687

И вы обретаете удовольствие в
изничтожении подчас даже наиболее захватывающих
эпизодов, поскольку они вас .не устраивают: на ваш
критический слух они звучат фальшиво. Они могут
быть написаны замечательно, но, как критик, вы
воспринимаете их иначе. Я поистине наслаждаюсь
этой кровавой стороной игры. Можете этому не
поверить, но это правда.

Говорят, Хемингуэй корректировал
сделанное на следующий день. А Томас Манн — даже
в тот же день. Я слышал, что он писал страницу в
день и тогда же вносил правку. Таким образом он
наладил серийное производство. Каждый день
непременно выдавал страницу. Господи, за 365 дней у
тебя выйдет целый талмуд. Да это же непосильный
труд! Прямо-таки невозможный! И опять же: кто
знает, какой механизм движет каждым человеком,
ритмом, в котором он работает? Каждый человек
уникален.

Редакторов я предаю анафеме. Ни одному
редактору никогда не разрешаю каким-либо образом
редактировать свои книги. (Большинство
редакторов — неудавшиеся писатели.) Не желаю ни
сходиться с ними во мнениях, ни выслушивать их. Не
хочу ничего, кроме того, что сказал я, хорошо
это или плохо. Не хочу никаких
усовершенствований, предпринятых кем-то еще.
Например, я понял, что сегодня редактору может
понравиться произведение молодого писателя, но
он настаивает на внесении изменений. Таким
образом, рукопись попадает к переписчику,
вносящему правку. Когда книга издана, кого
считать ее автором?

688

тать себя разносторонне развитым
человеком, и, если кто-то не подмечает этого,
беседуя со мною, виной тому, наверное, случай.
Когда я вспоминаю дни, проведенные мною в Париже
в компании закадычных друзей, там мы
разговаривали абсолютно другим языком.
Разговаривать я могу по-разному. Могу говорить
языком улицы, а, если хотите, могу обернуться
медоточивым златоустом. Ко Христову дню, говорят,
все сгодится.

Когда я пишу от руки, я более искренен.
Это потому, что я порываю со своим
"литературным" "я". В момент, когда я сажусь за
пишущую машинку, мои пальцы уже задействуют меня,
трансформируют, переводят в ранг писателя. Когда
я беру ручку, это чуть более обременительно, не
столь удобно, не столь естественно, ведь это
совсем другое рабочее средство. Приведу пример.
Пикассо часто говорил о себе, что, закончив
писать картину, если он находил в ней нечто милое
и очаровательное, он все замазывал, поскольку это
выражало уступчивость его натуры. А он стремился
к чему-то такому, кто исходит от его силы воли, с
чем он борется, что доставляет не просто
удовольствие. Естественно, на машинке я пишу
более литературно. Речь становится многословнее
и глаже. Тогда как написанное от руки рождается в
борьбе, и кажется, что материал исходит из
другого источника.

Беседуя с кем-нибудь лицом к лицу, я
стремлюсь говорить серьезно и искренне и вдруг
убеждаюсь, что лгу или

689

извращаю мысль, желая удовлетворить
сиюминутную прихоть. Мне кажется, я многое
понимаю и узнаю о себе. А чего тогда стыдиться?
Абсолютно честных людей нет. Все неоднозначно,
"обтекаемо", не делится просто на черное и
белое.

Если, описывая конкретный случай, я
пишу на машинке, а потом о том же пишу кому-то в
письме или рассказываю устно, в каждом случае
возникают разные версии. Что-то опускаешь или
выделяешь выборочно. Сейчас, сидя за пишущей
машинкой, я чувствую, что работаю с полной
отдачей. В разговоре могу до конца выразить свои
чувства, но с большей долей искренности.

Так или иначе, сознательно или
бессознательно, когда я пишу письмо от руки, то,
вероятно, приближаюсь к разговору. Поскольку
действительно хочу открыть свою душу. Но,
стремясь к откровенности, естественно, думаешь о
том, как что-то выразить, поведать другому,
обсудить с собеседником.

По поводу актерских качеств, присущих
писателю... Он накладывает грим на вещи и
одновременно смотрит в мир. Артистизм писателя
не нацелен определенно на публику, но он
понимает, что она ему внемлет. Совсем как
виртуозу-исполнителю на сцене. Я думаю, в этом
действительно есть что-то такое... С другой
стороны, когда пишешь письмо другу, пытаешься
быть искренним. Когда с кем-то беседуешь, здесь
всего понемногу. Это снова игра. В процессе
разговора могут возникнуть определенные мысли,
которые никогда бы меня не посетили, сиди я за
машинкой или сочиняй письмо.

