Милорад Павич. Внутренняя сторона ветра
страница №3
...принялсяразглядывать всю эту копошащуюся гадость, нарисованную на листах бумаги,
которые Коэн составил вместе и приклеил друг к другу, сделав что-то
наподобие большой карты, я заметил, что это были объединенные в бесчисленное
количество групп фигурки солдат и сыщиков, которые убивали приговоренных к
смерти. Каждый из смертников был показан в момент своего конца, а смертей
было столько, сколько цветов на лугу, и каждый, умирая, смотрел на смерть
других. Они давились от предсмертных стонов и хрипели, как верблюды, но этот
рев не был слышен, он был обращен внутрь карты, к осужденным, и раздирал их
утробы, как нож... Разглядывая бумагу, я спросил, что так напугало Диомидия,
и услышал в ответ:
— Выбери и ты, как он выбрал, тогда увидишь.
— Что выбрать?
— Выбери, с какого конца будешь смотреть. Вот здесь, вдоль нижнего
края рисунка, построены солдаты, все они смотрят на тебя как на командира и
ждут твоего приказа. Выбери одного из них, какого хочешь, он будет твоим
проводником и охраной, а сам внимательно смотри, что случится.
Я выбрал маленького барабанщика, выбрал потому, что его глаза испускали
слова, и эти слова можно было видеть и прочитать, как будто он своим
взглядом писал их в воздухе:
— Так же как существует переселение душ, существует и переселение
смертей.
Стоило мне прочесть это, как я заметил, что барабанщик, смотрящий прямо
на меня, одной барабанной палочкой показывает куда-то наискось, над строем
солдат. Я проследил глазами по карте, куда направлена его палочка, и увидел
солдата, которому в этот момент вручали приказ, написанный на листе бумаги,
свернутом в трубочку. Потом я увидел, как на следующем перекрестке он отдает
этот свернутый трубочкой приказ какому-то всаднику. К этой сцене прилагался
комментарий: "Седло всадника набито турецкими волосами". Потом я увидел, как
конь унес гонца далеко, через все это огромное скопление народа на карте, к
какому-то городу над двумя реками, где шел бой между турками и христианами.
Тут человек сошел с коня и продолжил путь пешком и пришел к какой-то башне,
на которой было написано:
"Махерус". Человек вошел в здание, а свиток оставил снаружи, на земле.
На свитке было написано: "Умрешь от огня". А под фразой стояла дата — 22
апреля 1739 года.
— Вот, ты сам выбрал свою смерть, — сказал мне Коэн, — ты умрешь от
огня, как тот человек, что вошел в башню. Если бы ты посмотрел не на
барабанщика, а на какого-то другого солдата из тех, что выстроены вдоль
нижнего края карты, тот другой повел бы тебя другим путем, получил бы другой
приказ и передал бы его кому-то третьему, а ты бы тогда отправился совсем в
другую сторону и закончил свою жизнь по-другому, так, как было бы написано в
другом приговоре. Но это твоя смерть, и лучшей тебе не надо. Впрочем, не
стоит много говорить в уши. Даже Бог говорил со своим избранником уста к
устам и избегал ушей как ненадежных...
— Тот день, — прервал его я, — это день моей смерти?
— Да, — ответил он.
— А Диомидий Суббота тоже видел свой день?
— Видел, — сказал он.
— И когда же его день?
— Совсем рядом...
Я вышел на свет дня и в дверях изо всех сил ударил Коэна. Он поднял
шапку с земли, посмотрел на меня своим цыплячьим глазом и сказал:
— Тебе бы следовало поблагодарить меня. И еще кое-что тебе скажу. С
этого момента мы с тобой братья, потому что наши смерти родные сестры...
Вот, это как будто все.
Между тем, как вам известно, в июне этого года Диомидий оказался в
лодке Цревляра Бакича, недалеко от города Нови их застигла буря, и лодка
перевернулась. С тех пор как он утонул, я только и делаю, что считаю свои
дни, и наконец кое-что придумал. Разыскал опять Коэна и попросил его
отменить или отодвинуть то, что мы видели на карте перед башней как нашу
общую смерть. Уже по виду его бороды можно было судить наперед, что он
собирался мне ответить.
— Это не в моей власти, — сказал он, — дату передвинуть нельзя.
Единственное, что я могу, — это сделать подарок себе на свой день рождения.
Я подарю одной из своих трех душ еще два дня жизни, лишних два дня жизни. Я
возьму их от двух оставшихся душ, которые проживут на два дня меньше...
