Юкио Мисима. Мой друг Гитлер
страница №2
...огда я по вашему предложению сделался акробатом и, спрятавшись набалконе, подслушивал ваш разговор, мне казалось, будто я присутствую на
спектакле, а задача актеров - вернуть мне молодость. Поразительно, какую
торжественность и романтичность событию придает подслушивание и
подсматривание.
ГИТЛЕР. Вы, кажется, хотите сказать, что наш с Эрнстом разговор был
чистым притворством и балаганом?
КРУПП. О нет, вы, господин рейхсканцлер, были сама искренность. А уж
старина Рем по части искренности даже брал через край. Его возвышенность и
благородство чувств были уже даже не совсем приличны.
ГИТЛЕР. Я хотел, чтобы вы, господин Крупп, видели это собственными
глазами. Вы ведь человек скептический, надо было показать вам, что в
политике есть место и искренности, - когда нет рядом посторонних. Рем был
не намерен уступать, но в результате пошел-таки на компромисс.
Удовлетворит ли это военных?.. Я, честно говоря, не очень-то в это верю.
То есть совсем не верю... Хотелось бы, конечно, надеяться.
КРУПП. Ах, а как мне хотелось бы! Однако я человек старый, жить мне
осталось недолго - я не могу позволить себе тешиться пустыми надеждами. Но
скажите мне, Адольф, отчего это, когда Рем жизнерадостно уволакивал отсюда
стол, вы провожали его таким неописуемо мрачным взглядом? Вы будто разом
постарели на десять лет.
ГИТЛЕР (вздрогнув). Не слишком ли вы самоуверенны, господин
физиономист?
КРУПП. А что касается надежды, то ее в меня вселило не ваше воркование,
а тот самый мрачный взгляд. Я достаточно ясно выражаюсь?
ГИТЛЕР. Господин Крупп!
КРУПП. Вот такие дела, Адольф. Приближается буря. Ее не избежать.
Вершины гор уже окутаны густым туманом, горные пастбища потемнели. Бедные
овечки беспокоятся, блеют: "Бе-е-е, бе-е-е". Овчарки возбужденно лают,
гонят стадо в загон... А в это время вы... Как бы это сказать... Вы
ощущаете себя не той мощной бурей, а всего лишь лихорадочно мечущейся
овчаркой. Отсюда и компромисс с Ремом. С этой овцой.
ГИТЛЕР. Это Рем-то овца? Слышал бы он...
КРУПП. Ну, пусть не овца. Но сознание у него овечье, стадное. Или я не
прав? И когда вы смотрели Рему вслед, ваше потемневшее лицо напоминало не
овечью и даже не овчарочью морду - это была сама буря, ну а если и не
буря, то, во всяком случае, первое ее дуновение, черное и обжигающее.
Предвестие бури, которая вот-вот окрасит горные пики лиловым сиянием
молний, заставит затрепетать от громовых ударов весь мир, а живую
человеческую душу мгновенным электрическим разрядом обратит в кучку пепла.
Неужто вы сами этого не ощутили?
ГИТЛЕР. Я ощутил страх. Смятение. Глубокую грусть. Вот и все.
КРУПП. Что ж, человеку не следует стыдиться естественных человеческих
чувств, даже если этот человек - рейхсканцлер. Но когда диапазон обычных
человеческих чувств беспредельно увеличивается, они вырастают до размеров
природного явления и становятся самим Провидением. Если вы вспомните
историю, то увидите, что людей, которым удалось этого достичь, можно
пересчитать по пальцам.
ГИТЛЕР. Вы говорите об истории человечества?
КРУПП. Да, поскольку об истории богов мне ничего не известно. Зато я
разбираюсь в железе. И должен сказать вам, Адольф, что на моих заводах
метаморфоза, о которой я говорю, свершается каждый день и каждую ночь.
Пройдя сквозь огненную бурю в три тысячи градусов по Фаренгейту, железная
руда превращается в чугун. В нечто качественно новое.
ГИТЛЕР. Я подумаю над вашими словами, господин Крупп.
Они уходят со сцены. Некоторое время спустя с противоположной стороны
быстро, словно убегая от кого-то, на сцену выходит РЕМ. Следом за ним
появляется ШТРАССЕР.
РЕМ. Ну что вы ко мне прилипли?! По-моему, я ясно дал понять, что не
желаю с вами разговаривать.
ШТРАССЕР. Это я понял. Да и не я один. Все знают, что мы друг с другом
не разговариваем. Рем - правый, Штрассер - левый, они - кошка с собакой и
все такое. Если Рем со Штрассером встречаются на людях, то воротят рожу
друг от друга. Сторонятся один другого, будто заразы боятся... Все эти
разговоры мне известны, так что можете не утруждаться. Но именно поэтому -
да, именно поэтому - нам непременно нужно потолковать.
РЕМ. Вы опоздали на завтрак к рейхсканцлеру. Он уже удалился в рабочий
кабинет. Неплохо бы извиниться, а?
ШТРАССЕР. Бросьте, РЕМ. Сейчас не до дворцовых реверансов.
РЕМ. Ну и черт с вами, поступайте как знаете.
ШТРАССЕР. Да, я буду поступать как знаю. (Садится в кресло.)
Присядьте-ка.
РЕМ. Я тоже знаю, как мне поступить. (Во время последующего диалога
раздраженно прохаживается взад-вперед.)
ШТРАССЕР (смеется). Вы как дитя малое... Будет вам брюзжать. Ведь вы
недовольны рейхсканцлером. Вам не нравится, как он ведет себя в последнее
время.
РЕМ. Фу-ты ну-ты, все мои мысли и чувства видит как на ладони. Да мы с
Адольфом старые товарищи! А вы, хоть и давно в партии, но его другом
никогда не были.
ШТРАССЕР. Но сейчас вы в нем разочаровались. Что, не так?
РЕМ. Да с чего вы взяли?
ШТРАССЕР. А с того. И я в нем был разочарован. Он очень, очень мне не
нравился. Гитлер-рейхсканцлер - Гитлер, ходящий на задних лапках перед
дряхлыми драконами с облезшей чешуей, мне был просто противен... Но теперь
я начинаю думать иначе. После моего вчерашнего с ним разговора моя позиция
изменилась. Нет, я больше не возмущен Гитлером и не разочарован в нем.
Гитлер - молодчина!
РЕМ (с некоторым интересом). И поэтому вы не соизволили явиться на
завтрак?
ШТРАССЕР. Нет, не пришел я по другой причине. Подумал, придешь - не дай
Бог, еще отравы подсыплет.
РЕМ. Что за шутки! (Незаметно для себя втягивается в разговор.) Значит,
Гитлер - молодчина? Это что, чисто по-человечески или исходя из нынешней
ситуации?
ШТРАССЕР. А по-всякому. Гитлер сейчас вступил в период, подобного
которому не бывало прежде. Новый период нуждается в новой тактике. Требуем
мы ее от Гитлера или не требуем - он все равно и сам вынужден к ней
прибегать, и чем дальше, тем больше. Я не хочу сказать, что Гитлер
действует безупречно, но, во всяком случае, он чувствует ситуацию лучше,
чем кто бы то ни было. Вот почему он - молодчина.