Не думаю, что писатель чувствует себя
прекрасно, заново переживая в памяти прошлое. Мне
кажется, он радуется тому, что может перенести
это на бумагу. Именно способность воссоздать
прошлое, а не воспоминания о нем делают тебя
счастливым. Думаю, воспоминания вторичны. Во
всяком случае, для меня. Меня радует процесс
достиже-

690

ния. По крайней мере, так мне это
видится. Если вы думаете, что, наверное, я хочу,
чтобы мне так казалось, то с моей стороны это
бессознательное. Не сомневайтесь; и это вызывает
мурашки по телу.

Сначала я сопротивлялся. Утверждал,
что собираюсь писать правду, и да поможет мне Бог.
И считал, что пишу правду. И понял, что не могу.
Никто не способен запечатлеть абсолютную правду.
Это невозможно. Этому воспрепятствует ваше "я".
Мне кажется, правда — это нечто такое, что
проскальзывает сквозь пальцы. Ее не можешь
ухватить. Может быть, ты зацепишь ее в тишине,
когда бываешь наедине с самим собой, моментами, и
к тому же очень редкими. Думаю, мы сами себя
обманываем. Все мы. Мы никогда не живем лицом к
лицу с реальным представлением о себе.

Оглядываясь на самого себя, я не вижу одну
личность. Я вижу много личностей. Порой
обнаруживаю в себе определенную личность,
которая меня удивляет. Мы не всегда представляем
собой единую личность; не подвергаемся этой
удивительной эволюции по возрастающей. Это
зигзагообразный процесс, вверх и вниз — нет
такого замечательного образца поступательного
движения, которое можно было бы описать.

Когда я пишу о чем-то забавном, то не
останавливаюсь и не задумываюсь над тем, что
описываю нечто смешное. Я ничего не обдумываю
заранее. Просто записываю свои мысли, а если
оказывается смешно или грустно, не контролирую
этого. Я не задумываюсь над результатами, правда
не всегда. А, говоря о результате, порой пускаюсь
в описания, могу остановиться и задуматься над
эффектом. Могу сказать: "Вставить это, опустить
то, выбрать это". Поскольку так больше
впечатляет. Но не тогда, когда пишу о своих
чувствах. Они выступают такими, каковыми
являются. Если это смешно, значит смешно, если --
нет, значит — нет. Часто, пока я пишу, я смеюсь.
Смеюсь. Во всю мощь.

В молодости один день я ликовал, другой
— пребывал в депрессии. Позже, в зрелом возрасте,
жил более уравновешенно. Мне всегда нравилось
слово "приятие". Для меня это очень емкое слово.
Воспринимай жизнь такой, как она есть, наблюдай
за ней и принимай ее за то, что она собой
представляет, не предавайся иллюзиям и не
заблуждайся на ее счет. Когда я избавился от
своего "идеализма", осознал, что это --
серьезный шаг на пути к выздоровлению. В
"Гаргантюа и Пантагрюэле" Рабле на вратах
Телемской обители было начертано: "Fay ce que vouldras!"
— другими словами: "Делай что хочешь!" Святой

691

Августин выразил это иначе. Он сказал:
"Люби Бога и делай, что хочешь". Как это
прекрасно! Это означает, что важна душа, Святой
Дух, — не нравственность, но этика. Тот, у кого в
теле здоровый дух, не совершит дурного поступка.
Тогда, поступая как хочется, человек может
доставить лишь счастье — себе и своему ближнему.

Думаю, о сексуальных отношениях я
писал потому, что они составляли столь
значительную часть моей жизни. Секс всегда был в
ней чем-то доминирующим. Честно говоря, о своих
истинных возлюбленных я почти не писал. О
некоторых из них — тех, кого я по-настоящему
любил, — вообще не упоминал в своих книгах. Я лишь
старался охватить определенный период времени --
в семь-восемь лет — с одной женщиной Джун, а в
книгах — Моной. А потом — импульсивно
маневрировал во всех направлениях. Но главная
моя цель заключалась в том, чтобы рассказать о
моей жизни с ней.

Как ни странно, литература
порнографического характера меня не
стимулирует. Она вообще меня не очень впечатляет.
Фактически, я бы сказал, она мне неинтересна.
Правда, я прочитал не слишком много известных в
этой области классиков: не знаю почему; меня на
них не тянуло. Я предпочитаю роль пассивного наблюдателя.
Картины, фотографии мне крайне интересны. Они
меня возбуждают. Но описание секса в книгах --
нет, не настолько сильно. Разве что пером
великого писателя.

Недавно мы беседовали с несколькими
молодыми японками. Они сказали, что им
омерзительно то, что называют "голубыми"
фильмами. Жуткая гадость. Я не согласился. Хочу
сказать, что для любого человека
противоестественно отводить глаза в сторону,
какими бы отвратительными ни были эти фильмы.
Есть половой член и есть влагалище, они входят
один в другое, и это возбуждает! Отвернуться не
можешь. Не можешь, если сам являешься обладателем
полового члена или влагалища.