И вместо той даты, которая стояла на карте, он написал себе новую: 24
апреля 1739 года.
— А мне? — спросил я.
— У тебя не три души, а одна, так что ты не можешь делить свою смерть
на три части".
x x x
После смерти своего товарища Диомидия Субботы, после Дубровника и
полученного там нового предсказания Леандр отправился назад домой. Всю
дорогу он шептал как молитву:
— Благодарю тебя, Боже, ты позволил времени расти. До бесконечности.
Ты дал ему пространство, чтобы расти и умереть. Потому что есть смерть, но
нет рождения. Вот, время не рождалось, но оно умрет...
На берегу Дуная, недалеко от Белграда, Леандр был схвачен. Подошедший к
нему турецкий офицер нежно поискал под его волосами ухо и сказал:
— Похоже, это тот самый. Вместо уха пупок. Отведите его к Дед-аге
Очузу. Он его давно ищет.
— Как подумаю: с каких пор живу; как подумаю: никогда мне больше не
жить... — шептал себе в бороду Дед-ага Очуз, устремившийся в 1739 году
самым коротким путем на переполненный австрийскими войсками Белград, который
лежал на месте слияния двух Дунаев (в этих краях еще со времен аргонавтов
Саву называли "западным Дунаем"), В его отряде все знали, что командир
поклялся раньше других турецких отрядов ворваться в город и захватить
церковь Ружицы, посвященную Богородице. Вот почему отряд спешил проделать
как можно большую часть своего пути с востока на запад до того, как солнце
ударит прямо в глаза и заставит коней скакать отвернув голову в сторону, что
замедляет скорость продвижения.
"Совсем не безразлично, каким путем двигаться к своей цели", — думал
командир и искал особые подходы своему отряду, используя для этого
совершенно неожиданные приемы. Дед-ага Очуз, прославившийся как мастер
сабельного боя и охотник за головами, в 1709 году воевал против русских на
Пруте и там видел, что русские генералы вместе со своим штабом возили за
собой собственные балетные труппы, хоры и театральных актеров, которые
развлекали их во время походов. С тех пор и он завел у себя певцов и
музыкантов, и сейчас им было приказано сложить песню, в которой
перечислялись бы названия всех населенных пунктов, через которые предстояло
пройти на пути к Белграду. Из такой песни каждому солдату было бы ясно, что
уже пройдено и сколько еще впереди. От захваченных пленных и
проводников-христиан из местных певцы, музыканты и поэты узнавали названия
всех близлежащих мест и составляли все новые и новые строфы о каждом участке
пути, по которому проходил их отряд:
Козла, Брлог, Ясикова,
Плавна, Речка, Слатина,
Каменица, Сип, Корбова,
Бучье, Злот и Златина...
Когда отряд Дед-аги проскакал всю песню до конца и вышел к стенам
Белграда, его заставил остановиться странный случай.
В селе Болеч на ранней заре отряд въехал в толпу ребятишек, которые
разносили на головах подносы со свежеиспеченным хлебом из пекарни. Один из
всадников задел мальчишку, который выпустил из рук свой груз, хлеб
рассыпался по мостовой, и на солнце засверкал, зазвенев от удара о камни,
пустой медный лист, украшенный выгравированным рисунком, выглядевшим очень
странно. Мальчик присел и принялся собирать хлеб и булочки обратно на
поднос, а Дед-ага на мгновение остановил своего коня, так как содержание
рисунка привлекло его внимание. Его конь стоил огромных денег, это был
вороной, обученный скакать особым образом, для чего его с детства
выращивали, применяя специальные приемы, так что теперь он двигался
выбрасывая вперед одновременно то две левые, то две правые ноги, за счет
чего всадник при движении вообще не чувствовал никакой тряски. Такие кони с
одинаковой легкостью шли как вперед, так и назад, поэтому Дед-аге не
пришлось разворачиваться, он просто заставил коня отступить на два шага и
поравнялся с мальчишкой.
— Съесть! — крикнул он солдатам, и они в один момент расхватали все,
что было на подносе.
— Открой рот! — приказал он затем мальчику и, оторвав от своего
манжета пуговицу из драгоценного камня, молниеносным движением руки, не
знающей промаха, забросил ее ребенку в рот. — Это тебе за хлеб и за поднос,
— сказал Дед-ага Очуз и ускакал, увозя с собой медную доску.