РЕМ. Вы прямо соловьем заливаетесь про этот ваш "новый период". Такой
великий революционер расхваливает эпоху всеобщей сумятицы и безверия.
ШТРАССЕР. Революция - все, кончилась.
РЕМ. Я-то это знаю, господин Штрассер. Именно поэтому мы хотим...
ШТРАССЕР. Знаю-знаю. Сегодня вы не призываете к новой революции. Ведь
вы согласились на мирную передышку.
РЕМ. Откуда вы...?!
ШТРАССЕР. И так ясно. Не бойтесь, я вашу беседу под дверью не
подслушивал. У такого опытного политического волка слух исключительно
тонкий: я и издалека все слышу... Все решается сейчас. Вы ведь согласны,
что революция окончена?
Рем (нехотя). Ну, окончена.
ШТРАССЕР. Итак, революции больше нет. Вы стали министром, Гитлер стал
рейхсканцлером, а я - я удалился от дел. Каждый занял определенную
позицию. Предпосылки такого расклада имелись и прежде... Просто
поразительно - никто ни сном ни духом не ожидал, что революция вдруг
возьмет и кончится. (С балкона доносится воркование голубей.) Голубки
воркуют... Я проходил по коридору, смотрю - стол стоит, неубранный после
завтрака. Дай-ка, думаю, захвачу один тост - пташек покормлю. Где он тут у
меня? (Шарит в кармане.)...Ах, черт, раскрошился. (Подходит к балконной
двери и кормит голубей. Рем садится в кресло.) Ишь, накинулись... Как
сияет солнце! Разве во время революции бывает такое утро? Да, не думал я,
что доживу до этакого безмятежного, без всякого запаха крови, утра.
(Штрассер говорит оперевшись спиной о балконную ограду. Время от времени
подбрасывает голубям крошек.) Этого не могло, не должно было произойти. Но
в один прекрасный день началось - и все, пошло-поехало. Голуби революции
летали под свист пуль, к их лапкам были прикручены листки с боевыми
донесениями. Круглую белую грудку в любую минуту могла запачкать алая
кровь. А что мы видим теперь? Голубки что-то такое брюзжат, ворчат и мирно
поклевывают хлебные крошки... Даже дым из трубы паровоза, мчащегося по
путепроводу, напоминает уже не о пороховой гари, а о костерке на пикнике.
А когда проходишь под окном, на подоконнике которого хозяйка выколачивает
пестрый ковер, вниз сыпятся не засохшие комья крови, а только табачный
пепел да грязь с подметок. Или, скажем, бьют часы. Раньше они отстукивали
кому-то последний час жизни, а теперь лишь извещают о течении времени: и
золотые часы, и даже мраморные, с башни, перестали быть твердыми, они
разжижились. Было время, когда женщины носили в своих кошелках вино, чтобы
поить раненных бойцов революции, и тогда оно искрилось почище любого
рубина. Нынче же вино стало цвета кирпича. Изрытые осколками газоны
расцветали роскошными синими цветами, но вот стальных удобрений больше
нет, и распускаются сплошь одни паршивые анютины глазки. А песни? Где тот
особый надрыв, делавший их похожими на крик отчаяния? Синее небо,
отражаясь в широко раскрытых глазах убитых, предвещало новую жизнь, теперь
оно похоже на подсиненную воду в корыте для стирки. И табак утратил
сладковатый привкус неотвратимой разлуки... Природа, люди, вещи потеряли
наполнявшую, питавшую их силу - она ускользает между пальцами. Как воздух,
как вода. А сложное сплетение наших острых как бритва нервов как-то
обвисло, поистрепалось... Зато в воздухе потянуло новыми ароматами.
Знакомый по прошлым годам запашок гниения, когда пригреет солнце и из-под
опавшей листвы в лесу вдруг шибанет такой мерзкой тухлятиной. Это падаль,
оставшаяся с прошлогодней охоты, - не отыскали псы подстреленной добычи.
Гнилостное зловоние распространилось повсюду, от него человеческие пальцы
теряют чувствительность, словно их поразила проказа. А ведь было время,
когда эти пальцы могли нащупать путь во тьме - безо всяких дорожных
указателей и фонарей. Что они могут сегодня - только ставить подпись на
чеке да баб тискать. Деградация. Да, каждодневная, невидимая глазу
деградация. Не сомневаюсь, Рем, что и вы очень хорошо ее ощущаете. Если
настал день, когда скрипка перестает по-настоящему выдавать тремоло, когда
знамя больше не изгибается на древке леопардом, когда кофе перестает
закипать с той неповторимой, клокочущей яростью, когда бойница в
крепостной стене становится не орудийным жерлом, а бельмом, когда не
запачканная кровью листовка превращается в рекламный листок, когда сапоги
уже не пахнут звериной сыростью, когда звезда утрачивает магнетизм, когда
стихи перестают быть паролем... Если такой день настал, Рем, это значит,
что революции конец. Революция - время белоснежных клыков, свирепых и
чистых. Ослепительно белого оскала молодых ртов - и гневе, и в улыбке.
Эпоха сверкающей эмали... А потом наступает эпоха десен. Сначала они
красные, но постепенно лиловеют, начинают гнить...
РЕМ. Ну хватит! А то у меня от ваших речей уши гниют. Да и сердце тоже.
К чему вы меня, собственно, призываете? А, Штрассер?
ШТРАССЕР. Я знаю - вы хотите затеять новую революцию. И я бы не прочь.
По-моему, у нас есть тема для разговора. Нет?
РЕМ. Методы у нас разные. И цели тоже.
ШТРАССЕР. Это как в зеркале: ваше правое - мое левое. И наоборот.
Может, расколотить зеркало к чертовой матери? А вдруг мы в аккурат
сойдемся?
РЕМ. Так вот о чем разговор... Занятно. Ну-ка, присядьте.
ШТРАССЕР. Спасибо. Наконец я привлек ваше драгоценное внимание.
(Садится в кресло напротив.)
РЕМ. Только говорю сразу - для ясности. Я никогда - ни раньше, ни
теперь, ни в будущем - ни за что на свете не клюну на ваши
коммунистические штучки. Мутите воду в этих ваших профсоюзах, и уже не
поймешь, кому они служат - Германии или Советам. Слышите? Чтобы без этого!
Я готов выслушать любые ваши предложения, кроме этого.
ШТРАССЕР. Ну-ну, побольше гибкости, дорогой Рем. Вы ведь все-таки
министр, а не мальчишка из "Гитлерюгенда". Вы сказали: "Кроме этого". Не
"кроме", а вместо этого. Другое измерение, чувствуете?
РЕМ. То есть?
ШТРАССЕР. Что вы думаете о старичке Круппе, этом Рейнеке-Лисе, торговце
железом? Он за Гитлером просто тенью следует... РЕМ. По правде говоря,
терпеть не могу этого старикашку. Штрассер. Я спрашиваю не о ваших
чувствах к этому господину. Как вы думаете, доверяет он Гитлеру? Рем. Кто
его знает...