Я читал великих писателей — таких, как
Казанова, Рабле, Боккаччо, Петроний Арбитр, автор
"Сатирикона", всеми ими наслаждался в
молодости, но не думаю, что сегодня моя реакция
была бы такой же. Но тогда, конечно, они
возбуждали у меня энтузиазм.

Недавно я прочел книгу "Моя тайная
жизнь". Ее порекомендовал мне добрых двадцать
лет назад наш, тогда непризнанный, критик. Он
сказал: "Из всех прочитанных мною книг этого
жанра эта — самая значительная". Можно быть
уверенным, что автор этой книги действительно
обожал секс. Он любил женщин исключительно в
сексу-

692

альном плане. Каких только женщин,
кажется, у него не было. Право же на это были
направлены все его помыслы. Он мог свободно
распоряжаться деньгами, временем, и знаете,
читать его — одно удовольствие, поскольку это
чистый секс и ничего больше. Никаких
литературных изысков. Совсем никаких. Просто
бесконечный перечень половых актов. Поначалу мне
показалось это интересным, но, прочитав две-три
сотни страниц, я заскучал.

Обо мне говорят, что я снабжаю текст
сочными эпизодами просто, чтобы возбудить
интерес читателя. Это неправда. Знатоки
утверждают: "Он хороший писатель, но почему он
писал подобные вещи? Он делал это ради денег". Я
имею в виду те ранние книги, где я подробно
излагал события своей юности. Но моя ежедневная
жизнь бь1ла полна событий предосудительного или
сомнительного характера. Она была ими
перенасыщена, и, тем не менее, я полагаю, моя жизнь
не напоминала жизнь большинства мужчин. Секс для
меня не являлся каждодневным занятием. Придавая
значение женскому естеству, я всегда был предан
самой женщине. Самым интересным для меня была
женщина. Разумеется, важно было и естество, но, за
редким исключением, все упиралось не в него.
Когда мужчины относятся к женщине только как к
самке или, точнее, ни к чему, кроме самки, это тоже
существенно. Но меня всегда больше интересовала
женщина, вся женщина. Более того, меня всегда
интересовало, что у нее на душе. О чем она думает?
Что у нее за мысли, над которыми я бьюсь? Пойди-ка
разберись! Вникни! Поскольку отчасти во мне
говорит любопытство детектива. Думаю, не стань я
писателем, я мог бы сделать блестящую карьеру
сыщика.

Но, возвращаясь к этим
предосудительным пассажам моих книг, я добавил
бы, что отчасти во мне бессознательно срабатывал
артистизм. Дело не только в этом; могу привести
вам другое объяснение этих эпизодов. Одно
обстоятельство ведет у меня к другому и очень
часто — к чему-то крайне противоположному. Мои
мысли не выстраиваются в прямую линию. Я разбиваю
то, что думаю.

693

Раздумываю во многих различных
направлениях. Когда мне в голову приходит
какая-то мысль, я сразу прокручиваю ее во многих
направлениях и не знаю, с чем согласиться. Вот
почему в моих книгах часто творится такой хаос. Я
взрываюсь, вот в чем дело.

Другое обстоятельство. Писателю
необходимо научиться вовремя ставить последнюю
точку, когда пишешь слово "конец". Я мог
продолжать бесконечно. Иногда просто резко
обрывая повествование.

Вести записные книжки я начал еще во
времена своей юности, в Париже. По-моему, в те дни
я всегда носил одну с собой. Я напоминал
въедливого репортера. Так добросовестно все
записывал, что вы бы решили, что я сотрудничаю в
большой, респектабельной газете. Я все принимал к
сведению. Хранил ресторанные меню, театральные
программки, все. Уйму таких вещей вклеивал в
записные книжки, чего там только нет. Сейчас я не
очень часто пользуюсь своими записями, но
получаю удовольствие, пополняя ими свои
блокноты. Они меня воодушевляют. Часто сижу и
переписываю свои записные книжки, а потом
полностью их игнорирую. Но это для меня некий
старт. И то же самое — со словами. Я влюбляюсь в
определенные слова, а потом записываю их на
большой лист оберточной бумаги.

И только узнав о том, что мне предстоит
уехать из Парижа в Грецию и что, возможно, я
никогда туда не вернусь, я решил переплести свои
записные книжки. У меня их гораздо больше, чем
хранится в библиотеке. Некоторые из них я
раздарил. Написал семь книг от руки, целых семь, и
раздарил их друзьям. Единственной, которую
когда-либо напечатали, была небольшая книжка о
Хансе Райхле — "Порядок и хаос в понимании Ханса
Райхля". Было бы замечательно когда-нибудь
увидеть изданными и остальные книги, хотя я и не
намеревался их обнародовать.

Все книги, написанные мною для друзей,
я писал от руки. Обычно я все печатаю на машинке,
за исключением писем. Когда пишу от руки, у меня
создается впечатление, что я более искренен, не
столь литературен. За пишущей машинкой у меня все
получается слишком гладко. Это напоминает
проигрывание фортепьянных гамм. Моими мыслями
каким-то образом управляют пальцы.

