому что в
ту ночь ей показалось, будто в дом хотят забраться воры. Свидетель признал,
что до того о покушениях воров на дом сенатора Дилуорти ничего не слыхал.
Не случилось ли непосредственно перед тем чего-либо необычного? Нет, он
ничего такого не помнит. Сопровождал ли он накануне, или за день до того
сестру на прием у миссис Скунмейкер? Да. Что там произошло? Мало-помалу у
него вытянули признание, что Лора на приеме вела себя как-то странно,
сказалась больной, и он ее увез. Под дальнейшим нажимом прокурора свидетель
признал также, что Лора видела на приеме полковника Селби, она сама сказала
об этом брату. Тут Вашингтон прибавил, что Селби был отъявленный негодяй.
- Ну, хватит, хватит! Этого довольно! - не без досады прервал его
прокурор.
Защита временно отказалась допрашивать мистера Хокинса. Состав
преступления был определен. Не осталось ни малейших сомнений в том, что
здесь имело место убийство и что обвиняемая последовала за покойным в
Нью-Йорк с преступными намерениями. На основании свидетельских показаний
присяжные должны были вынести обвинительный приговор, они могли вынести
его, даже не удаляясь на совещание. Таково было положение дела два дня
спустя после того, как закончился отбор присяжных. Прошла уже неделя с
начала процесса, и работа суда была прервана на воскресенье. Публика,
читавшая газетные отчеты о показаниях свидетелей, не сомневалась, что
преступнице не сносить головы. Толпа зевак, заполнявшая зал суда,
прониклась живейшим сочувствием к Лоре.
Пришел черед защиты, и мистер Брэм начал свою речь. Он был очень
сдержан и говорил так тихо, что его не услышали бы, не воцарись в зале суда
глубокая, ничем больше не нарушаемая тишина. Впрочем, мистер Брэм очень
отчетливо выговаривал слова, и его национальность сказывалась, пожалуй,
только в звучности и богатстве интонаций.
Он начал с того, что его повергает в трепет взятая им на себя
ответственность; и он, вероятно, совсем отчаялся бы, не будь перед ним
столь счастливого состава присяжных. Но эти двенадцать человек, все люди
редкого ума и незаурядной проницательности, несомненно, разберутся во всех
хитросплетениях и натяжках, допущенных обвинением; эти люди, в коих столь
сильно чувство чести, не потерпят безжалостного преследования гонимой
женщины; у них есть сердце, они поймут, что она стала жертвой бессовестного
обмана и тяжкого оскорбления. Он далек от мысли набросить какую-либо тень
на мотивы, движущие одаренными, красноречивыми и изобретательными юристами,
выступающими здесь от имени штата Нью-Йорк; они действуют как официальные
лица; их дело - обвинять и осуждать. А наше дело, джентльмены, позаботиться
о том, чтобы восторжествовала справедливость.
- Мой долг, джентльмены, развернуть перед вами одну из самых волнующих
драм в истории человеческого несчастья. Я покажу вам жизнь, которая стала
игрушкой рока и обстоятельств, в которой на смену яркому солнцу внезапно
налетает буря, сиянье доверчивой невинности в мгновенье ока сменяется тьмой
свирепого злодейства; жизнь эту посетили и любовь, и измена, и горькое
страданье, и всегда над нею нависала грозная тень БЕЗУМИЯ - как
наследственного, так и вызванного душевными терзаньями; и кончается она -
если ваш приговор должен положить ей конец - неожиданной и страшной
развязкой - из тех, коих не постигает разум человеческий и коих тайна
ведома одному лишь богу.
Я попрошу вас, джентльмены, покинуть этот зал и стражей закона,
последовать за мною прочь от мест, где разыгрывается эта трагедия, и
перенестись в далекие и, хотелось бы мне сказать, более счастливые времена.
Я должен рассказать вам об очаровательной малютке, о девочке с пышными
кудрями и смеющимся взором, - она путешествует с родителями, по-видимому,
людьми благородными и состоятельными, на пароходе, идущем по Миссисипи. И
вот - взрыв, ужасная катастрофа, накладывающая печать на потрясенный
рассудок каждого, кто остался в живых. Сотни изувеченных трупов погружаются
в небытие. А потом на полузатонувшем остове корабля, в числе немногих
уцелевших, охваченных паникой, среди ужасов, от которых может помутиться и
более зрелый разум, находят прелестную маленькую девочку. Родители ее
исчезли. Поиски тщетны, даже останки их найти не удается. Ошеломленное,
перепуганное дитя - кто знает, какой отпечаток оставил столь жестокий удар
в ее неокрепшем сознании? - цепляется за первую же добрую душу, проявившую
к ней участие. То была миссис Хокинс, вот эта великодушная леди, и поныне
оставшаяся ей нежным и заботливым другом. Лору принимают в семью Хокинс.
Быть может, со временем она забывает, что она в этом доме не родная. Она
сирота. Нет, джентльмены, не стану вводить вас в заблуждение: она не
сирота! Хуже того! Наступает новый мучительный день: она узнает, что отец
ее жив. Но кто он? Где он? Увы, я не могу сказать вам. В этой горестной
истории он то появляется на миг, то вновь исчезает - вечный странник,
безумец! Если он и разыскивает свою дочь, это бесцельные поиски безумца,
который скитается, лишенный рассудка, взывая: "Где ты, дитя мое?" Лора
пытается отыскать отца. Тщетно! Кажется, вот-вот она его найдет, но опять и
опять он исчезает, скрывается, пропадает бесследно.
И все это лишь пролог трагедии. Прошу вас выслушать ее терпеливо.
(Мистер Брэм достал из кармана носовой платок, медленно развернул, потом
нервно скомкал и бросил на стол.) Лора росла в скромном доме на юге; она
росла красавицей. Семья Хокинс не могла на нее нарадоваться, ею гордились
все окружающие, то был прелестнейший цветок солнечного юга. Она могла быть
счастлива - и она была счастлива. Но в этот рай земной явился погубитель.