Вечером в шатер Дед-аги Очуза (поставленный над источником минеральной
воды) внесли поднос, и вокруг него уселись вельможи, свита и один дервиш из
Алеппо, о котором было известно, что сны он по-прежнему видит на своем
родном персидском языке. От него ждали, что он истолкует рисунок,
выгравированный на подносе. Дервиш внимательно всмотрелся в медь, будто ища
дырку, а потом сказал:
— Здесь, на внешней стороне подноса, изображена карта вселенной, неба
и земли, карта всего видимого и невидимого пространства, а состоит оно из
четырех городов, или же четырех миров, которые называются Ябарут, Молк,
Малакут и Алам аль Мигал. Следует иметь в виду, — продолжал дервиш, — что
то, что называется видимым пространством, разделено между четырьмя городами
не поровну. Говорят, что поле для боя петухов разделяют на четыре части
перекрещивающимися линиями для того, чтобы оно олицетворяло собой картину
четырех миров, которая изображена и на этом подносе.
Как вы знаете, совсем не безразлично, в какой части вселенной или же ее
карты, начертанной на песке арены для боя, погибает или побеждает петух.
Потому что места хорошей видимости, сильного действия и долгой памяти
распределены на арене борьбы так, что смерть и поражение в восточной и
западной части круга стоят гораздо больше, чем победа и жизнь в южной и
северной, которые размещаются в пространстве слабой видимости, где смерть и
победы не оставляют после себя сколько-нибудь заметного следа и сильного
впечатления, они совершаются и проходят почти напрасно. Другими словами, --
закончил свое толкование дервиш из Алеппо, — далеко не безразлично, с какой
части подноса получил утром свою часть пирога тот или иной солдат. Потому
что могуществом обладает лишь тот, кто может одно и то же сделать минимум в
трех разных мирах. У остальных времени столько, сколько можно за ухо
заложить...
Относительно Дед-аги Очуза, борода которого походила на хвост его коня,
никогда нельзя было точно знать, двинется ли он вперед или с точно такой же
легкостью — назад. Так было и сейчас, когда, вместо того чтобы что-то
ответить на рассказ дервиша, он взял в руки поднос, прикинул его вес и
вдруг, перевернув его лицом вниз, потребовал, чтобы ему объяснили значение
второго рисунка, выгравированного на обратной стороне. Выяснилось, что
дервиш не может разобрать изображенное на другой стороне, потому что узор
принадлежал автору, не исповедовавшему ислам. Тогда к перевернутому подносу
прилепили горящую свечу и к Дед-аге Очузу ввели Леандра.
Войдя в шатер, Леандр бросил взгляд на Дед-агу Очуза и на его саблю с
золотой кисточкой на рукоятке. Ага смотрел на стоящего перед ним
седоволосого человека, у которого слезы и смех избороздили лицо, как орбиты
звезд небо. Судя по отсеченному уху, это был один из строителей, возводивших
крепостные стены со стороны Савы, которые и собирался штурмовать Дед-ага
Очуз.
"Этот стар, — подумал Дед-ага Очуз, — он должен знать все. И где
какая церковь в Белграде, и какая моча у птиц..." А вслух спросил Леандра
так:
— Что ты видишь на подносе?
— Свою честь, — ответил Леандр.
— Чести у тебя больше нет, раз ты стоишь здесь, — ответил Дед-ага
Очуз. — Погляди-ка получше. Этот медный лист с гравировкой когда-то
использовался, чтобы делать с него оттиски карт, а потом его употребляли как
поднос. Ты можешь прочитать, что здесь написано?
— Griechisch Weissenburg.
— Что это значит?
— Белград.
— Греческий Белград?
— Нет. Австрийцы таким способом дают понять, что мы, сербы, живущие в
Белграде, не принадлежим к их вере.
— И к нашей тоже.
— Знаю.
— А своей у вас и нет, только греческая. Но нам это безразлично. Мы
хотим, чтобы ты сказал нам, что изображено на этом листе и когда это
вырезано. Нам нужен подробный рассказ о Белграде. Самый подробный. О
крепостных стенах, постройках, строителях, воротах, входах, о богатстве, о
жителях, церквах — одним словом, обо всем. У нас есть целая ночь времени, а
сколько у нас есть жизни, мы не знаем. Трудно поделить хлеб поровну, если не
знаешь, сколько его осталось. Поэтому рассказывай подробно. От черточки к
черточке, и лучше тебе что-нибудь добавить, чем упустить. Подумай только: с
каких пор живешь? А потом подумай: никогда мне больше не жить... А шея твоя
будто специально для сабли создана...