Я надеюсь вести более размеренную
жизнь. Чего бы мне хотелось, так это жить
спокойно, мирно и работать. Мечтаю, чтобы обо мне
забыли, хочу больше находиться в тишине. У меня
нет потребности в рекламе. Она меня травмирует.

694

Кажется, за всю жизнь я никогда не
выбирал себе места для жилья. Меня просто
заносило туда волей судеб. Не выбирал я и Биг Сур,
штат Калифорния, хотя это единственное место в
Америке, которое я мог назвать своим домом.

В июне 1939 года я уехал из Франции в
Грецию. Когда я был в Греции, началась война.
Американский консул приказал мне вернуться в
Нью-Йорк. Именно там я написал книгу
"Маруссийский колосс". Я вложил в нее всю свою
душу. В Греции я прожил приблизительно
восемь-десять месяцев и убедился, что это
подлинный рай. Я всегда считал, что только
Франция — моя страна. Пытался даже принять
французское гражданство. В то время это стоило
определенных денег, а мне никогда не удавалось
наскрести необходимую сумму. Если бы удалось, я,
безусловно, стал бы гражданином Франции.

Во всяком случае, попав в Грецию, я
открыл для себя абсолютно новый мир. Главным
образом то был мир природы и древних святынь.
Никогда прежде мне не доводилось бывать .в таких
местах, где бы я ощущал, что это святыня.
Настолько ошеломляющим было впечатление. С
первого взгляда понимаешь, что здесь происходили
события беспредельной значимости. А потом — этот
свет, невероятный свет греческого неба! Никогда и
нигде не видел я ничего подобного.

Я приехал в Грецию по приглашению
Лоренса Даррелла. Он побывал в Париже вскоре
после прочтения "Тропика Рака". Написал мне
дружеское письмо и между нами завязалась
переписка. Потом, где-то через год, он неожиданно
приезжает с молодой женой. Он уже прожил какое-то
время в Греции. У него был дом на острове Корфу, и
он принялся убеждать меня поехать с ним. Однако
туда я выбрался лишь через несколько лет, и то
перед войной. Я

695

и не подозревал, что она начнется.
Думал устроить себе годовой отпуск, а потом
вернуться во Францию. Если бы не война, я остался
бы в Греции навсегда. Она меня устраивала на все
сто...

Итак, вспыхнула война, и американский
консул в Афинах — кстати, довольно известный
писатель, — взял мой паспорт, проставил в нем
жирный крест и сказал, что я должен вернуться
туда, откуда приехал. Естественно, мне не
хотелось возвращаться в Америку, особенно в
Нью-Йорк. Я спросил его, могу ли я уехать в Южную
Америку или Китай, куда угодно, только не в
Америку... "Нет!". Пришлось мне вернуться в
Нью-Йорк. Это чуть не разбило мне сердце. Я не
хотел этого делать, я покончил с Америкой. Но как
удивительно складывается судьба! Спустя два года
я оказался в Биг Суре — другом величественном
месте, в некотором отношении выгодно
отличавшемся от Греции, моей Греции. Я прожил
там, в Биг Суре, семнадцать лет. А с другой
стороны, что это было за место? Горы, небо, море --
лишь группка людей. Удивительное ощущение
уединенности.

Какое-то время я жил холостяком.

Едва обосновавшись в Биг Суре, я
получил известие, что мать при смерти, так что я
поспешил в Нью-Йорк, но мать не умерла, тогда не
умерла.

Пока я был в Нью-Йорке, я познакомился с
девушкой, выпускницей колледжа "Брин-Мор"; она
намеревалась поступать в Иельский университет --
изучать историю или, скорее, философию истории.
Ее звали Джанина Марта Лепская. Она стала матерью
моих детей. Тони и Вэл. Но когда я с ней
встретился, ей было двадцать. Я увез ее с собой
после того, как мы поженились в ратуше Денвера.

696

Я писал и рисовал, а она готовила еду --
в печке! Я прогостил у нее два месяца, а то и
дольше. Потом она забеспокоилась, что я могу
остаться под ее крылышком навсегда! У меня не
было ни гроша за душой. Я был буквально нищий. Она
помогла мне найти жилье, хижину, принадлежащую
тогдашнему мэру Кармела Кейту Эвансу. Он
предложил мне снять хижину за 10 долларов в месяц.
Если мне нечем платить, по его словам, я могу жить
в ней бесплатно. Год я прожил в его хибаре на
Партингтон-ридж.