ШТРАССЕР. А я думаю, что вряд ли. Старик пожаловал из Эссена, чтобы
предложить режиму Гитлера брачный союз с эссенскими промышленниками. А
предварительно выяснить, годится ли новый жених в спутники жизни. Сдается
мне, что окончательное решение пока не принято. Железная невеста из Эссена
- дама, конечно, собою видная, но несколько потрепана после предыдущего
замужества. Я имею в виду Мировую войну. Поэтому естественно, что
посредник и сват должен проявить максимум осмотрительности при выборе
нового супруга.
РЕМ. Но Шахт сказал, что на первую же после прошлогодней победы
предвыборную кампанию Крупп отвалил в партийную кассу три миллиона.
ШТРАССЕР. Это был лишь первый шаг. Смотрины все еще продолжаются.
Эссенские промышленники болезненно переживают нынешний политический
кризис, они трубят тревогу. И куда повернет Крупп, еще не ясно. Все решат
ближайшие два-три дня. РЕМ. Два-три дня?
ШТРАССЕР. Да. Благодаря вам, милейший Рем, национал-социалистическая
партия на грани раскола.
РЕМ. Ваши сведения устарели, Штрассер. Кризис позади. Погодите, вот
станет Адольф рейхспрезидентом, и тогда солнце еще засияет по-новому.
ШТРАССЕР. Вы в самом деле так думаете? Рем. Я верю в Адольфа. Когда он
станет президентом, сбудутся все чаяния моих ребят из СА.
ШТРАССЕР. Нет, вы серьезно на это рассчитываете?
Рем (с некоторым беспокойством). Ну конечно.
ШТРАССЕР. И чем вы за это заплатили?
РЕМ. Уступкой. Компромиссом. Я согласился выполнить приказ Адольфа.
Отряды СА получают отпуск до конца июля. Весь этот срок им запрещено
носить форму, устраивать шествия и учения. А я объявляю себя больным, хоть
здоровье у меня бычье. Вот и весь театр - меня устраивает.
ШТРАССЕР. И вы думаете, что этим дело обойдется?
РЕМ. Во всяком случае, выйдет лишний пар - на время. А там и Адольф
сделается президентом.
ШТРАССЕР. И вы полагаете, что военные купятся на этот дешевый трюк?
Если так думает Гитлер, то он просто идиот. А если так думаете вы, Рем, то
вы самый настоящий сумасшедший.
РЕМ. Что-о?! А ну повтори!
ШТРАССЕР. Повторяю. Или Гитлер - идиот, или вы - сумасшедший, одно из
двух. Мысли о том, что и вы - псих и он - кретин, я не допускаю. Надеюсь,
я выразился ясно?
РЕМ. А вы мерзавец. Хотите стравить меня с Адольфом.
Пауза.
ШТРАССЕР. Да хватит о Гитлере. Поговорим лучше о ваших штурмовиках.
Ведь вы хотели бы, чтобы ваше любимое детище стало ядром рейхсвера, нет?
Хотели бы?
РЕМ. Это что, допрос?
ШТРАССЕР. А что, если есть способ осуществить вашу мечту?
РЕМ (невольно подавшись вперед). Какой?.. Да чего там, вот станет
Адольф президентом...
ШТРАССЕР. Пустые посулы.
РЕМ. Я не позволю вам клеветать на Адольфа!
ШТРАССЕР. Может ли Гитлер наверняка рассчитывать на пост президента,
если сделает столь незначительную уступку военным?
РЕМ. Может.
ШТРАССЕР. Я сказал: "Наверняка".
РЕМ. Наверняка?
ШТРАССЕР. Да. Генералы шутить не станут. Гитлер не может стопроцентно
обеспечить себе кресло рейхспрезидента до тех пор, пока окончательно не
распустит отряды СА. Вот и получается, дорогой Рем, что на его пути стоите
вы и только вы. Не слишком ли по-детски вы поступаете, строя все свои
планы на том, что Гитлер станет президентом?
РЕМ (подавляя ярость). Что это за способ, который вы упомянули?
ШТРАССЕР. Генерал фон Шлейхер.
РЕМ. Эта дряхлая развалина?
ШТРАССЕР. Единственный, кто может скрепить наш с вами союз. И
единственный, кто способен воздействовать на фон Бломберга, уже
предъявившего Гитлеру последний ультиматум.
РЕМ. То есть это в том смысле...
ШТРАССЕР. Да. Обойдемся без Гитлера. Не забывайте - ультиматум с
угрозой ввести в стране военное положение генералитет предъявил Гитлеру.
Не вам.
РЕМ. Без Гитлера? Ого! Теперь я наконец вас раскусил. Решили с
генералами сговориться, да? Чтобы сначала отколоть меня от Гитлера, а
потом армия разделается с нами поодиночке. Ни черта у вас не выйдет! Мы с
Адольфом - как одно целое.
ШТРАССЕР. Гитлер очень хорошо понимает, что, если это ваше "одно целое"
не развалить, ничего у него не выйдет. Потому-то он уже поделил целое на
две половинки, и весь июль половинки будут вздыхать друг по другу на
расстоянии.
РЕМ. Я же уже сказал - это временный политический ход.
ШТРАССЕР. Ну ладно. Вижу, что убеждать вас бессмысленно. Человеку,
взглянувшему на солнце, все вокруг кажется желтым, а вы загляделись на
Гитлера, и весь мир вам видится в его сиянии... Ну что ж, пусть так. Но я
все-таки должен кое-что вам сказать. А вы уж, сделайте милость, -
выслушайте меня хладнокровно. Можете не соглашаться, но, если хоть что-то
из моих слов западет вам в душу, и на том ладно. Дело, в сущности,
простое. Это план революции - нашей с вами революции. Мы заключаем союз -
сегодня же и, опираясь на отряды СА, добиваемся исключения Гитлера из
партии. Вождем партии становитесь вы, РЕМ. Фон Шлейхер берет на себя
Бломберга, и теперь, когда Гитлера уже нет, тот примиряется с вами. Ведь
на самом деле пруссаки боятся вашего с Гитлером альянса. А я - я, имея в
вашем лице мощную опору, начинаю проводить социалистические
преобразования. Временным президентом делаем фон Папена, я - рейхсканцлер,
вы - главнокомандующий. О финансовой стороне дела можно не беспокоиться.
Если мы сейчас с вами договоримся, вопрос денег решится сам собой.
РЕМ. Это каким же образом?
ШТРАССЕР. Крупп немедленно переметнется на нашу сторону.
Пауза.
РЕМ. Понятно. Я вас понял. Думаю, и вы меня поняли. Меня ваш план не
соблазняет - ничуть, потому что я Адольфа никогда не предам.
ШТРАССЕР. Ну что ж, спасибо, хоть выслушали. Но разговор еще не
закончен. Я и не рассчитывал, что вы так сразу кинетесь в мои объятья.
Только ведь вот какая штука получается, дражайший РЕМ. Если мы с вами не
споемся и не уберем Гитлера, если не устроим общими усилиями
стремительную, как разряд молнии, революцию... Если мы упустим этот
шанс... Как, по-вашему, к чему это приведет? Нет-нет, не отвечайте сразу,
подумайте.