Сидя на положенном на землю седле и медленно поворачивая перед собой
поднос, Леандр рассматривал его, следя за тем, чтобы огонь не лизнул его усы
и брови, и читал по медной доске, как по книге. Под бровью Леандра
пульсировала вена, она, как часы, отбивала время, а волоски на загрубевшем
лбу Леандра трепетали, как крылья бабочки. Как будто эти часы, которые столь
неожиданно и для самого Леандра начали в нем свой ход, должны отсчитать
какое-то свое время и определить точный час, прежде чем остановиться...
На протяжении всего рассказа Леандра Дед-ага Очуз сидел неподвижно,
перебирая бороду так, будто держит в руке небольшого быстрого зверька и
внимательно обнюхивает его, причем при каждом новом оттенке запаха, который
он улавливал, глаза его загорались. У походных костров рассказывали, что
иногда глаза Дед-аги Очуза теряют зрение и он, сходя с коня, не видит землю,
как видел ее, когда на коня садился. Как бы то ни было, слушал он Леандра с
подчеркнутым безразличием, однако напоминал при этом охотничью собаку,
ищущую место, где уже была раньше, но не находящую к нему дорогу. Только то
место, то логово было не снаружи, не за пределами шатра, а в нем самом,
скрытое и поросшее временем. Ожидая, что знакомый ему запах, который он
долго искал, разбудит воспоминания и поведет его туда, куда нужно, Дед-ага
Очуз слушал Леандра. Он подстерегал тот момент, когда обнаружатся два нужных
ему места: подходящее место для нападения на город в рассказе Леандра,
читавшего по подносу, и соответствующее место в самом Дед-аге Очузе, с
которого он и развернет свое наступление. И весь военный поход султана
вместе с рассказом, который они сейчас слышали от Леандра, казался всем, кто
присутствовал в тот вечер в шатре, гораздо менее важной частью другого,
внутреннего похода, который в какой-то, пока еще неизвестный, момент
сольется с первым в одно неукротимое движение ради осуществления того
зарока, который еще раньше дал ага. По крайней мере так думали те, кто сидел
в шатре. А Дед-ага Очуз, вдыхая запах своей бороды, думал совершенно другое.
Он вспоминал, как в эти окутанные пылью дни на марше как-то раз ближе к
вечеру увидел нечто такое, о чем не мог с уверенностью сказать, что оно
означает. Сидя в своем седле, он заметил пса, который пересек ему дорогу. Он
понял, что пес пытается поймать светлячка. И вдруг все исчезло из виду. У
него даже возник вопрос, а видел ли все это еще кто-нибудь из отряда, кроме
него. И тут же пришла в голову мысль: "И я гонюсь за светлячком. Только он
уже во мне, а я все еще гонюсь за ним. Проглотить — это еще не все. Свет
даже после того, как его проглотишь, нужно продолжать завоевывать..."
Когда Леандр закончил свой рассказ, Дед-ага Очуз, находившийся на
совершенно другом краю бороды, тоже, казалось, закончил обследование. Ему
все было ясно...
На следующий день, когда турецкие войска вошли в Белград, Дед-ага Очуз
одним из первых прорвался через городские ворота на Саве, стремясь раньше
других добраться до церкви Ружицы.
"Каждый таскает за собой свою смерть до первого удобного случая", --
подумал он и на скаку, из седла, боясь, как бы кто не опередил его, метнул
копье прямо в замочную скважину. Оно вошло в него как ключ и высунулось с
другой стороны, а сама дверь со скрипом открылась. И пока солдаты, со всех
сторон окружившие церковь, разводили под стенами огонь, который тут же
принялся лизать их, Дед-ага Очуз въехал в церковь и, не слезая с коня, начал
концом сабли соскребать глаза чудотворной иконы Богородицы и слизывать прямо
с лезвия целебную краску, до крови разрезая язык и надеясь, что к нему
волшебным образом вернется зрение.