Он сорвал нежнейший, еще не распустившийся цветок и, насладившись его
ароматом, втоптал в грязь. Этим дьяволом во образе человеческом был
покойный Джордж Селби, изысканный красавец, полковник Южной армии. Он
обманул девушку, разыграв комедию брака; через несколько месяцев он
бесчеловечно бросил ее, вышвырнул, как презренную тварь, - и при этом у
него была в Новом Орлеане законная жена! Лора была уничтожена. Больше
месяца, как подтвердят вам показания ее приемной матери и брата, провела
она в бреду, между жизнью и смертью.
Вернулась ли к ней ясность сознания? Я докажу вам, что впоследствии,
вновь обретя телесное здоровье, духовно она уже не оправилась. Вы сами
сможете судить, прояснился ли после тяжкого удара ее помраченный разум.
Прошли годы. И вот она в Вашингтоне, судя по всему, счастливая
любимица самого блестящего общества. Семья ее неслыханно разбогатела по
прихоти судьбы, что так часто случается у нас в Америке: принадлежавший им
где-то в глуши земельный участок неожиданно оказался кладезем полезных
ископаемых. Лору Хокинс увлекло грандиозное благотворительное начинание:
предполагается при помощи этих огромных богатств облегчить участь бедняков.
Но, увы, и теперь ее преследует безжалостный рок. На сцене вновь появляется
негодяй Селби, словно нарочно для того, чтобы окончательно ее погубить.
Судя по всему, он насмехался над ее прошлым падением, угрожал ославить ее,
если она не уступит вновь его бесчестной страсти. Неужели вас удивляет,
джентльмены, что безжалостно преследуемая женщина от страха теряет
рассудок? Старые горести и обиды терзают ее, и, наконец, она уже не в
состоянии отвечать за свои поступки. Я отвожу взор, ибо тягостно видеть
даже и справедливое отмщение, ниспосланное небесами. (Мистер Брэм умолк,
словно не в силах совладать со своим волнением. Миссис Хокинс и Вашингтон
заливались слезами; плакали и многие в публике. На лицах присяжных
отразился испуг.)
При таком положении вещей, джентльмены, довольно было искры - не скажу
подсказки, не скажу намека со стороны легкомысленного Брайерли, этого
отвергнутого соперника, - чтобы произошел взрыв. Я никого ни в чем не
обвиняю, но если эта женщина была в здравом уме, когда она кинулась из
Вашингтона в Нью-Йорк в обществе Брайерли, то что же тогда безумие?!
Садясь на место, мистер Брэм чувствовал, что присяжные завоеваны. В
зале раздался гром аплодисментов, но шериф незамедлительно восстановил
тишину. Лора обратила на своего защитника благодарный взгляд. Все женщины,
сколько их было в зале, заметили слезы у нее на глазах и тоже прослезились.
Потом они, в свою очередь, посмотрели на мистера Брэма и подумали: как он
хорош!
Теперь пришла очередь миссис Хокинс давать показания. Она смутилась
под перекрестным огнем множества направленных на нее взглядов, но ее доброе
открытое лицо тотчас расположило всех в пользу Лоры.
- Миссис Хокинс, - сказал Брэм, - не будете ли вы так любезны
рассказать нам, при каких обстоятельствах вы нашли Лору?
- Протестую! - заявил, поднимаясь со своего места, Мак-Флинн. - Это не
имеет никакого отношения к делу, ваша честь! Уж на что удивительна была
речь моего ученого собрата, но сейчас я просто поражен.
- Как вы предполагаете связать это с делом, мистер Брэм? - спросил
судья.
Мистер Брэм поднялся, внушительно выпрямился.
- С дозволения суда, - произнес он. - Вы, ваша честь, разрешили
обвинению предъявлять самые поразительные свидетельства для установления
мотивов убийства, и я не протестовал ни единым словом. Так неужели же нам
воспрепятствуют доказать, что приписываемые нам мотивы исключаются по
причине душевного состояния моей подзащитной? С вашего разрешения, ваша
честь, я предполагаю показать основу и происхождение душевного
расстройства, проследить его при помощи других свидетельств и доказать, что
состояние рассудка моей подзащитной в момент убийства исключает ее
ответственность за свои поступки.
- Обвинение вынуждено настаивать на своих возражениях, - заявил
прокурор. - Ваша честь, конечно, понимает, что тут намерены обременить
внимание суда массой не относящихся к делу свидетельских показаний с явной
целью воздействовать на присяжных.
- Быть может, - заметил судья, - суду следует выслушать свидетелей и
затем исключить их показания из протокола, если они окажутся не
относящимися к делу.
- Угодно вашей чести выслушать мои доводы?
- Разумеется.
И затем битых два дня его честь выслушивал или делал вид, что слушает
доводы сторон, причем юристы ссылались на самые противоречивые судебные
решения, вполне способные устроить как обвинение, так и защиту, читали их
вслух том за томом, целыми библиотеками, так что под конец уже ни одна душа
не могла бы сказать, каков же в действительности закон. Разумеется,
толковалось на все лады понятие невменяемости и то отвергалась, то
утверждалась законность применения его в данном случае. Казалось, все
сводится к тому, будут ли допущены или отклонены именно эти показания. То
было своеобразное состязание юристов, испытание сил: чья возьмет? И в конце
концов судья решил выслушать свидетельницу, как обычно решают в подобных
случаях судьи, потратив вдоволь времени на так называемые прения сторон.
Миссис Хокинс разрешили продолжать.
ГЛАВА XXV
ДАЛЬНЕЙШИЙ ХОД СУДЕБНОГО ПРОЦЕССА
- Voyre, mais (demandoit Trinquamelle), mon amy, comment
procedez-vous en action criminelle, la partie coulpable
prinse flagrante crimine?
- Comme vous aultres, Messieurs (respondit Bridoye)*.
______________
* - Да, мой друг, - сказал Тринкамель, - но как вы ведете уголовные
дела, если преступник схвачен с поличным?
- Так же, как и вы, - ответил судья Бридуа (старофранц.).
"Hag eunn dia-bennag hoc'h euzhu da lavaroud evid he
wennidigez?"*
______________
* "Что вы можете сказать в ее оправдание?" (бретонск.).