Как раз в то время я уехал в Нью-Йорк
повидать мать и вернулся назад с женой.
Приблизительно через год родилась моя дочь,
Валентина. Затем вернулся с войны мэр, и мне
пришлось убраться из его хижины. Мы переехали в
лачугу на Андерсон-Крик, прямо на скале. Большак,
проходящий через Биг Сур, строила колония
заключенных. Мы заняли одну из их лачуг за 7
долларов в месяц. Там мы провели второй год
совместной жизни.

Тогда я встретил удивительную женщину
Джин Уортон, о которой писал в книге "Биг Сур и
апельсины Иеронима Босха". Она нас осчастливила.
Она владела домом, который сейчас принадлежит
мне. Однажды она сказала: "Знаете, этот дом на
самом деле подходит вам больше. Почему бы вам его
не купить?" Я спросил: "На что? Ведь у меня нет
денег". Она ответила: "Если вы хотите купить
этот дом, я вам его продам. Выплачивать можете по
мере того, как появятся деньги. Меня это не
беспокоит". Я согласился и через два месяца
неожиданно получил первый крупный чек из
Франции. Сразу же выплатил полную сумму и добавил
1000 долларов сверх того.

Двое детей стали для меня счастьем. Они
родились не дома — мы жили без удобств. В Биг Суре
не было врача, а поблизости — ни одного телефона.
С момента их рождения я стал очень счастливым
человеком.

Когда мои дети были малышами, я часто
вставал ночью их покормить. Более того, даже
менял им пеленки. В те времена у меня не было
машины; я запихивал грязные пеленки в мешок,
большой бельевой мешок, и шел за шесть миль к
горячим источникам (теперь они в Эсалене), стирал
их в горячем ключе, потом тащил домой! Шесть миль!
Это единственный факт, запомнившийся мне,
когда дети пребывали в младенческом возрасте.

Какое-то время, после ухода жены, я жил
с детьми один. Для мужчины это самая тяжелая
задача — ухаживать за малышами в возрасте от
трех до пяти лет, полными кипучей энергии, и
сидеть с ними в четырех стенах, особенно во время
дождя. Зимой, когда шли дожди, мы жили как на
необитаемом острове. Я их кормил, переодевал,

697

мыл, рассказывал сказки. Я ничего не
писал. Не мог. Каждый день к полудню валился с ног
от усталости! Предлагал: "Давайте вздремнем". Мы
укладывались в постель, все втроем, а потом они
начинали ползать, визжать, бороться друг с
другом. В конечном счете я вынужден был попросить
жену забрать детей к себе. Я их настолько любил,
что не мог справиться с ситуацией. Это было нечто
такое, чего я никогда не забуду. Думаю, это
испытание усилило мое уважение к женщинам. Я
понял, какую огромную работу выполняют женщины,
замужние женщины, готовя еду, стирая, убираясь,
ухаживая за детьми и все такое. Это не дано понять
ни одному мужчине, да он с этим и не справится,
даже если сам привык к тяжелому труду.

Дети были довольно близки друг к другу
по возрасту, с разницей в два с половиной года.
Они все время дрались, как заклятые враги.
Сегодня они, конечно, закадычные друзья.

Когда Вэл начала ходить, примерно в
трехлетнем возрасте, я каждый день брал ее в лес и
мы долго гуляли вдоль узкого ручья. Я обращал ее
внимание на птиц, деревья, листья, скалы,
рассказывал сказки. Потом сажал ее себе на
закорки. Никогда не забуду, как мы выучили с ней
первую песенку. Это была "Янки-Дудль". Какое
удовольствие гулять и насвистывать с этой
крошкой на закорках. Всякий, у кого нет детей, не
знает, что такое жизнь. Безусловно, они были для
меня огромным счастьем.

И в то же время у меня начались ужасные
разногласия с женой. Мы оказались в высшей
степени невезучей парой. В крошечной студии, где
я работал, было огромное окно. Дети часто
приходили и стучали в окно. "Ты можешь выйти?
Можешь выйти и поиграть с нами?" Жена запрещала
им отрывать меня от работы. Она их наказывала,
если они это делали, но я приветствовал эти
перерывы. "Разумеется, чем вы хотите заняться?
Поиграть в мяч? Погулять? " — спрашивал я. Думаю,
это были самые счастливые дни в моей жизни. Самый
интересный для меня возраст у детей с пяти до
восьми лет. Даже когда они были поменьше, это все
равно было забавно. Только не младенцами. Они
должны научиться ходить и хоть что-то говорить.
Как-то вечером, за ужином, я начал рассказывать
сказку, у которой не было конца. Каждую ночь они
говорили: "Расскажи, что было дальше". И я тут же,
не думая, продолжал свой рассказ. Фантастика. Они
были очарованы, слушая этот ежедневный сериал. Я
совсем не думал. У меня не было на это времени.
Сказка просто лилась из меня. Я придумал 'двух
неправдоподобных героев, связал их вместе,
заставил их совершать сверхъестественные, не-

698

сусветные поступки. Самое главное --
действовать! Интересно, что сам я никогда не знал,
что будет дальше.