Все это время Леандр стоял перед церковью, там, где его и оставили. По
его волосам было видно, что он скоро умрет. Он оказался единственным в
городе, кто оставался без движения. Все вокруг бурлило и кипело во взаимном
уничтожении. Но вена над глазом Леандра так же, как раньше, продолжала
биться в неумолимом беге времени, а его брови, как бабочки, расправляющие
крылья перед полетом, отсчитывали часы. И вдруг он понял, что его время
истекло. Брови перестали двигаться, и Леандр, придя в себя, вместо того
чтобы продолжать ожидание на открытом месте перед церковью, где Дед-ага Очуз
зарубит его, как только выйдет из храма, бросился бежать сломя голову по
узким белградским улочкам. За спиной Леандр слышал конский топот, но у него
не было времени оглянуться и посмотреть, кто его преследует — Дед-ага Очуз
или кто-то другой. Сквозь топот до Леандра доносилась ужасающая вонь, и он
понял, что голову ему снесет обычный всадник, который во время боя от страха
наложил в штаны. Вонь становилась все сильнее, и это означало, что
преследователь приближается. Перед лестницей, спускавшейся вниз, к Саве,
Леандр на мгновение остановился, как будто заколебался между двумя судьбами,
но в последний момент стремительно полетел вниз по ступеням, топча ногами
вечернюю тень домов, зазубренную, как пила. Топот копыт замер перед
лестницей, и Леандр, спасенный от того, кто был на коне, и от его сабли,
вбежал прямо в свою башню, тихую, как свежевымытая душа. Она была как чужая,
и Леандр чувствовал себя странно, казалось, что его усы соприкасаются с
ресницами и это мешает видеть. Наконец-то ему удалось спрятаться. Было 22
апреля 1739 года, это он знал. Но он не знал, что обе башни, стоявшие возле
Савских ворот Белграда, были уже заминированы. Говорили, что за миг до
взрыва петухи на них показали одно время и один ветер. В первый и последний
раз — одно время и один ветер. Было двенадцать часов и пять минут, когда
страшный взрыв поднял на воздух обе башни, исчезнувшие в языках огня,
поглотившего тело Леандра.
ГЕРО
Внутренняя сторона ветра та, которая остается сухой, когда ветер дует
сквозь дождь.
Один из дешевых пророков
1
"Женщина в первой половине своей жизни рожает, а во второй убивает и
хоронит себя или своих близких. Вопрос только в том, когда начинается эта
вторая половина".
С этой мыслью студентка-химик Геронея Букур разбила о собственный лоб
вареное яйцо и съела его. На этом все запасы кончились. У нее были очень
длинные волосы, заплетенные в косу, которой она пользовалась вместо рожка,
когда надевала обувь. Жила она на самом бойком в Белграде месте — снимала
комнату над кафе "Золотой бочонок", и ее холодильник был наполнен любовными
романами и косметикой. Она была молода, комкала в кулаке, как носовой
платок, бумажные купюры, когда шла за покупками, и мечтала о том, чтобы
где-нибудь на море лечь в послеполуденное время на воду и полчаса поспать.
Ей хорошо запомнились отцовские руки, по которым, как волны, подгоняемые
ветром, текли морщины, и она умела молчать в мажоре и в миноре. Все называли
ее именем Геро, она обожала перец, и ее поцелуй всегда был острым на вкус, а
под белым халатом химика скрывалась пара усатых грудей. Она была такой
быстрой, что могла отгрызть себе ухо, переваривала пищу уже во рту и знала,
что каждые несколько веков некоторые женские имена превращаются в мужские, в
то время как остальные остаются тем же, чем были.
Однако имелось нечто, что ей никак не удавалось вписать в свою чистую
картину мира. Это были сны. Откуда в такой простой жизни, где все ей было
известно как собственные пять пальцев, каждый вечер возникало нечто столь
необъяснимое, как сны? Нечто, что имело свое продолжение и после смерти.
"Сны реинкарнируют, — думала Геро, — причем чаще женские в мужском
теле и наоборот... Скольких людей встречаю я в последнее время в своих снах!
Как никогда! Я уже просто перенаселена!"
Сделав такой вывод, Геро не долго думая купила амбарную книгу в твердом
переплете и начала записывать свои сны по всем правилам двойной бухгалтерии.
Она была исполнена решимости вывести это дело на чистую воду. Она отмечала
все, что появлялось в этих снах: фарфор, груши и постройки, единорогов и
коней, шпильки для волос и корабли, диких ослов и ангелов, стаканы и дерево
перидекс, опустившись на которое голубь превращался в ворону; кухонные
стулья и оплодотворяющихся через уши ехидн, автомобили и рык пантеры,
издающей сильный запах и обладающей непреодолимой привлекательностью для
всех остальных диких зверей из ее снов, — все это она по мере поступления
заносила в специальные разделы и каждому явлению присваивала номер,
определяла цену и отмечала дату записи в книгу. Особенно часто в ее снах
появлялась змея, которая не имела права переползать тень дерева. В таких
случаях она обычно заползала на дерево и вела себя так, будто она ветка, до
тех пор, пока на нее не садилась какая-нибудь птица. Тогда она задавала ей
вопрос. Если птица не давала правильного ответа, змея ее заглатывала, и Геро
не знала, следует ли такую ситуацию заносить в один раздел или в два. Другим
явлением, тоже часто отмечавшимся в книге Геро, был крошечный мальчик. Отец
этого ребенка не ел ничего, кроме мяса, а мать — ничего, кроме чечевицы;
таким образом, из-за отца он мог есть только мясо, а из-за матери только
чечевицу, из чего следовало, что в снах Геро ему придется умереть от голода.