РЕМ. А ни к чему не приведет, дражайший ШТРАССЕР. Все останется как
есть. Мы с Адольфом - верные товарищи, вы - коварный интриган, Крупп -
торговец смертью. Каждый будет продолжать разыгрывать свою роль и
жить-поживать, а шарик будет знай себе крутиться дальше.
ШТРАССЕР. Вы полагаете? Ну-ка, поразмыслите еще. Чем дело кончится?
РЕМ. Да ничем.
ШТРАССЕР. Уверены?
РЕМ. Уверен... Ну, а по-вашему, - чем?
ШТРАССЕР. Смертью.
РЕМ. Это чьей же?
ШТРАССЕР. Моей. И вашей.
Пауза.
РЕМ (расхохотавшись). Ну вы и фантазер. Смертью? Вашей и моей? Вы что,
к астрологу ходили? Слушаю я вас, слушаю, и сдается мне, что жар у вас -
вроде как бредите вы. А ваш революционный план слабоват. Вы говорите, что
я недооцениваю генералов, а вы-то и подавно их дураками считаете.
ШТРАССЕР. Да, я знаю, что план слабый. Но в нашем положении лучше
слабый план, чем вообще никакого плана. Я бегу из последних сил, ухожу от
погони, пытаюсь вскочить на вашего бешено несущегося коня. Если вы его
остановите, мы оба пропали. А вы - вы натягиваете поводья! Я не могу этого
видеть! Я должен открыть вам, не подозревающему о смертельной опасности,
глаза - от этого зависит и моя жизнь. Забудем все распри, усядемся в одно
седло, пришпорим коня. У нас нет выбора. Сломя голову вперед, по равнине,
по горам, - там, за горизонтом, нас ждет заря революции... Поймите же
наконец, Рем. Я ставлю сейчас все на вас и на три миллиона ваших
штурмовиков, армию Революции.
РЕМ. Ставите на нас, чтобы использовать нас для измены.
ШТРАССЕР. Да нет же, нет! Ваши революционные отряды - наше единственное
спасение. А Гитлер-то уж точно на вас больше не ставит.
Рем (с тревогой). Ну, это...
ШТРАССЕР. Гитлер поставил на наших врагов. Неужели вы этого не видите,
Рем?
РЕМ. А хоть бы и так. Неужели я стал бы подавать руку предателю?
ШТРАССЕР. Черт с вами, пусть я буду предатель. Время не терпит! Если мы
немедленно не объединимся и не ударим по Гитлеру...
РЕМ. То что? Смерть?
ШТРАССЕР. Да... Смерть.
Рем заливисто хохочет. Штрассер молчит. Смех Рема обрывается.
РЕМ. И какой же смертью мы умрем? От удара молнии? Или из пучины
морской вынырнет мировой змей Мидгарда, и мы расколотим ему башку
молотком, но погибнем и сами, сраженные смертоносным ядом? А может быть,
нас, как последнего из богов, мужественного Тюра, укусит демонский пес
Гарм?
ШТРАССЕР. Такая смерть еще куда ни шло. Только знаете, Рем, вы, может
быть, и герой, но героической смерти я вам не обещаю.
Рем (весело). Что, от болезни загнусь?
ШТРАССЕР. Так вы ведь и так уже вроде как больны - сами сказали.
Название вашей болезни - излишняя доверчивость.
РЕМ. Убьют? Казнят?
ШТРАССЕР. Скорее всего, то и другое. Вы уверены, что сможете вынести
пытки?
РЕМ (насмешливо). Кто же это вас так запугал, господин трусишка?
Скажите-ка. Боитесь даже имя назвать? Такой страшный человек, да?
ШТРАССЕР. Адольф Гитлер.
Пауза.
РЕМ. Один вопрос, Штрассер. Ты намерен помешать Адольфу занять пост
президента?
ШТРАССЕР. Постараюсь. Если у меня получится, Германия будет спасена.
Вчера я заявил об этом Гитлеру без обиняков.
РЕМ. Вот, значит, как? Понятно. Если ты это серьезно, то учти - я
обещал Адольфу тебя прикончить, и я свое обещание выполню.
ШТРАССЕР. Это ради Бога. Только для осуществления вашей угрозы, для
убийства, необходимы как минимум два условия. Во-первых, чтобы было кого
убивать. И, во-вторых, чтобы было кому убивать.
РЕМ. Ты хочешь сказать, что Адольф разберется с тобой раньше?
ШТРАССЕР. Элементарная арифметика. Если мы с вами объединяемся, то
спасем свои жизни, да еще и провернем революцию. Если нет - меня уберут.
Чуть раньше, чуть позже, вы или Гитлер - это уже несущественно. Я бы
предпочел принять смерть от вас. Знаете, вот беседуем мы с вами, и вы мне
даже начинаете нравиться.
РЕМ. Ай-яй-яй, бедолага. Как ни крутись, как ни вертись, все одно - ему
крышка. Объясните мне только, а почему это Адольф не может прихлопнуть нас
обоих, если мы объединимся? Ведь у него есть СС.
ШТРАССЕР. Если мы заключим союз, то отряды СА не будут разоружены. А
против армии штурмовиков горстка эсэсовцев бессильна.
РЕМ. А генералы?
ШТРАССЕР. Генералы не станут марать руки политическим убийством. Они же
так кичатся своими белыми перчатками... И есть еще одна, самая главная,
причина, дорогой Рем, по которой Гитлер не сможет нас убить, если мы
объединимся.
РЕМ. Какая?
ШТРАССЕР. Крупп. Он переметнется к нам. А Гитлер, даже получив такой
щелчок, ни за что на свете не захочет настроить против себя эссенских
промышленников.
РЕМ. Что ж, может, и так. Только мне-то ведь до этого дела нет.
ШТРАССЕР. Как "нет"?
РЕМ. Меня-то Адольф убивать не станет.
Штрассер (обреченно). О Господи, Рем...
РЕМ. Послушайте вы меня, слабонервный господин Штрассер. Все в вашей
башке перемешалось, несете какую-то несуразную чушь. Рехнулись от страха.
Основания для страха у вас, конечно, кое-какие есть - спорить не стану.
Может, даже и довольно серьезные. Ладно, вы больны чумой - но зачем
меня-то заражать? Вас хотят убить - ну и черт с вами, я-то здесь при чем?
Вы считаете, что вас прикончит Адольф. Весьма сочувствую вам, но мне его
бояться нечего. Надеюсь, это вам ясно?
ШТРАССЕР. Почему вы так уверены?
РЕМ. Потому что он - мой друг.
ШТРАССЕР. Болван...
РЕМ. Может быть, вас и вправду уберут. Будете под ногами путаться, я
это сделаю и сам, без Адольфа... Но нас обоих? Бред. Или просто
запугивание. И вы хотите этими детскими угрозами испугать капитана Рема,
человека, прошедшего огонь и воду? Если же это бред, то я не удивляюсь -
вы явно спятили. Еще расскажите мне, что Земля плоская, как лист бумаги,
заявите в полицию, что вас убивают радиоволнами или заорите, что на Луне
живут люди. Может, вам в больницу лечь? Вы утратили способность трезво
оценивать реальную жизнь, точнее говоря, - понимать самые ее основы.