А дальше — дальше последовал развод.
Как и принято, миновали семь лет, и брак распался.
Лепская от меня ушла.

699

к типу "настоящих мужчин", и меня
всегда влечет к женщинам с сильным характером. Я
это заметил. Борьба с ними сводится к борьбе умов.
К тому же я убедился, что меня интригуют женщины
ускользающие, которые лгут, разыгрывают сцены,
сбивают с толку, все время держат в напряжении.
По-видимому, мне это доставляет удовольствие!

Впрочем, я считал, что они сильно
отличаются друг от друга и по складу ума, и по
физическим данным, хотя должен сказать, что, в
сущности, все любимые мною женщины были красивы.
Большинство моих друзей с этим согласны. Они были
сексуальны. Конечно, это важно, но я никогда не
ставил это во главу угла. Меня интересует
характер женщины, ее индивидуальность, можно
сказать, душа. Трудно поверить, но душа женщины --
то, что больше всего меня озадачивает.

Мужчины всегда твердят: "Женщины,
которых я выбираю". А я утверждаю, что это они нас
выбирают. Здесь нет моей заслуги. Разумеется, я
ухаживаю за ними, всячески стараюсь понравиться
и все такое, но я не могу сказать: "О, эта телка
будет моей. Это мой тип, и я собираюсь ее
поиметь". Далеко не так просто.

Многие мужчины рассматривают
взаимоотношения с женщиной с точки зрения секса.
Мне же интересна именно мысль о сексе. Меня
заинтриговывает все, все, связанное с областью
секса. Конечно, у меня богатое воображение. Я могу
удивляться и озадачиваться тем, как это делается
там и сям, везде, какими разнообразными способами
и т.д. Но секс — отнюдь не императив. С таким же
успехом я могу обойтись без него.

Я действительно считаю, что женщинам
трудно со мною жить. И, тем не менее, знаете, мне
кажется, что я — самый легкий человек на свете.
Но, видимо, во мне есть что-то деспотическое. И,
вероятно, критический подход ко всему на свете
усугубляется, когда рядом со мной кто-то
обитает-- неважно, мужчина или женщина. Я склонен
изображать все в карикатурном виде. Быстро
нахожу чьи-то слабые струнки, чьи-то недостатки и
эксплуатирую их. Ничего не могу с этим поделать.

Вот какой я человек. Сначала водружаю
женщин на пьедестал, идеализирую их, а потом их же
изничтожаю. Не знаю, насколько правдиво звучат
мои слова, но, по-видимому, они действительно
срабатывают таким образом. И, тем не менее, со
всеми — кроме одной женщины — мы остаемся
друзьями, добрыми друзьями. Они мне пишут и
уверяют, что по-прежнему меня любят и т.д. Как вы
это

700

объясните? Они любят меня таким, каков
я есть, но жить со мной не могут.

Где бы я ни оказывался, я всегда
работаю без особых усилий, наверное, потому, что
пишу лишь тогда, когда чувствую к этому тягу. Я
никогда себя не заставлял. Писал каждый день,
всегда на свежую голову. Я себя дисциплинировал.
Пока я жил в Биг Суре, рано ложился спать. Там не
было ни телевидения, ни радио, ничего. В 21.00 я был в
постели и просыпался на рассвете. Наблюдал за
восходом солнца. После завтрака шел прямо в свой
рабочий кабинет и писал до полудня. Потом ложился
поспать, а после этого, если чувствовал в себе
силы, рисовал. И вместе с тем старался выкроить
время, чтобы поиграть с детьми и погулять в
одиночестве по холмам или в лесу.

701

Сур — Говард Уэлч, мусорщик. Он был
очарователен. Приехал из Миссури. Однажды он
неожиданно объявился и выразил желание
примкнуть к общине Биг Сура. Он заявил: "Не знаю,
что я умею делать. У меня нет никаких талантов, но
я готов делать что угодно". Таким образом,
поначалу он рыл канавы, мыл посуду, чинил
водопровод, брался за любую случайную работу. А
как-то раз обнаружил, что нам не хватает именно
мусорщика. Нам запрещалось выбрасывать мусор и
отбросы в океан. Мы были обязаны перевозить его в
Монтерей, за сорок миль! Итак, Говард купил себе
несколько огромных бочек и грузовик (кто-то его
субсидировал) и каждую неделю собирал наш мусор,
взимая за свои труды умеренную плату. Так
зарабатывал на жизнь и отнюдь не бедствовал. Он
тоже никогда и нигде по-настоящему не учился, но
слушать его было одно удовольствие. Подбирал
всякий хлам, притаскивал его к себе во двор,
сваливал в кучу, копался в ней, сортировал и
находил удивительные вещи, выброшенные людьми на
помойку. Его дом заполонен этими находками --
кроватями, стульями, клетками для птиц, всем. Хочу
заметить, что этот человек преуспел в жизни. Не в
материальном отношении, а в выражении своей
духовности. Этот человек — счастливец. Сейчас он
пишет, чертит, рисует и всему научился
самостоятельно. Он не знает грамматики, даже
неправильно произносит слова, но пишет! Я говорю
ему: "Говард, это замечательно. Не переживай,
если ничего не напечатают. Тебе нравится писать?
Тогда продолжай". Он ответил: "Генри, ты --
единственный, кто направил меня на верный путь".
Под этим он подразумевал: заниматься тем, что
тебе нравится и ничем другим. Может быть, мусором
распоряжается Бог.