Неторопливо и обстоятельно, как будто важна была каждая подробность их
семейной истории, миссис Хокинс рассказала о том, как взорвался пароход,
как они нашли и взяли к себе Лору. Сайлас, то есть мистер Хокинс, и она
сама всегда любили Лору, как родную дочь.
Потом она в самых трогательных выражениях рассказала о мнимом браке
Лоры, о том, как она была покинута, о ее тяжелой болезни. С той поры Лору
не узнать, она стала совсем другая.
Начался перекрестный допрос. Когда Лору впервые нашли на затонувшем
пароходе, спросил прокурор, заметила ли свидетельница, что рассудок девочки
помрачен? Нет, этого она сказать не может. А после выздоровления Лоры
замечала ли свидетельница какие-либо признаки умопомешательства?
Свидетельница призналась, что в то время она об этом не задумывалась.
- Но после этого она стала совсем другая? - задал вопрос защитник.
- О, да, сэр.
Вашингтон Хокинс подтвердил показания матери относительно связи Лоры с
полковником Селби. Он был в Хардинге в то время, когда Лора жила там с
полковником. Когда Селби бросил ее, она чуть не умерла, больше месяца не
могла прийти в себя. Вашингтон прибавил, что он отродясь не встречал
другого такого мерзавца, как этот Селби. (Тут прокурор остановил его.)
Заметил ли он перемену в Лоре после той болезни? О, да. Довольно было
малейшего намека, который напомнил бы ей о Селби, - и она мрачнела, как
туча... у нее делалось такое лицо, точно она готова его убить.
- Вы хотите сказать, - вмешался Брэм, - что в глазах ее появлялся
неестественный, безумный блеск?
- Ну да, конечно, - в смущении подтвердил Вашингтон.
Прокурор запротестовал, но присяжные уже выслушали все это, и Брэма
ничуть не заботило, что показания Вашингтона затем были признаны не
относящимися к делу.
Далее вызван был свидетель Бирайя Селлерс. Полковник прошествовал к
свидетельскому месту с величественным, но благосклонным видом. Он принес
присягу, громко чмокнул, целуя библию, что должно было выражать его
величайшее почтение к этой книге, потом поклонился судье - с достоинством,
присяжным - дружески, и, обернувшись к адвокатам, застыл в позе
снисходительного внимания.
- Мистер Селлерс, я полагаю? - начал Брэм.
- Бирайя Селлерс, штат Миссури, - последовал вежливый ответ,
подтверждавший, что адвокат не ошибся.
- Мистер Селлерс, как друг семейства Хокинс - знаете ли вы лиц,
причастных к этому делу?
- Знаю их всех с младых ногтей, сэр. Не кто иной, как я, сэр, склонил
Сайласа Хокинса, судью Хокинса, переехать в Миссури и составить себе
состояние. Это по моему совету, сэр, и в качестве моего компаньона он
предпринял...
- Да, да, хорошо. Мистер Селлерс, были ли вы знакомы с майором
Лэклендом?
- Я прекрасно знал его, сэр; знал и глубоко уважал, сэр. Он был одним
из замечательнейших людей нашей страны, сэр, членом конгресса. Нередко он
по неделям гостил в моем поместье, сэр. Он, бывало, говаривал мне:
"Полковник Селлерс, если вы займетесь политикой, если вы станете моим
коллегой, мы с вами докажем Кэлхуну и Уэбстеру, что мозг Америки вовсе не
находится восточнее Аллеганских гор". Но я отвечал...
- Да, да, хорошо. Как я понимаю, полковник, майора Лэкленда уже нет в
живых?
По лицу полковника скользнула еле уловимая улыбка удовлетворения
оттого, что его чин так быстро признали.
- Бог мой, конечно, нет. Он давным-давно умер, сэр, умер как жалкий
глупец, в убожестве и разорении. Его подозревали в том, что он продал свой
голос в конгрессе, и очень возможно, что так оно и было; позор убил его,
сэр, он стал отверженным, на него пало презрение избирателей, да он и сам
себя презирал. И я полагаю, сэр...
Судья. Попрошу вас, полковник, не отвлекаться и только отвечать на
вопросы.
- Слушаю, ваша честь. Это было двадцать лет тому назад, - доверительно
пояснил полковник. - Разумеется, мне не следовало теперь упоминать о таких
мелочах. Если память мне не изменяет, сэр...
Тут свидетелю была передана связка писем.
- Знаком ли вам этот почерк?
- Как мой собственный, сэр. Это рука майора Лэкленда. Я видел эти
письма еще в то время, как судья Хокинс получал их. (Воспоминания
полковника были не совсем точны: мистер Хокинс никогда не беседовал с ним
подробно на эту тему.) Показывая их мне, он всегда говорил: "Полковник
Селлерс, только с вашим умом можно разрешить подобную загадку". Господи, да
я как сейчас все помню! Лора была тогда совсем крошкой. Мы с судьей
обдумывали тогда покупку Бугров и...
- Одну минуту, полковник. Ваша честь, мы приобщим эти письма к
вещественным доказательствам.
Письма эти представляли собою часть переписки майора Лэкленда с
Сайласом Хокинсом; не вся переписка сохранилась, не хватало каких-то важных
писем, на которые имелись только ссылки. Как уже известно читателю, в этой
переписке речь шла об отце Лоры. Лэкленд напал на след человека, который
разыскивал девочку, потерявшуюся во время катастрофы на Миссисипи за много
лет перед тем. Человек этот был хром, но чрезвычайно подвижен, судя по
тому, с какой быстротой он переносился с места на место. Майор Лэкленд,
по-видимому, напал на его след, мог описать его наружность и даже узнал его
имя. Но как раз то письмо, в котором содержались эти важнейшие данные,
затерялось. Однажды стало известно, что этот человек остановился в одном
отеле в Вашингтоне, - но он выехал оттуда накануне прибытия майора, оставив
в номере пустой чемодан. Он столь внезапно появлялся и столь таинственно
исчезал, что приходилось только недоумевать.
Продолжая свои показания, полковник Селлерс заявил, что видел это
утерянное письмо, но не может теперь припомнить имя незнакомца. Лэкленд,
Хокинс и сам он, полковник Селлерс, продолжали разыскивать предполагаемого
отца Лоры, но несколько лет, вплоть до смерти Хокинса, ничего ей об этом не
говорили, опасаясь пробудить в ее душе напрасные надежды.