ШТРАССЕР. Это какие же?
РЕМ. Ну, скажем, веру в человека.
ШТРАССЕР. Что-что?!
РЕМ. Веру в человека. В дружбу, в боевое товарищество - в исконные и
превосходные мужские качества. Без них жизнь просто распалась бы. И
политика тоже. Мы с Адольфом связаны там - у самых корней жизни. Вашим
извращенным мозгам это вряд ли дано понять. Поверхность Земли, на которой
мы живем, тверда. Леса, долины, скалы. Но если проникнуть под зеленую
поросль, спуститься под земную кору - там горячо, там кипит расплавленная
магма, сердце Земли. Именно магма - источник силы и духа, эта
бесформенная, раскаленная материя и есть внутренний пламень, составляющий
суть всякой формы. Белое, как алебастр, прекрасное человеческое тело тоже
содержит в себе этот пламень, оно оттого и прекрасно, что пламень
просвечивает сквозь кожу! Знайте же, Штрассер, что эта магма движет миром,
придает мужество бойцам, заставляет ставить на кон собственную жизнь,
наполняет сердца юношей жаждой славы, вспенивает кровь всякого удальца,
идущего в сражение. Нас с Адольфом объединяет не что-то конкретное,
земное. Человек как физический объект всегда сам по себе, люди могут
сходиться и расходиться, могут предавать друг друга. Нас же сплавляет
воедино бесформенная магма, кипящая глубоко под земной корой... Вы знаете
историю про крысенка Адорста?
ШТРАССЕР. Какой еще крысенок? Я пришел сюда не крыс обсуждать.
РЕМ. Не хотите - не надо. Но Адорст был одной крысой, не двумя.
ШТРАССЕР. Вы красиво говорите, Рем. Пусть я вам несимпатичен, но вы мне
нравитесь все больше и больше. Однако рассуждаете вы как мальчишка.
Мальчишка, играющий в войну, - знаете, бегают с приятелями по лесу,
пересвистываются, понарошку попадают в плен, понарошку погибают. Но вы-то
ведь занимаетесь политикой, хотите вы этого или нет, вам мальчишечьи игры
не к лицу - пропадете.
РЕМ. Я не политик, я - солдат.
ШТРАССЕР. И вы намерены сохранять верность даже такому ненадежному
союзнику, как Гитлер?
РЕМ. Почему он ненадежный? Человеку свойственно иногда колебаться,
изменять свое мнение. Но Адольф мне друг, а вот насчет всяких прочих - не
знаю.
ШТРАССЕР. Ладно, пусть он - ваш друг. А вы - слепец.
РЕМ. Почему?
ШТРАССЕР. Как он вчера на вас смотрел - даже со стороны было видно, что
это глаза убийцы.
РЕМ. Это оттого, что вы смотрите на мир через темные очки своих химер.
Верно, вчера Адольф малость перегнул палку. Но зато мы вспоминали старые
добрые времена. И сегодня тоже. Такого приятного завтрака, как нынче, у
меня, по-моему, никогда не было. Настоящая товарищеская трапеза - простая,
мужественная и очень германская... Глаза Адольфа вам не понравились? Да,
пожалуй, они красноваты, но это от недосыпания, ведь у него столько дел.
ШТРАССЕР. Слепец... Я умею распознавать взгляд убийцы. Долгая жизнь в
политике научила меня этому... Такого мрачного взгляда, как вчера, я у
Гитлера никогда еще не видел. Неужели вы не заметили этого, Рем? Эти
сине-черные глаза цвета зимней балтийской волны. Цвета, отвергающего все
человеческие чувства. Вот такими глазами смотрят на того, кого решили
убить... Я вовсе не считаю Гитлера каким-то исчадием ада. Его всего лишь
затянули неумолимые шестерни необходимости. Ему - хочет он или не хочет -
необходимо стать президентом. Машина пущена. Механизм завелся, генералы
гонят Гитлера прямо в пасть этого агрегата. Шестерни набирают обороты,
генералы давят все сильнее. Еще один толчок, и у него просто дыхание
лопнет. Будь на месте Гитлера я - а я, как вам известно, и мухи не обижу,
- я бы пришел к тому же выводу: Рема и Штрассера необходимо убрать.
РЕМ. Просто какой-то театр кошмара. Плод трусливого воображения...
Давайте подведем итоги. Итак, вы утверждаете, что, если оставить все как
есть, нас обоих убьют. А если мы заключим союз, устраним Гитлера и устроим
революцию, то не только спасем свою жизнь, но и покорим весь мир. Так? Вот
мой ответ. Даже под угрозой смерти я Гитлера не предам. И на этом точка.
По-моему, больше нам говорить не о чем.
ШТРАССЕР (помолчав). Что ж, Рем, я вас понял. И все-таки уделите мне
еще немного времени. Я сделаю уступку. Мне это очень тяжело, но чтобы
избежать худшего... Значит, так. Не будем устранять Гитлера. Задействуем и
его.
РЕМ (со смехом). Как так? Кровожадного убийцу, который жаждет вас
растерзать? По-моему, ты, приятель, совсем рехнулся.
ШТРАССЕР. Погодите, дослушайте. Мы объединим усилия, поддержим Гитлера
слева и справа. Я сам займусь военными и посею между ними раздор. Ваши
штурмовики воспользуются этим и начнут революцию. Мы провозгласим Гитлера
рейхспрезидентом. Но реальная власть должна принадлежать нам двоим, Гитлер
же пусть станет наивысшим государственным символом.
РЕМ. Марионеткой.
ШТРАССЕР. Да. Если мы заключим союз, мы можем это сделать. Мне -
политика, вам - армия, ему - почет. Вполне осуществимый вариант. Ваша
верность и ваше товарищество станут украшением истории... Для этого нужно,
чтобы вы, Рем, - в конечном итоге ради самого же Гитлера, - не побоялись
на время превратиться в мятежника. Необходимо сегодня же, сейчас же
привести отряды СА в состояние боевой готовности. Ни в коем случае не
допускать их разоружения!
РЕМ. Теперь вы предлагаете мне устроить мятеж. Ишь, сколько у нашего
фокусника запасено разных кунштюков. (Холодно.) Для ясности. Я никогда не
действовал вопреки приказам Адольфа. Не намерен делать этого и впредь.
Знаете почему? Во-первых, я - солдат. А во-вторых, каждый из приказов
Адольф, прежде чем подписать, показывает мне. Это приказы друга. Не правда
ли, красивые отношения? Не повиновение, а дружеское согласие - вот как это
называется.
ШТРАССЕР (с отчаянием). Неужели мне до вас не достучаться?! Ведь вы
погибнете!
РЕМ. Скажи, какая обо мне забота! Не желаю я подавать руки негодяю. И
все тут.
ШТРАССЕР. Ни при каких обстоятельствах?
РЕМ. Ни при каких.
Пауза.
ШТРАССЕР. Понятно. Раз я негодяй, говорить нам действительно не о чем.