"Очевидно, что мы сами в себе ежедневно преодолеваем большие
расстояния, это же могут делать в нас и другие, — записывала Геро на полях
своей инвентарной книги, — и это путешествие мы совершаем благодаря особым
внутренним движениям, быстрым и способным совладать с таким пространством, с
которым в жизни нам не справиться никогда. Это внутреннее движение во сне
гораздо совершеннее внешнего, потому что неподвижность совершенна, она
является первопричиной всего и в своем покое охватывает и движение. Однако,
— думала она затем, — сон может быть воспринят и как животное".
Поскольку в детстве Геро вместе со своим братом учила иностранные
языки, с особым вниманием она инвентаризировала языковые формы, которыми в
ее снах пользовалась как она сама, так и другие лица. Это было нечто вроде
грамматики снов, лингвистики сновидений и лексикона слов, употреблявшихся во
время сна. Надо сказать, словарь Геро был очень похож на так называемые
"собачьи словари", которые вошли в моду у молодых барышень в конце двадцатых
годов двадцатого века. Они заносили туда выражения, которые понимают их
борзые, пудели и бультерьеры. В словаре Геро сон тоже трактовался как
животное, говорящее со своим хозяином на разных языках, но способное выучить
некоторые слова из языка яви Геро, так же как и Геро понемногу овладевала
грамматикой речи этого странного животного и даже пришла к выводу, что в
языке снов наличествуют все имена существительные, в то время как глаголы
имеют далеко не все времена, которыми обладают в реальности.
Однако этим утром ей было не до снов. Март крал дни у февраля, трава в
креслах испускала аромат как живая, а она красным карандашом исправляла и
проставляла оценки на почтовых открытках, написанных на французском языке ее
учениками, находившимися сейчас на каникулах. Геро зарабатывала себе на
жизнь, занимаясь с отстающими школьниками, но сезон как раз закончился,
поэтому ее десны пульсировали под каждым клыком, она голодала, как рыба, и
от ее левой ноги горела правая, пока она листала газету. Там было написано:
"Ищем преподавательницу французского языка, два раза в неделю, для
занятий с детьми. Добрачина улица, 6/111".
Она завязала косы кренделями вокруг ушей и очутилась на Добрачиной
улице, номер шесть, на третьем этаже, вход со двора. В каждой квартире было
окно, выходившее на солнечную сторону, и еще одно, глядевшее на
подветренную, и летом моль заводилась здесь даже на собаках. Она
прислонилась затылком к кнопке звонка, вынула из сумочки виноградную мазь,
намазала, перевернув коробочку, нижнюю губу, нижней губой — верхнюю и
нажала головой на кнопку. "Симонович", — прочитала она на прибитой под
звонком табличке и вошла. В дом ее впустил мальчик лет десяти, она сразу
поняла, что это и есть ее будущий ученик, и, следуя за ним, подумала: "У
этого попа высоко начинается, от самой талии".
Супруги Симонович усадили ее на трехногий стул и прежде всего сообщили,
сколько они готовы платить ежемесячно за уроки. Тысяча динаров за каждого
ребенка звучало привлекательно, и она согласилась. Геро сидела, опоясанная
косой, пересчитывая языком зубы и наблюдая за тем, как Симонович каждый раз,
когда ему случалось произнести звук "р", мигал левым глазом. Они выждали
момент, когда стемнело, и налили в три узких стакана какой-то крепкий
напиток.
— Доброго здоровья! — пожелал хозяин и два раза мигнул левым глазом,
будто пересчитывая кости в языке. Не успела Геро подумать, что она напрасно
теряет время, как заметила на губах своей работодательницы странную просящую
улыбку. Она дрожала на ее лице, как маленькая перепуганная зверюшка.