Тут прокурор поднялся и заявил:
- Ваша честь, я вынужден решительно протестовать против того, чтобы
свидетель вдавался в такие не относящиеся к делу подробности.
Мистер Брэм. Осмелюсь заметить, ваша честь, что нас не должны подобным
образом прерывать. Мы не пытались помешать обвинению, и ему предоставлена
была полная свобода. Сейчас перед нами свидетель, знавший мою подзащитную с
детских лет и способный дать показания первостепенной важности, от которых
зависит самая ее жизнь. Это, несомненно, человек выдающийся, и сведениями,
которые он может сообщить нам по этому делу, нельзя пренебречь, не усилив
уже создавшегося впечатления, что обвинение относится к моей подзащитной с
пристрастием.
Перепалка продолжалась, и чем дальше, тем ожесточеннее. Полковник,
видя, что и юристы и судья о нем забыли, решил воспользоваться случаем. С
благодушной улыбкой он повернулся к присяжным и сперва попросту заговорил с
ними, но с каждой минутой в нем росло сознание собственной значительности,
и, сам не заметив, как это случилось, он произнес целую речь:
- Вы видите, джентльмены, в каком положении она оказалась. Бедное
дитя, уж конечно, сердце ее разрывается при виде того, что натворила она в
своем умопомрачении. Как нам удалось установить, ее отец хромал на левую
ногу, и на лбу у него с левой стороны был глубокий шрам. И вот с того дня,
как она узнала, что у нее, кроме Сая Хокинса, был другой отец, она не могла
спокойно видеть хромых: завидит, бывало, хромого незнакомца, и сразу ее всю
затрясет, и она чуть не падает без чувств. А через минуту она уже готова
бежать за этим человеком. Однажды ей повстречался человек с парализованной
ногой, и она обрадовалась до полусмерти, но оказалось, что это не левая
нога, а правая, и тогда она с горя слегла. Потом она как-то увидела
человека со шрамом на лбу и готова была кинуться ему на шею, но тут он
шагнул - и оказалось, что он даже и не думает хромать. Опять и опять,
господа присяжные, бедная страждущая сиротка со слезами благодарности
бросалась на колени перед каким-нибудь изувеченным, покрытым шрамами
ветераном, но всегда ее неизменно постигало разочарование, еще глубже
становилось ее отчаяние: если он хромает на ту ногу, на какую надо, так
шрам не с той стороны, если шрам там, где надо, так хромота не на ту ногу.
И никак не находился такой человек, у которого бы все приметы совпадали.
Господа присяжные, у вас есть сердце, вы способны чувствовать, вы способны
от души пожалеть бедное, страждущее дитя. Дайте мне время, джентльмены,
дайте мне возможность, позвольте мне продолжать, и я расскажу вам о тысячах
и тысячах безвестных калек, которых выискивала бедная девочка, я расскажу
вам, как она гналась за ними из города в город, из штата в штат, с
континента на континент, но, настигнув их, всякий раз убеждалась, что это
не ее отец, - я вам все расскажу и знаю, ваши сердца...
К этому времени полковник так разошелся, что голос его заглушил голоса
спорящих юристов; прокурор и защитник вдруг умолкли, обернулись к
непрошеному оратору и минуту-другую вместе с судьей смотрели на него в
таком изумлении, что не могли вымолвить ни слова. Пока длилась тишина,
комизм положения дошел до публики - в зале раздался взрыв хохота, и судье и
адвокатам стоило немалого труда не присоединиться к нему.
Шериф. Порядок в зале суда!
Судья. Попрошу свидетеля ограничиться ответами на задаваемые ему
вопросы.
Полковник обернулся к судье и вежливо произнес:
- Разумеется, ваша честь, разумеется. Я недостаточно знаком с
порядками нью-йоркского суда, но на Западе, сэр, на Западе...
Судья. Да, да, хорошо, достаточно!
- Видите ли, ваша честь, мне не задавали вопросов, вот я и решил
воспользоваться передышкой и объяснить присяжным весьма существенные...
Судья. Я сказал, достаточно, сэр! Продолжайте, мистер Брэм.
- Полковник Селлерс, есть ли у вас основания полагать, что этот
человек, отец обвиняемой, все еще жив?
- Все основания, сэр, все основания.
- Какие именно?
- Я никогда не слыхал, чтобы он умер, сэр. Никогда не получал таких
сведений. В сущности, сэр, как я сказал однажды губернатору...
- Будьте добры сообщить присяжным, как действовало все эти годы на
мисс Хокинс сознание, что где-то скитается человек, находящийся, очевидно,
не в своем уме, и этот человек, как полагают, ее отец?
Вопрос опротестован. Протест принят.
Прокурор. Ваш род занятий, майор Селлерс?
Полковник Селлерс обвел окружающих надменным взглядом, как бы мысленно
прикидывая, какой именно род занятий более всего подходит человеку со столь
разнообразными интересами и склонностями, потом произнес с достоинством:
- Я - джентльмен, сэр. Мой отец всегда говорил, сэр...
- Капитан Селлерс, видели вы когда-либо этого человека,
предполагаемого отца обвиняемой?
- Нет, сэр. Но однажды старик сенатор Томпсон сказал мне: "С моей
точки зрения, полковник Селлерс..."
- А встречали вы хоть одного человека, который видел бы его своими
глазами?
- Нет, сэр. Одно время стало известно, что...
- Больше вопросов не имею.
Следующий день защита посвятила допросу врачей - специалистов по
душевным болезням, и они подтвердили, что события, о которых говорили
свидетели, могли послужить достаточной причиной для умственного
расстройства у обвиняемой. В подтверждение эксперты ссылались на
многочисленные примеры. Науке известны случаи кратковременного
помешательства, когда субъект, во всех других отношениях разумный, на
короткии срок лишается рассудка и совершенно не отвечает за свои поступки.
Причины такой кратковременной одержимости сплошь и рядом можно обнаружить в
прошлом пациента. (Как выяснилось впоследствии, главный из
врачей-экспертов, приглашенных защитой, за свое участие в экспертизе
получил тысячу долларов.)