Там жил еще один человек — не помню,
упоминал ли я о нем, — с ним я познакомился сразу,
как прибыл на Партингтон-ридж. Тогда мы с ним были
единственными горными жителями. Он жил на
вершине горы. А я — на высоте тысяча футов. Его
звали Хайме Ди Анхело, его отец был испанским
послом во Франции. Хайме сбежал из Парижа в
Америку 19-летним юнцом, чтобы вести жизнь ковбоя.
И он им стал. Потом жил с индейцами и заделался
шаманом. Он учился в университете Джонса
Хопкинса — сначала на антрополога, а позже на
врача. Бегло говорил на нескольких языках.
Сколотил себе хижину на самом гребне горы. Перед
приездом в Биг Сур жил в Сан-Франциско на широкую
ногу. В Биг Суре полностью переменил образ жизни.
Жил дикарем, иногда бродил по округе абсолютно
голый. Много ездил верхом, часто нагишом. В центре
построенного им бетонного дома стояла огромная
коло-

702

да для рубки мяса. В нескольких футах
от нее — стол, заваленный иностранными
словарями. Он написал книгу о происхождении
разговорной речи, которую так и не опубликовали,
поскольку она была слишком неортодоксальной.
Добывал себе пропитание охотой и готовил на
костре. Он проделал дыру в крыше, чтобы через нее
выходил дым. Его постигла трагическая смерть.

Я никогда не претендую на роль умельца
в том деле, какое не могу делать хорошо. Все
плотницкие работы брали на себя мои друзья. Я не
могу прямо вбить гвоздь. У меня вообще
отсутствуют способности к плотницкому делу. Мне
всю жизнь везло на друзей; если я не умею что-то
делать, то мне с радостью помогают в этом друзья.

Хотя я ничего не строил, безусловно,
хватало другой работы, чтобы участок не зарастал
кустарниками. Приходилось расчищать землю от
зарослей. Не забывайте, когда я впервые приехал
туда, в этих местах были буквально джунгли.
Чудовищный дубняк по высоте доходил до потолка
комнаты и его корни занимали площадь около
половины акра, то есть большую часть участка. С
помощью друга мне в основном удалось их
выкорчевать. Примерно через год я принялся
перекапывать весь участок размером в акр. Копал
глубокие траншеи, как во время первой мировой
войны, чтобы добраться до корней проклятого
дубняка. Это была бесполезная работа, поскольку,
по-видимому, их корни бесконечны. Я постоянно вел
с ними борьбу. Даже когда спускался за почтой, у
меня в руке была палка и я крошил вокруг себя
заросли. Это был единственный спо-

703

704

эти места навсегда. Кроме того, я
больше не выдержал бы этой жизни физически.
Подъемы и спуски с холма — слишком большая
нагрузка для моего артритного бедра. Но как
чудесно было в Биг Суре, когда я побывал там в
прошлом декабре: и дождь, и все вокруг. Боже, в ту
минуту, когда я туда приехал, я спросил себя, как я
мог покинуть эти места. Бодрящий воздух,
бесконечная линия горизонта. Находясь на своей
веранде, выходившей на безбрежный океан, я всегда
думал о Китае, до которого — тысячи миль, и о
рождении нового общества, возможно, общества
мирного созидательного труда.

Полагаю, вы не представляете себе, как
я начал заниматься живописью. У меня был друг
детства, с которым мы продружили всю жизнь, пока
он не умер — несколько лет назад. Мы были знакомы
с десяти лет. Разница между нами состояла в том,
что в десять лет он уже был талантливым
художником. Учитель говорил: "Эмиль, иди к доске
и нарисуй нам что-нибудь", и он шел и рисовал. К
сожалению, в юности мой друг превратил свой
талант в источник дохода. Надо было содержать
мать, отца, сестру и брата. Он так никогда и не
стал великим художником, но остался тонким
ценителем искусства. Мы ночи напролет
просиживали с ним, разглядывая книги по
искусству, изучая

705

репродукции, обсуждая школы, периоды,
технику. Это был очень важный период в моей жизни.
Я еще ничего не нарисовал. Считал себя в этой
области бездарью.