Сейчас мы распрощаемся и погибнем оба. Это яснее ясного. Вас убьет ваш
друг ГИТЛЕР. Очевидно, это более завидная доля, чем моя.
РЕМ. Вот кретин. Как может Адольф убить меня?
Штрассер (в сторону). Господи, какой дурак.
РЕМ. Конечно, история знает немало примеров того, как идеи, взращенные
в больном мозгу, подрывали прекрасную мужскую дружбу. Но чтобы Гитлер убил
Рема? Никогда. И ход истории подтвердит мою правоту. Если, конечно, это
будет история людей, а не... Штрассер, вы больны.
ШТРАССЕР. Как и вы, Рем.
РЕМ. Надо нам обоим за лето поднабраться сил.
ШТРАССЕР. Не будет у нас на это времени.
РЕМ. Учитесь у Гинденбурга. Одной ногой в могиле уже, а как за жизнь
цепляется.
ШТРАССЕР (обессиленно приподнимается с кресла, но вдруг порывисто
наклоняется к Рему и хватает его за колено). Рем, умоляю! Спасите меня.
Только вы можете это сделать... Спасая меня, вы спасетесь и сами! Не
упускайте этого шанса, второго уже не будет! Только вы, только вы в силах
спасти нас обоих!
РЕМ (холодно отстраняется). Хочешь подохнуть - подыхай. Убьют тебя,
говоришь? Ну и черт с тобой. А то ведь и я могу взять и вышибить из тебя
душу, прямо сейчас.
ШТРАССЕР. Давай. Вышиби. Лучше уж мне умереть сейчас. Предпочитаю
принять смерть от руки дурака, а не холодного, зловещего умника. А с тобой
мы так и так вскоре встретимся. На том свете. Доставай свой пистолет,
пали.
РЕМ. Я бы с удовольствием, да приказа пока не было.
ШТРАССЕР. Какого еще приказа?
РЕМ. Приказа Адольфа Гитлера.
ШТРАССЕР. Вот это будет картинка, когда ты получишь приказ прикончить
самого себя.
РЕМ. Кретин!.. Дать тебе, что ли, в зубы, чтоб ты заткнулся?
ШТРАССЕР. Гитлер уберет тебя. Это так же несомненно, как то, что солнце
всходит на востоке.
РЕМ. Ты опять за свое?
ШТРАССЕР. Нет, мне никогда не понять этой идиотской доверчивости!
РЕМ. Я ухожу. Нет у меня времени болтовню разводить с психами. Эх, лето
на Висзее. Поселюсь на берегу, в отеле, и ни одного слюнявого
интеллигентишки, вроде тебя, на пушечный выстрел к себе не подпущу. Только
веселых сорвиголов, золотоволосых и голубоглазых, как боги. Впереди -
отдых, привал мощных и прекрасных воинов, каждый из которых не уступит
самому богу Бальдру. Приказ Адольфа будет исполнен. (Идет прочь.)
ШТРАССЕР. Постой. Хочу дать тебе один совет. Я действительно испытываю
к тебе симпатию. Совет искренний - прислушайся. (Рем, не оборачиваясь,
идет со сцены.) Рем! Если ты и в самом деле собрался на Висзее, отправь
туда же хорошую охрану. В этом нет подвоха - я желаю тебе добра!
РЕМ (оборачивается у самой кулисы и язвительно улыбается). Персоналом
СА командую я. И попрошу не указывать мне, кого и куда отправлять.
Рем надевает фуражку, щелкает каблуками, с преувеличенной
торжественностью салютует и, развернувшись "кругом", удаляется. Штрассер
обессиленно падает в кресло. Потом резко вскакивает и бросается вслед за
Ремом. Сцена некоторое время остается пустой. Слышно воркование голубей. С
другого конца сцены входит Гитлер, в руке его - белые перчатки. Он
раздраженно прохаживается взад-вперед, мучительно над чем-то размышляя.
Подходит к балконной двери, стоит погруженный в раздумье, словно никак не
может принять решение. Наконец обеими руками резко захлопывает балконную
дверь. Решение принято. Гитлер выходит на авансцену и подает в зрительный
зал знак взмахом белых перчаток - влево и вправо.
ГИТЛЕР (влево). Геббельс... (Вправо.) Гиммлер... Я отправляюсь в
путешествие. Мои указания по известному вам делу отправлю с дороги, с
секретным курьером. Как только получите их, немедленно приступайте к
исполнению - и чтобы строжайшая секретность! Операцию провести четко, без
колебаний. И никакой пощады. Ну а теперь займитесь подготовкой. (Кивает
обоим, отпуская их. Затем выходит в центр сцены и стоит там один,
повернувшись к зрителям спиной.)
ЗАНАВЕС
Действие третье
30 июня 1934 года, полночь. Прошло несколько дней. Декорация та же.
Ярко горит люстра. Появляется Крупп - как всегда с тростью. Садится на
стул, ждет. Некоторое время спустя с противоположной стороны выходит
Гитлер, одетый в военный мундир. Он бледен, изможден, глаза запали.
КРУПП. А-а, с возвращением. Я слышал, вы были в путешествии. Что
означает сей срочный вызов?
ГИТЛЕР. Прошу извинить, что заставил ждать, господин КРУПП. Прошу также
извинить за этот вид. Чрезвычайное положение - с самого приезда все нет
времени форму снять.
КРУПП. Боже, какой цвет лица, Адольф. Вы, верно, не сомкнули глаз?
ГИТЛЕР. Надеюсь, вы не в обиде на меня за полуночный вызов - давайте
считать, что мне невмоготу проводить бессонную ночь в одиночестве.
КРУПП. Что ж, приятно, когда в тебе нуждаются... Из-за этой проклятой
сырости так разнилось колено, что я и сам не прочь скоротать бессонную
ночь за беседой.
ГИТЛЕР. Вот и отлично.
Пауза.
КРУПП. Значит, дело все-таки сделано.
ГИТЛЕР. Да. Это была необходимая мера.
КРУПП. Обоих?
ГИТЛЕР. Обоих.
КРУПП. Расстреляна также вся верхушка СА, да? Я слышал, что обыватели,
живущие поблизости от Рихтерфельтского военного училища, в ночь с субботы
на воскресенье не могли уснуть от залпов, доносившихся с плаца. Неужто в
самом деле расстреляны четыреста человек?
ГИТЛЕР (подсчитывает в уме, сбивается, нервно загибает пальцы). Да...
Триста восемьдесят... Пока.
КРУПП. Работа немалая. Генералы, я полагаю, будут довольны. Но как это
воспримут так называемые народные массы? Не взорвутся ли улицы
демонстрациями?
ГИТЛЕР. Я намерен произнести речь в рейхстаге. Официально будет названо
число казненных... (снова считает) семьдесят... нет... восемьдесят
человек.
КРУПП. Я полагаю, в вашей речи будут приведены веские обоснования
смертных приговоров, вынесенных Рему и Штрассеру?
ГИТЛЕР. Естественно. Начать с того, что Рем погряз в коррупции...
КРУПП. Ну, не он один...