Вслед за этим обвинение потратило день на опрос экспертов,
опровергавших наличие умопомешательства. Причины, выдвинутые свидетелями
защиты, действительно могут вызвать помешательство, но отнюдь не доказано,
что оно имело место в данном случае или что как раз в момент совершения
убийства обвиняемая не была в здравом уме.
Процесс длился уже две недели. Еще четыре дня понадобились обвинению и
защите, чтобы "подвести итоги". Эти споры юристов были исполнены значения в
глазах их друзей и знакомых и очень подняли их авторитет среди собратьев по
профессии; но для нас они не столь интересны. Мистер Брэм в заключительной
речи превзошел самого себя; речь эту и поныне вспоминают как крупнейшее
событие в истории уголовного судопроизводства в штате Нью-Йорк.
Мистер Брэм вновь яркими красками нарисовал перед присяжными детство
Лоры; подробно описал трагедию ее юности - мнимый брак и последующую измену
Селби. Полковник Селби, джентльмены, сказал он, принадлежал к так
называемому "высшему обществу". "Высшее общество" пользуется привилегией
выискивать себе жертвы среди дочерей и сынов народа. Семейство Хокинс, хотя
и связанное кровными узами с виднейшей аристократией Юга, находилось в то
время в крайне стесненных обстоятельствах. Потом Брэм стал толковать о
происхождении Лоры. Быть может, ее истерзанный душевными муками отец в
краткие периоды просветления все еще пытается найти потерянную дочь.
Неужели настанет день, когда он услышит, что она умерла смертью
преступницы? Общество ополчилось на нее, сама судьба ополчилась на нее - и
однажды, в помрачении ума, она возмутилась и бросила вызов судьбе и
обществу. Брэм подробно остановился на предсмертных показаниях полковника
Селби, признавшего, что он тяжко виноват перед Лорой. Он живо изобразил
этого негодяя, которого в конце концов покарала десница божия. Неужели
справедливое возмездие, орудием которого стала оскорбленная, обманутая
женщина, чей разум помрачила нанесенная ей жесточайшая обида, - неужели это
возмездие присяжные назовут подлым, обдуманным убийством?!
- Довольно и того, джентльмены, что передо мной страшное зрелище -
жизнь прекраснейшей, несравненной женщины, загубленная бессердечным
негодяем, и я не в силах видеть в конце этой жизни чудовищную тень
виселицы. Джентльмены, все мы люди, все мы грешили, все мы нуждаемся в
милосердии. Но не милосердия прошу я у вас, призванных хранить и общество и
заблудших бедняков, которые и сами порой являются его незаслуженно
обиженными жертвами. Нет, я прошу лишь справедливости, которая так нужна
будет и вам и мне в последний грозный час, когда смерть предстанет перед
нами в облике менее ужасном, если мы сможем сказать себе, что ни разу ни
одной живой душе не причинили зла. Джентльмены, жизнь этой прелестной и
некогда счастливой девушки, а ныне убитой горем женщины в ваших руках.
Присяжные явно были тронуты. В зале многие плакали. Если бы подсчитать
голоса и присяжных и публики именно в эту минуту, приговор гласил бы:
"Отпустите ее с миром, она довольно страдала".
Но затем произнес свою заключительную речь прокурор. Спокойно, без
злобы и без волнения он вновь напомнил обо всем, что показали свидетели. И
по мере того как перед слушателями представали один за другим бесстрастные
и неопровержимые факты, всеми овладел страх. Да, тут имело место убийство,
и притом предумышленное, от этого никуда не уйти. Не в пользу Лоры говорили
и показания, рисовавшие ее как деятельницу кулуаров, - а такие показания
прокурору удалось получить от нескольких свидетелей. Показания свидетелей
защиты, утверждал он, не имеют никакого отношения к делу, с их помощью
только пытались вызвать сочувствие к обвиняемой, но они отнюдь не делают
более правдоподобным нелепое предположение о невменяемости. Потом прокурор
сказал еще, что в Нью-Йорке теперь каждый вынужден опасаться за свою жизнь,
а женщины-убийцы все чаще остаются безнаказанными. Мистер Мак-Флинн не
взывал к чувствам слушателей, он обращался единственно к их здравому
смыслу, - и речь его прозвучала весьма убедительно.
Судья в своем напутствии присяжным вновь с замечательным
беспристрастием напомнил обо всех фактах, установленных свидетельскими
показаниями. В заключение он сказал, что присяжные должны либо вынести
оправдательный приговор, либо установить убийство с заранее обдуманным
намерением.
- Если вы придете к выводу, - сказал он, - что обвиняемая убила
человека умышленно, находясь в здравом уме, соответственным должен быть и
ваш приговор. Если вы найдете, что она была невменяема, что она, как здесь
объясняли, стала жертвой умопомешательства, будь то наследственное
помешательство или временное, - вынося приговор, вы должны принять это во
внимание.
Когда судья закончил свою речь, взгляды зрителей с жадным нетерпением
обратились на присяжных. Но ничего нельзя было прочесть на этих
непроницаемых лицах. Публика в зале суда была, в общем, на стороне Лоры, но
кто знает, разделяют ли это сочувствие присяжные? Публика за стенами суда,
по обыкновению, надеялась на обвинительный приговор: пускай другим
неповадно будет! Газеты выражали надежду, что у присяжных хватит мужества
исполнить свой долг. А вот когда Лору приговорят к смертной казни, тогда
настроение публики сразу переменится, и она станет осыпать оскорблениями
губернатора, если он откажется помиловать осужденную.
Присяжные удалились на совещание. Брэм сохранял спокойствие и
уверенность, но друзья Лоры совсем пали духом. Вашингтону и полковнику
Селлерсу нужно было безотлагательно вернуться в столицу, и они уехали,
мучимые невысказанными опасениями: скорее всего приговор будет
неблагоприятный; в лучшем случае голоса присяжных разделятся. Нужны деньги
и деньги... Теперь, как никогда, необходимо, чтобы закон об университете
был принят.