Положение изменилось, когда я увидел
альбом акварелей Георга Гроша. На обложке этого
альбома ("Ессе Ното") — портрет мужчины. Как-то
ночью, не знаю, что на меня нашло, я скопировал
этот портрет и получилось очень неплохо.
"Ей-богу, может быть, я умею рисовать красками",
— сказал я. Вот так я и начал.

В дни юности, когда я впервые взялся за
кисть, происходило довольно много событий. Я был
тогда отчаянно беден. Все, что я мог сделать,
чтобы развлечься, это добыть бумагу — любую
бумагу, оберточную, для завертывания мяса,
удивительным образом подходящую для
определенных занятий, — и рисовать.

Но не надо забывать о моем друге Эмиле,
столь замечательно подковавшем меня, привившем
мне художественный вкус и благоговение перед
искусством. Эмиль Шнеллок из Бруклина. Он был
талантлив, но не состоялся как художник. Он стал
преподавателем в женском художественном
колледже. Должен сказать, что учителем он был
превосходным.

Впоследствии я работал с несколькими
художниками, моими друзьями, — Эйбом Раттнером,
Хилаиром Хайлером, Хансом Райхлем. Я сказал им,
что хочу лучше узнать технические приемы. После
двух-трех занятий они ответили: "Ну хватит,
Генри. Не старайся научиться. Лучше обойдись без
этого". Сообща они отговаривали меня, но в мягкой
форме. Они имели в виду, что не хотят убивать те
крохи таланта, которые во мне были. К тому же они
поняли, насколько я бездарный ученик. И были
правы.

Из живописцев я больше других чтил
Ханса Райхля — немецкого художника,
эмигрировавшего в Париж. Его картины нравились
мне даже больше, чем работы Пауля Клее. Пауль Клее
и Джон Марин — два мастера акварели, к которым я
хотел бы когда-то приблизиться в своей работе, но
мне это не удается. И если говорить о том, кто
повлиял на меня, то, несомненно, на первое место я
поставил бы их и Райхля. Но еще до них, задолго до
того, как я о них услышал, это были японские
мастера. Они и сегодня остаются моими любимыми
художниками и кумирами. Я имею в виду таких
живописцев, как Утамаро, Харосиге и Хокусаи. Мне
никогда не надоедает смотреть на их картины.

Мне говорят: "В этой работе вы
изменили свою манеру". На это я отвечаю, что они
не понимают, о чем говорят. Как вы помните, к этому
времени я нарисовал

706

3000 акварелей; я прекрасно помню все
свои работы и просто не понимаю, что люди хотят
сказать подобными высказываниями. Безусловно,
стиль моего письма меняется. Я и сам меняюсь изо
дня в день, но это не те радикальные перемены, как,
например, у Пикассо, поскольку у меня отсутствует
его дарование.

Порой мне бывает жалко Пикассо, хотя я
и знаю, что он один из великих, поистине великих
людей в таком обществе, как наше. Но я жалею его за
то, что он — раб или жертва своих творений, своего
рода невольник своей музы. Говорят, он чувствует
себя несчастным, если не работает. Он, так
сказать, не может наслаждаться жизнью, не
работая. Но я должен отметить одно
обстоятельство. Мне кажется, все его
высказывания — кладезь мудрости, они звучат
образно и остроумно. Его можно спросить о чем
угодно, даже о том, в чем он ничего не смыслит, и
получишь удивительный ответ. Его ум постоянно
работает, и это не тот ум, что повторяет без конца:
"Я знаю, я это изучал, я к этому готовился". Нет,
это ум острый, неожиданный, спонтанный.
Понимаете, я думаю, в мире очень немного
настоящих мыслителей, ведь по сути все мы --
лунатики; мы не думаем, мы просто реагируем.
Говорим то, что слышали, повторяем то, что
заимствовали у других. У нас нет собственного
мнения. А суждения Пикассо оригинальны, и даже
если они сумасшедшие, абсурдные, перевернутые
вверх дном, по-моему, они исполнены величайшего
смысла.

А сейчас мне вспоминается другой факт,
касающийся моей любви к китайской мудрости. Ведь
для китайца все эти размышления и муки
творчества — просто забава. Он не придает им
первостепенного значения. Возможно, это и самая
захватывающая игра, но всего лишь развлечение.
Живопись — для меня развлечение. Я знаю одно: я
хочу рисовать; на самом деле больше ни о чем я не
думаю. Мне нравится ощущать в своей руке кисть. Но
что это такое, отчего я занимаюсь живописью, что
происходит, я никогда не узнаю.

Иногда я смотрю на открытку или
рекламу и завожусь: "Как хотелось бы нарисовать
нечто подобное", — говорю я себе. Цветные
открытки на самом деле вызывают у меня интерес.
Ставлю открытку перед собой и говорю себе, что
собираюсь ее скопировать. Это может быть пейзаж:
гавань с лодками и здания; конечно же,
нарисов...

Страницы

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5