ГИТЛЕР. Во-вторых, жестокость в обращении с людьми...
КРУПП. Каковая свойственна всей национал-социалистической партии.
ГИТЛЕР. В-третьих, распутство, причем самого отвратительного,
извращенного свойства.
КРУПП. А это, если воспользоваться собственными словами покойного,
сладкий сок, которым питается жук-носорог.
ГИТЛЕР. Главное же то, чего простить нельзя, - Рем готовил мятеж. Когда
я раскрою этот чудовищный замысел, весь народ одобрит принятые мною меры.
КРУПП. Удивляет то, что заговор раскрылся, когда многие его участники
уже успели отправиться на тот свет. Если заговор был столь уж чудовищен,
он бы обнаружился на более ранней стадии, не так?
ГИТЛЕР (срывается на крик). Чего вы, собственно, добиваетесь?!
КРУПП. Адольф, вы раздражены. Кричать на старика уж во всяком случае не
следует.
ГИТЛЕР. Хорошо, я буду спокоен. Говорите все, что хотите, только не
оставляйте меня.
КРУПП. Пролилась кровь. В такую ночь, как сегодня, нельзя искать
забвения в вине или, скажем, женщинах - нужно с головой окунуться в мысли
об этой крови. Вот скорейший путь к выздоровлению, уж поверьте человеку,
прожившему долгую жизнь. Адольф, вы очень устали. Вам в уши влилось
столько крови - ее надо откачать, иначе она хлынет на пол, впитается в
паркет... К счастью, я располагаю куда более полной информацией, чем вы, и
могу вам кое-что рассказать. Чем выше поднимается человек по ступенькам
власти, тем больше отдаляется он от источников точной информации.
ГИТЛЕР. Я вижу, вы решили воспользоваться моим позволением говорить
все, что хотите.
КРУПП. О Штрассере. Его арестовали здесь, в Берлине, в субботу, в
полдень. Очень быстро - он и пообедать не успел. Отвезли в тюрьму на
Принц-Альбрехт-штрассе и прикончили. Никакого суда, разумеется, не было,
но вот не знаю - покормили его все-таки в тюрьме обедом или нет. Этот
вопрос меня волнует - неужели беднягу прихлопнули на пустой желудок?.. В
то же самое время в дверь особняка, где живет генерал фон Шлейхер,
позвонили. Генерал открыл и был прямо в приемной изрешечен пулями.
Пристрелили и супругу генерала. О, у ваших эсэсовцев было очень много
работы! Подобных, весьма своеобразных визитов вежливости им пришлось
нанести немало. Летучих отрядов смерти было много - как и клиентов.
ГИТЛЕР. А как встретил смерть Штрассер? Может быть, вам известны и
такие, совсем уж пикантные подробности?
КРУПП. Увы. Впрочем, я предполагаю, что, против ожиданий, Штрассер
встретил смерть спокойно и без особой суетливости. Мужчина он был хилый,
да еще без обеда остался, - вероятно, умер тихо, как растение. Очень был
умный человек. Вам бы следовало предложить ему чашу с ядом, как Сократу.
ГИТЛЕР (с яростью). Уж этого-то мерзавца надо было просто на куски
разорвать. (Встает и продолжает по-ораторски,) Этот подлый интриган,
прикидывавшийся другом рабочего класса, вступил в сговор со старыми
лисицами из рейхсвера. Он замышлял свергнуть нашу власть, жидовствующий
интернационалист, вошь на теле новой Германии, гнусный заговорщик, дерьмо!
Гнилой интеллигентишка, все пытавшийся протащить в жизнь идейки из
студенческих газетенок! Расследование будет продолжено. Как знать, не
обнаружатся ли ниточки, тянущиеся в Москву?!
КРУПП. Да-а, просто исчадие ада. Этот человек умер из-за того, что
никак не мог примириться с реальностью и понять - время революций
кончилось. А что касается Рема...
ГИТЛЕР. Мне сказали, что Рем перед казнью кричал и бился. Но - ни
единого упрека в мой адрес. Все вопил: "Это козни Геринга!"
КРУПП. Исключительного здоровья был мужчина. Его выволокли из мягкой
постели в отеле и вместе со всеми его адъютантами переправили в Мюнхен.
Беднягу расстреляли в той самой тюрьме Штадерхайм, где он сидел десять лет
назад, после Мюнхенского путча. Что ж, расстрел был подходящей для него
смертью... Бился и кричал, говорите?
ГИТЛЕР. Так мне доложили. Неприятно.
КРУПП. Что ж удивляться - произошло нечто, с его точки зрения,
абсолютно невероятное.
ГИТЛЕР. Вы говорите таким тоном, словно Рем - невинная жертва.
(Гневно.) Нет, Рем виновен. Виновен! У меня есть все доказательства его
измены. О, он был виновен очень во многом, господин Крупп. Я не мог более
закрывать глаза на его преступления. Рем и в самом деле считал себя моим
другом, не понимая, что одно это уже преступно. И хотел, чтобы я тоже был
ему другом, - а это преступно вдвойне. Ему все грезились минувшие дни. Он
воображал себя чуть ли не легендарным героем! Игра в солдатики для него
была важнее всего на свете. Ах, как он обожал спать под звездным небом,
закутавшись в драное солдатское одеяло. Человек был членом кабинета
министров, а все дурил мне голову своими мечтами. Разве это не
преступление?.. Рем был убежден, что он - самый мужественный, самый
доблестный, самый сильный. И это тоже преступление... Он умел только одно
- отдавать приказы. Даже эта его так называемая преданность очень
смахивала на отдавание мне приказов. Тоже преступление!
КРУПП. Ночь, сырое берлинское небо и перечень злодеяний усопшего?
Ничего не скажешь, траурный митинг удался на славу.
ГИТЛЕР. И все же в одном Рем был прав, попал в самую точку. Он любил
повторять: "Эрнст - солдат, а Адольф - художник". Меня это очень бесило. А
теперь я думаю, что слово "художник", которое он произносил
снисходительно, приобретает новый масштаб, и не снившийся тупоумному Рему.
Он-то умел только фантазировать, настоящего же воображения был начисто
лишен. Потому-то и не понял, что обречен, потому-то и не достиг уровня
подлинной безжалостности. Его уши воспринимали только громыхание военного
оркестра, а ему следовало бы, как это делаю я, побольше слушать Вагнера.
Не дорос он до понимания того, что такое Красота. Для того чтобы сотворить
на земле Красоту, необходимо во что бы то ни стало ухватить самую суть ее,
корень Красоты - как ты ее представляешь себе сам. Помнится, вы как-то
спросили, способен ли я ощутить себя бурей. Это все равно что понять:
почему я - буря. Понять, отчего я рокочу громовыми раскатами, отчего
темнею, отчего безумствуют во мне ветер и дождь. Понять - почему я велик.
И этого мало. Нужно понять, почему своим уделом я избрал разрушение.
Почему я валю наземь огромные засохшие деревья, а нивы питаю живительной
влагой. Лица немецких юношей казались изможденными в свете витрин
еврейских магазинов, я же, подобно богу-громовержцу, озарил эти лица
вспышками молний и воспламенил их новой жизнью! Почему так необходимо мне,
чтобы каждый немец обрел вкус к высокой трагедии?.. Это - моя судьба.