Суд ждал, но присяжные не возвращались. Брэм сказал, что это небывалый
случай. Тогда судья объявил перерыв на два часа. Но когда перерыв кончился,
стало известно, что присяжные все еще не пришли к соглашению.
Оказалось, у них возник вопрос, по которому им требуется разъяснение,
а именно: они желают знать, состоит ли полковник Селлерс в родстве с
Хокинсами. Заседание суда было прервано до утра следующего дня.
Брэм, немало раздосадованный, заметил своему помощнику О'Тулу, что их,
видимо, ввели в заблуждение: тот присяжный со сломанным носом, как видно,
грамотный!
ГЛАВА XXVI
В ОЖИДАНИИ ТЕЛЕГРАММ
"Wegotogwen ga-ijiwebadogwen; gonima ta-matchi-inakamigad"*.
______________
* "Не знаю, что могло случиться; быть может, мы получим дурные вести".
(На языке индейцев чиппевеев.)
Настал знаменательный день - он либо принесет Хокинсам богатство,
которого хватит им до скончания века, либо оставит их нищими. И Вашингтон и
полковник Селлерс поднялись рано, - ночью обоим не спалось.
Сессия подходила к концу; конгресс принимал один закон за другим с
такими судорожными усилиями, словно всякий раз готов был испустить дух.
Сегодня состоится третье чтение закона об университете в Буграх, а завтра
Вашингтон Хокинс станет миллионером и полковник Селлерс забудет горькую
нужду. Но сегодня же, в крайнем случае завтра, присяжные вынесут приговор
по делу Лоры - в глубине души Вашингтон боялся, что они признают ее
виновной, - и тогда вновь начнутся треволнения и заботы, и долгие,
томительные месяцы придется обхаживать судей перед новым процессом.
А кроме того, сегодня же Дилуорти должен быть вновь избран в сенат.
Голова Вашингтона пылала: слишком многое поставлено на карту, чтобы можно
было оставаться спокойным и рассудительным! Он приходил в восторг, думая о
миллионах, но тут же холодел от страха при мысли о Лоре. Зато Селлерс
заранее торжествовал победу.
- Все идет как надо, - повторял он, - все будет превосходно. Скоро на
нас посыплются телеграммы, сынок, и ты сам увидишь, что я прав. Пускай
присяжные решают, как им заблагорассудится, не все ли равно?
Завтра же мы пошлем в Нью-Йорк миллион долларов и напустим адвокатов
на судей; будь покоен, они будут ходить от одного к другому, увещевать, и
упрашивать, и умолять, и лить слезы. Они всегда так действуют - и всегда
выигрывают дело. И на сей раз тоже выиграют. Они добьются применения habeas
corpus, и приостановки судопроизводства, и замены неугодных им судей, и
нового слушания дела, и отказа от обвинения - и наша взяла! Для
нью-йоркского адвоката это не хитрость, это в порядке вещей. Самая
обыкновенная бюрократическая процедура. В области правосудия, видишь ли,
все основано на бюрократии и на проволочках. Для тебя-то это китайская
грамота, но для человека искушенного все это просто-напросто... погоди,
как-нибудь при случае я тебе растолкую. Теперь все пойдет как по маслу. Вот
увидишь, Вашингтон, вот увидишь, все будет хорошо! И потом, дай-ка
сообразить... Сегодня Дилуорти выберут в сенат, а уже послезавтра вечером
он будет в Нью-Йорке и тоже поддержит нас. Ты столько времени живешь в
столице, пора тебе знать, что, когда у сенатора кончается срок полномочий,
люди его и не замечают; а как его выберут на новый срок, так всякий спешит
поклониться пониже: "Поздравляю, сенатор, да благословит вас бог, сэр, я
счастлив снова видеть вас в Вашингтоне!" Так вот, понимаешь ли, совершенно
естественно, что в последнее время его влияние было не так уж велико; но
теперь его опять выберут на шесть лет - и послезавтра его слово, даже самый
пустячный намек, будет на вес золота. Господи помилуй, да стоит ему
захотеть - и, когда он вернется, он один мигом провернет все эти штуки для
Лоры - и habeas corpus, и замену судей, и все что угодно.
- А ведь верно, - оживился Вашингтон, - я об этом не подумал. Вновь
избранный сенатор - это сила, что и говорить.
- Ну, конечно, сила. Такова уж природа человеческая. Взять хотя бы
меня. Когда мы только что приехали в Вашингтон, меня называли и мистер
Селлерс, и майор Селлерс, и капитан Селлерс, - и ни один человек почему-то
не мог запомнить, кто же я такой на самом деле; а как только наш
законопроект прошел в конгрессе, так я сразу стал полковник Селлерс, - и
теперь, будь спокоен, никто не ошибется. И всяк старается мне угодить. И
что я ни скажу - это замечательно, сэр, прямо замечательно! Как видно, я
уже теперь не говорю ни одного неостроумного слова. Только и слышно:
"Приходите к нам обедать, полковник!"; "Почему вы нас никогда не навестите,
полковник?" Полковник сказал то, полковник сказал это. "А знаете, такой-то
сделал то-то, - да-да, чистая правда, мой муж слышал это от самого
полковника Селлерса!" Понимаешь, в чем тут штука? Но вот сенат прервал
работу, и наш грандиозный законопроект повис в воздухе, - и черт меня дери,
если я не оказался просто-напросто "стариной Селлерсом". А на прошлой
неделе палата приняла его в третьем чтении, - и теперь я опять полковник; и
если бы мне пришлось съесть все обеды, на которые меня приглашают, через
две недели я бы, пожалуй, лопнул.
- Любопытно, кем-то вы станете завтра, полковник, когда президент
подпишет наш закон?
- Генералом, сэр! Генералом, вне всякого сомнения. Да, сэр, завтра
только и будет слышно: "Разрешите вас поздравить, генерал! Вы совершили
подвиг, генерал, вы совершили подвиг во имя бедных негров!", "Джентльмены,
позвольте представить вам моего друга, генерала Селлерса, друга и
благодетеля бедных негров!". Да провалиться мне на этом месте, если в
газетах не станут писать: "Вчера вечером в наш город прибыл генерал Селлерс
с сопровождающими его лицами и остановился на Пятой авеню! Генерал изволил
принять приглашение на банкет, устроенный Космополитенклубом в его честь!"