"Не иначе как дети настоящие тупицы, если с матерью такое творится!" --
заключила Геро и в этот момент задела рукой стакан. Несколько капель упало
ей на платье. Она посмотрела на это место, заметила пятно, расползавшееся по
ткани, и стала быстро прощаться. При этом у нее было впечатление, что ее
ногти растут с головокружительной быстротой.
На Васиной улице Геро купила две большие тетради и в тот же вечер
подготовила их для занятий со своими будущими учениками. Руководствуясь тем,
как ее учили в детстве, она разделила каждую страницу на две части
вертикальной линией. В правый столбец следовало вписывать настоящее время и
прошедшие времена французских глаголов. Левый столбец был предназначен для
будущего времени, сослагательного наклонения и партиципа, который означает
действие, происходящее одновременно с главным.
На улице зимняя сырость смешивалась с летней, и комнаты во всех домах
источали прошлогодние запахи. Геро взяла тетради и отправилась на первый
урок на Добрачину улицу. Когда она поднималась на третий этаж в квартиру
Симоновичей, у нее болели "чертовы укусы" на ступнях.
— Скажи мне, какой сегодня день, только честно! — спросила она у
своего питомца, глядя на него, как змея на лягушку. Он потупился от
смущения, она увидела, как он весь покрылся каким-то странным потом и снова
повернулся к ней задом.
Мальчик подвел ее к столу, вокруг которого стояло три зеленых стула; в
темноватой комнате днем горел светильник, а по ночам его гасили, потому что
в такое время там никто не бывал. Некоторое время спустя они пили чай, и она
смотрела, как мальчик ногтями крошит над чашкой кусок сахара, а потом сосет
пальцы, потом они начали заносить в новую тетрадь первые французские
глаголы. На столе рядом с их чашками стояла и третья, однако она осталась
неиспользованной.
— Ты боишься смерти? — неожиданно спросил мальчик у Геро.
— Я о смерти не знаю ничего, кроме того, что я умру в двенадцать часов
и пять минут.
— Как это "в двенадцать часов пять минут"?!
— Очень просто. Все Букуры в моей семье были минерами. Мины они
устанавливали с таким расчетом, что те взрывались в полдень, и об этом все
знали там, где они работали, — на рудниках, на строительстве железной
дороги и так далее, поэтому люди всегда прятались, когда начинало бить
полдень. Если мина не взрывалась, кто-то из Букуров в двенадцать часов пять
минут должен был пойти проверить, что не сработало. Так они обычно и
умирали.
— А как же ты умрешь в двенадцать часов пять минут, если ты не минер?
— Очень просто. В двенадцать часов химический институт, в котором я
учусь, закрывается. Все опасные опыты, которые нам делать запрещено, я
оставляю на после двенадцати и, когда все уходят, зажигаю первую горелку.
Все говорят, смотри, как бы и тебе не подорваться в двенадцать часов пять
минут... А теперь будь любезен, вернись к своему уроку, в противном случае
ты никогда не станешь самостоятельным человеком: до старости будешь чихать
по-отцовски, а зевать по-матерински...
Говоря все это, Геро смотрела на третью, неиспользованную чашку и
вторую тетрадь, которая лежала на столе напротив третьего стула, и
чувствовала разочарование из-за того, что второй ребенок так и не появился,
потому что и в газете, и в разговоре с родителями о детях говорилось во
множественном числе, чему соответствовало и денежное вознаграждение.
"Что-то они мудрят", — подумала она, задала на дом следующий урок и
спустилась на улицу под дождь, наступая на "чертовы укусы", которые
разболелись еще сильнее. Ее ступни горели огнем.
Между тем не успели они сгореть, как случилось нечто неожиданное. Месяц
приблизился к концу, наступило время собачьих свадеб, и как-то утром она
обнаружила на столе в доме на Добрачиной улице конверт с деньгами. Вместо
тысячи там лежало в два раза больше. То есть ей заплатили не за одного, а за
двух учеников.
— Что означает эта вторая тысяча динаров? — спросила она мальчика.
— Это за Качуницу.
— За какую еще Качуницу?
— У нас есть Качуница.
— Сейчас как наподдам тебе! Кто такая Качуница?
— Моя сестра, — ответил мальчик и рассмеялся так, что уши его убежали
на шею.
— Так что ж эта твоя Качуница не появляется на уроках?
— Я бы тоже хотел это узнать.
— Неужели ты не знаешь?
— Не знаю. Я Качуницу никогда не видел. "От него толку не добьешься",
— подумала Геро и добавила вслух:
— Так она существует или не существует, эта твоя Качуница?