КРУПП. Значит, будет буря? Смотрите (выходит на балкон) - небо
черным-черно, ни единой звездочки, лишь мрачные тучи, похожие на груду
трупов... Ночной воздух просто гибель для моего колена, но в комнате нечем
дышать, отовсюду несет кровью... Адольф, расстрелы еще продолжаются?
ГИТЛЕР. Должны.
КРУПП. А отсюда выстрелов не слышно. В какой стороне Рихтерфельд?
ГИТЛЕР (подходит к балкону и показывает влево). Вон там. (Тут же
возвращается обратно.) Сейчас уже убирают всякую мелкую сошку.
КРУПП. И все - моими винтовками. Из лучшей в мире крупповской винтовки
и пулю получить - одно удовольствие. Иногда я представляю себя винтовкой:
вот наконец насытила она свой голод, настрелялась по человеческим телам;
ее хозяин, солдат, получил увольнительную и ушел в бордель, а она сладко
спит на своей дубовой подушке в ружейном шкафу... Как я завидую тем, кто
может спать.
ГИТЛЕР (сам с собой). Эрнст - солдат, Адольф - художник... Нет, надо
так: Эрнст был солдатом. А Адольф отныне станет художником.
Крупп (с балкона). Вы что-то сказали, Адольф?
ГИТЛЕР. Нет, ничего.
КРУПП. Пойдите-ка сюда.
ГИТЛЕР. Нет Рема, так теперь вы мне будете приказывать?
КРУПП (эти слова производят на него такое действие, что он роняет на
пол свою трость). А, проклятье!
Гитлер (не поднимаясь из кресла). Что такое?
КРУПП. Вы видите. Я уронил свою трость!
ГИТЛЕР. И хотите, чтоб я вам ее поднял?
КРУПП. Да нет. Я не... (Несвойственным ему просительным тоном). Я бы
поднял сам, но колено... Не могу согнуть, очень болит.
Гитлер (не поднимаясь). Сейчас иду. (Крупп стоит, опершись рукой о
балконную дверь, и ждет. Гитлер, откинувшись в кресле, угрюмо напевает).
Вместе погибнуть, вместе сражаться Взявшим винтовки на этом пути. В
битве кровавой пусть загорятся Алые маки на нашей груди. (Тихо смеется -
горько и безжалостно.)
Крупп (жалобно). Адольф!
ГИТЛЕР (словно очнувшись, легко поднимается с кресла). Да-да, прошу
прощения. (Подбирает с пола трость и с преувеличенной почтительностью
подает ее Круппу.) Очень болит, да?
КРУПП. Ох, спасибо. Благодарю. Все в порядке.
ГИТЛЕР (ласково берет его под локоть). Как же вы так, нужно
осторожнее... Вы просили меня подойти? Простите, я немного задумался. Так
что такое?
КРУПП. M-м... Собственно... Забыл, что хотел сказать.
ГИТЛЕР. Ну ничего, потом вспомните. Пойдемте-ка в комнату, тут вам
стоять вредно.
КРУПП (делая шаг). Ах да, вспомнил. Адольф, выйдем-ка на балкон...
Прислушайтесь. Слышите?
ГИТЛЕР. Что слышу?
КРУПП. Залпы.
ГИТЛЕР. Отсюда? Не может быть...
КРУПП (страстно). Ах, не может? Вы так считаете? А ведь там выполняют
ваш приказ. Вы должны это слышать. Я хочу, чтобы вы напрягли свой слух и
все-таки услышали эхо выстрелов - оттуда, из-за высокой, глухой стены
училища.
ГИТЛЕР. Ерунда какая-то. Да и небезопасно мне такой темной ночью
выходить на балкон - а вдруг покушение... (Неохотно выходит на балкон.) Я
слышу только лязг вагонных колес, доносящийся с вокзала... Гудки
автомобилей... Вся Унтер-ден-Линден утонула в густой тени деревьев -
темно, звезд не видно.
КРУПП. Неужто не слышите? Ведь это ваши залпы!
ГИТЛЕР. Я понимаю, что вы хотите сказать. Моторист не может не слышать
шум работы мотора, которым привел в движение эту кровавую ночь.
КРУПП. Именно так, Адольф. Слушайте этот гром, впитывайте его, пусть
ваше воображение рисует самые кровавые картины - вот путь к возрождению и
исцелению. Иначе вам себя не обрести. Только этим лекарством можно
вылечить бессонницу.
ГИТЛЕР (оживившись). Вы правы, господин КРУПП. Кажется, я и в самом
деле слышу... Вот залп... Запоздавший выстрел... Еще один... Что поделаешь
- сноровки пока маловато.
КРУПП. Слышите? Гром выстрелов, дырявящих мундиры офицеров СА.
ГИТЛЕР. Да, слышу. Нерационально. Расстреливать надо не поодиночке, а
выстроив в ряд. Слышу... Залп... Целься! Пли!.. Пли!.. Пли!.. Я все
вижу... Завязанное платком лицо дергается. Тело изгибается, как древко
лука. Подбородок красен от хлынувшей изо рта крови. Голова падает на
грудь, и человек рухнул, как подстреленная птица. Мертв... Смотрите - все
они в форме СА. Уже одно это свидетельствует об измене, ведь я отдал
приказ, запретивший им носить форму... Четыреста мундиров, так любовно
придуманных самим Ремом, пробиты пулями и пропитаны кровью. А их
владельцы, словно манекены в тире, падают, подстреленные, в вырытые рвы...
Пли!.. Огонь!.. Пли!.. Те самые бесшабашные здоровяки, маршировавшие за
Ремом, рассекая грудью встречный ветер. Их молодым жизням, их вере в силу
одних только бицепсов - конец... Все кончено: игра в солдатики, болтовня о
братстве, дурацкие парады на рассвете, пение в пивных, потуги на
рыцарство... Ностальгия... Сантименты о фронтовом товариществе... Кончено.
И конец революции, о которой они так мечтали... Пули моих эсэсовцев
изрешетили эту инфантильную мечту, изрешетили вместе с разукрашенными
золотом мундирами... Всякой игре в революцию - конец.
КРУПП. Всякой? Да, вряд ли еще кто-нибудь захочет революции. Ей нанесен
смертельный удар. Теперь поддержка генералов вам обеспечена. Вы стали
полноправным и законным претендентом на пост рейхспрезидента. Иного пути
не было.
ГИТЛЕР (ведет Круппа с балкона в комнату, придвигает ему кресло).
Господин Крупп, это последние выстрелы, когда немцы стреляют в немцев...
Все проблемы разрешены.
КРУПП (непринужденно откинувшись в кресле). Пожалуй. Теперь мы со
спокойным сердцем можем вам доверять. Во всем. Хорошо сработано, Адольф.
Удар мечом влево, и тут же - удар вправо.
ГИТЛЕР (выйдя на середину сцены). Именно так. Политик должен держаться
середины.
ЗАНАВЕС