Вот увидишь, начнут цитировать высказывания генерала Селлерса по разным
вопросам. И уж поверь, мнение генерала Селлерса насчет того, следует ли
возбудить новый процесс и применить habeas corpus по делу несчастной мисс
Хокинс, тоже будет кое-что значить в высоких сферах.
- А я хочу первым пожать вашу честную руку и приветствовать вас
соответственно вашему новому чину и званию, и я хочу сделать это теперь же,
генерал! - воскликнул Вашингтон, стискивая руку Селлерса и глядя на него с
восторженной нежностью.
Полковник был тронут и в то же время доволен и горд - это ясно
выразилось на его лице.
Вскоре после утреннего завтрака начали приходить телеграммы. Первая,
подписанная Брэмом, гласила:
"Без сомнения, приговор будет вынесен сегодня. Каков бы он ни был,
позаботьтесь о том, чтобы мы в случае надобности могли немедленно
предпринять любые дальнейшие шаги".
- Вот это деловой разговор, - сказал Селлерс. - Замечательный малый
этот Брэм! Единственный человек в Нью-Йорке, который меня сразу понял; он
мне потом сам так прямо и сказал.
Следующая телеграмма была от Дилуорти:
"Привлек на свою сторону не только непреклонного, но через его
посредство еще человек десять из оппозиции. Буду вновь избран сегодня
подавляющим большинством".
- Превосходно! - сказал полковник. - У этого человека необычайный
организаторский талант. Он хотел, чтобы я поехал с ним туда и помог все это
устроить, но я сказал: "Нет, Дилуорти, я в любую минуту могу понадобиться
здесь и Лоре и нашему законопроекту. Но вы и сами настоящий гений по
организаторской части, - сказал я, и не ошибся. - Действуйте смелей, -
сказал я, - вы отлично управитесь". И он управился. Но меня тут не за что
хвалить, если я и подбавил ему храбрости, так это только помогло ему
выиграть сражение, но сражался-то он, а не я. Он завоевал на свою сторону
Нобла, - я считаю, что это блестящий дипломатический ход, сэр, просто
блестящий!
Вскоре пришло новое известие из Нью-Йорка:
"Присяжные все еще совещаются. Лора спокойна и тверда, как статуя.
Слухи, будто присяжные признали ее виновной, ложны и преждевременны".
Вашингтон побелел, у него перехватило дыхание.
- Преждевременны! - выговорил он наконец. - Выходит, все они ждут
обвинительного приговора!
Он и сам ждал того же, но у него не хватало мужества высказать это
вслух. Он готовился к худшему, но, сколько ни готовился, довольно было
намека на то, что Лору могут осудить, - и он весь помертвел.
Друзья начинали терять терпение; телеграммы ползли, как черепахи;
впрочем, такая тревога снедала обоих, что даже и молния небесная показалась
бы им медлительной. Они шагали из угла в угол, изредка перекидывались
бессвязными словами и прислушивались, не звонят ли у двери. Телеграмма
следовала за телеграммой. Все еще ничего нового. Наконец пришло еще одно
известие, всего две строчки:
"После краткого перерыва заседание суда возобновилось. Присяжные
готовы огласить приговор".
- Господи, скорей бы уж конец! - вырвалось у Вашингтона. - Эта
неизвестность хуже смерти!
Потом пришла еще телеграмма:
"Опять заминка. Присяжные просят небольшой отсрочки и дополнительных
инструкций".
- Мученье, что и говорить, - произнес полковник и, помедлив, прибавил:
- Что-то Дилуорти молчит, уже два часа от него ни словечка. Хоть бы от него
получить телеграмму - все-таки лучше, чем ничего.
Они ждали еще двадцать минут, и каждая казалась часом.
- Пойдемте! - сказал Вашингтон. - Я не в силах ждать, пока посыльный
приплетется сюда. Пойдем в ложу прессы, мы встретим его по дороге.
Проходя по улице, они увидели, что перед редакцией газеты, на доске
объявлений, только что вывесили крупно отпечатанный бюллетень и перед ним
уже собирается жадная до новостей толпа. Вашингтон и полковник поспешили
туда и прочли:
"Неслыханная сенсация! Потрясающие вести из Мирной Обители! Во время
выборов сенатора Соединенных Штатов, когда члены законодательного собрания
готовы были приступить к голосованию, поднялся мистер Нобл и, выйдя вперед,
положил на стол председателя пакет. "Здесь, - сказал он, - семь тысяч
долларов в банковых билетах, их вручил мне вчера в полночь у себя в спальне
сенатор Дилуорти, с тем чтобы я отдал ему свой голос. Я прошу председателя
пересчитать деньги и употребить их на оплату издержек по судебному
преследованию этого гнусного негодяя за подкуп". Все присутствующие
лишились дара речи, пораженные изумлением и ужасом. Нобл сказал далее, что
у пятидесяти человек, из числа собравшихся здесь, в кармане лежат деньги,
полученные от Дилуорти в уплату за их голоса. Затем, при небывалом общем
волнении, проведено было голосование, сенатором избран Дж. У. Смит,
Дилуорти не получил ни одного голоса! НОБЛ НАМЕРЕН СДЕЛАТЬ НОВЫЕ
РАЗОБЛАЧЕНИЯ, УБИЙСТВЕННЫЕ ДЛЯ ДИЛУОРТИ И НЕКОТОРЫХ ВЫДВИНУТЫХ ИМ
ЗАКОНОПРОЕКТОВ, ОБСУЖДАЮЩИХСЯ В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ В КОНГРЕССЕ".
- Боже праведный! - воскликнул полковник.
- В сенат! - сказал Вашингтон. - Летим!
И они полетели. Но их далеко опередили мальчишки-газетчики с только
что оттиснутыми экстренными выпусками, посвященными этой потрясающей
новости.
Любопытное зрелище ожидало их в Капитолии: у каждого сенатора в руках
был экстренный выпуск газеты, и все читали его с таким видом, как будто он
сообщал о конце света. Никто не обращал ни малейшего внимания на оратора.
Секретарь как раз начинал громким голосом читать следующий пункт
повестки дня:
- Законопроект-номер-четыре-тысячи-двести-тридцать-один. Об-основании-и
утверждении-промышленно-го-университета-в-Буграх! Принят-сенатом-в-первом-и-
втором-чтении! Рассмотрен-комиссией-включен-в-порядок-дня - юридически-офор-
млен-и-представлен-к-третье-му-и-последнему-чтению!
Председатель. Объявляю третье чтение законопроекта!
У обоих друзей затряслись поджилки. Сенаторы побросали газеты, и
каждый шепнул словечко на ухо соседу. Застучал председательский молоток,
водворяя тишину, и началось поименное голосование. Вашингтон бледнел и
слабел с каждой минутой, словно кровь по капле вытекала из его жил, и когда
выкрикнуто было имя последнего по списку сенатора и прозвучал его ответ,
Вашингтон весь поник, уронил голову на грудь. Бой дан, долгая борьба
кончена. И вот он - нищий. Законопроект не получил ни единого голоса!
Полковник Селлерс и сам был как громом поражен, у него чуть не
отнялись руки и ноги. Но кто мог бы размышлять о собственных бедах, видя
сраженного горем Вашингтона! Полковник помог ему встать и чуть не на руках
дотащил до кареты. Всю дорогу Вашингтон стонал и плакал, припав к плечу
друга. Полковник изо всех сил, насколько это было возможно в столь тяжкий
час, старался подбодрить его, но тщетно. Вашингтон всецело предался
отчаянию.
- Все кончено, - твердил он, - кончено навсегда. Теперь нам придется
просить милостыню. Никогда нам не оправиться от такого удара. Это была наша
последняя надежда, и вот все рухнуло! Лору повесят! Господи боже мой, ее
повесят! Бедная девочка, теперь ее не спасти... Ох, лучше бы меня казнили
вместо нее!
Когда они приехали домой, Вашингтон упал в кресло, закрыл лицо руками
и горько разрыдался. Полковник не знал, как быть и что делать. Тут в дверь
постучали, и горничная подала ему телеграмму, доставленную в их отсутствие.
Полковник вскрыл телеграмму и громовым голосом прочел:
"Присяжные оправдали. Лора свободна!"
ГЛАВА XXVII
ПРИГОВОР. ЛОРА ОПРАВДАНА
*______________
* Черного от белого не отличишь; иными словами: кто прав, кто виноват,
не разберешь (китайск.).
Papel y tinta у росо justicia*.
______________
* Бумага, чернила - и ни на грош справедливости (испанск.).
В то утро, когда ожидался приговор, зал суда был набит битком, как и
во все дни процесса, той же толпой, что все время с таким напряженным
интересом следила за ходом дела.
Бывает в каждом судебном процессе волнующая минута - ею больше всего
наслаждается завсегдатай-любитель и ни за что на свете ее не пропустит. Это
- мгновенье, когда старшина присяжных уже поднялся, чтобы объявить
приговор, но ни одно слово еще не слетело с его уст, которыми вещает сама
судьба.
Суд был в полном сборе и ждал. Присяжные на сей раз попались
несговорчивые. Даже и сегодня утром они, эти разумные присяжные, задали
судье новый вопрос.
Вопрос был такой: уверены ли доктора, что покойный не страдал никаким
недугом, который вскоре свел бы его в могилу, если бы его и не застрелили?
Видно, был среди присяжных такой, который желал доказать, что не зря он тут
заседает, и старался найти более или менее подходящее решение, какое всегда
выносят присяжные в уголовных процессах, - не на основе свидетельских
показаний, а путем каких-то своих умозаключений, загадочных и непонятных.
Во время этой новой проволочки публика вела себя на редкость
терпеливо, развлекаясь малейшим движением судьи, юристов и подсудимой.
Мистер Брэм наравне с Лорой был предметом главного внимания зрителей.
Помощники шерифа бились об заклад, ставя десять против одного, что
присяжные не придут к единогласному решению.
Было уже далеко за полдень, когда объявили, что присяжные возвращаются
в зал суда. Репортеры кинулись по местам и обратились в слух; судья,
прокурор и защита также были на своих местах; зрители заволновались и
нетерпеливо вытягивали шеи, чтоб лучше видеть. Присяжные вошли и
остановились. Все стихло.
Судья. Джентльмены, пришли ли вы к единогласному решению?
Старшина присяжных. Да.
Судья. Каков же ваш приговор?
Старшина. НЕ ВИНОВНА.
В зале разразилась буря, и тщетно судья пытался смирить ее; гремели
восторженные крики, проходила минута за минутой, но порядок все не
восстанавливался. Толпа хлынула за барьер и окружила Лору; а она была
спокойнее всех и поддерживала под руку свою старую мать, едва не лишившуюся
чувств от счастья.
И тут разыгралась трогательная и прекрасная сцена, какой не нарисовать
и самому дерзновенному воображению писателя, - волнующая сцена, делающая
честь нашему веку, когда человечество пало так низко. В глазах всех женщин,
присутствовавших в зале, героем дня был Брэм: он спас жизнь обвиняемой, и
притом он такой красивый мужчина! Женщины больше не могли совладать со
своими чувствами, которые так долго приходилось сдерживать. В порыве
благодарности они кинулись к адвокату. Снова и снова они целовали его -
молодые и далеко уже не молодые, замужние дамы, пылкие девицы и вдовушки;
они воспользовались случаем с трогательнейшей самоотверженностью; по
выражению одной из вечерних газет, они "утопили его в поцелуях". Какое
сладостное зрелище! И как сладостно будет через много-много лет вспоминать:
"Я целовала Брэма!" А сам мистер Брэм принимал эту атаку любящих сердец,
как истинный рыцарь, - храбро сносил поцелуи дурнушек и от души платил
хорошеньким той же монетой.
Эта прелестная сценка и поныне известна в Нью-Йорке как "лобызание
Брэма".
Когда буря поздравлений несколько утихла и порядок был восстановлен,
судья О'Шонесси сказал, что теперь его долг позаботиться о надлежащем
устройстве оправданной. Приговор присяжных не оставляет сомнений в том, что
женщина эта н...