— Откуда я знаю? Родители говорят, что существует. Мама страшно
сердится, если в этом кто-то усомнится. Знаю только, что каждый день за
столом накрывают на четверых, хотя место Качуницы всегда остается пустым, на
завтрак для Качуницы всегда варят четвертое яйцо и про нашу собаку Колю
говорят, будто это ее собака... Этой зимой меня переселили из нашей детской,
родители сказали, что нехорошо, когда мальчик и девочка в таком возрасте
спят в одной комнате...
Мальчик умолк, и Геро увидела, что он, не отводя взгляда, смотрит на
третий, пустой стул, стоящий за круглым столом.
— Странно, правда? — добавил он, и Геро уже заранее знала, что его
левый глаз мигнет, как только язык задрожит от звука "р".
"Они непредсказуемы, как погода!" — решила она, взяла все деньги и
направилась к выходу.
Однако, когда она пришла на следующее занятие, у застекленной двери
вместо мальчика ее встречала мать. Чтобы уберечься от сырости, она, проходя
через балкон, дышала сквозь волосы и, войдя в комнату, зажурчала на таком
французском языке, до которого Геро со своими четырьмя годами изучения еще
не доросла. Усадив гостью за круглый стол, она попросила ее во время уроков
уделить особое внимание тем вещам, с которыми дети испытывают затруднения. В
разговоре она несколько раз навостряла уши, будто прислушиваясь. О детях
говорила во множественном числе, ее улыбка дрожала еще сильнее, чем в
прошлый раз, а ногтями одной руки она буквально впилась в край стола. Боль
подобно пробору явственно просматривалась на ее голове. Она говорила об
уроках французского языка так, словно речь идет о жизни или смерти.
"Просто уши увядают от жалости!" — подумала Геро, слушая ее.
— Разумеется, в целом мы очень довольны теми успехами, которые сделали
дети, — успокаивала ее женщина, — однако выяснилось, что у них трудности с
настоящим и прошедшим временем. Будущее же время, хочу подчеркнуть, они
знают хорошо. Так что можно им особенно и не заниматься...
Геро сидела на своей длинной косе и никак не могла взять в толк, почему
женщина, прекрасный французский язык которой она сейчас слушала, не займется
своими детьми сама, а кормит их объедками знаний. В этот момент в сумрак
комнаты, где происходил разговор, вошел с освещенной солнцем стороны дома
мальчик. Мать ретировалась, а Геро сконцентрировалась на виновнике
разговора. Движением подбородка она приказала ему сесть, ногой расплела под
столом его ноги и схватила тетрадь с французскими глаголами, полная
решимости прогнать его по всему материалу в настоящем и прошедшем времени. В
этот миг она снова почувствовала, как стремительно растут ее ногти.
Посмотрев на них, Геро обнаружила, что они действительно растут и что она
забыла все формы из правого столбца тетради, которые собралась спрашивать.
Чтобы их вспомнить, она открыла тетрадь и, сверяясь с ней, начала
экзаменовать мальчика по настоящему и прошедшим временам вспомогательных
французских глаголов. Мальчик отвечал блестяще, и Геро была очень удивлена.
— Ты все знаешь, а в школе сидишь как язык проглотил. Что с тобой
происходит? Твоя мать жалуется на тебя.
— Она жалуется не на меня, а на Качуницу.
— Опять ты за свое?
— Качуница, говорит мама, прекрасно знает будущее время и никак не
может выучить настоящее и прошедшее. Я не могу понять, как так может быть,
потому что это очень просто, гораздо проще, чем будущее... Но мама говорит,
что вас затем и пригласили, чтобы помочь Качунице разобраться...
Геро внимательно посмотрела на мальчика, опоясалась косой и ушла. На
следующий раз она появилась с волосами, покрашенными по моде в два цвета, и
задала мальчику перевести десять стихов из урока о Геро и Леандре, который
сейчас был у них на очереди в учебнике французского языка. Мальчик медленно
читал французский текст, который на самом деле представлял собой перевод
одной старой греческой поэмы:
— Tant que Hero tint son regard baisse
vers la terre,
Leandre, de ses yeux d'amour,
ne, se lassa pas
De regarder le cou delicat de la jeune
fille...
На этом месте текст в учебнике прерывался картинкой, поэтому мальчик
замолчал.
— А по чему это он плывет? — спросил он.
— Что за глупый вопрос?! По чему же он может плыть, кроме волн моря?
— Он к тебе плывет? Ты же Геро!
— Да, я Геро, и я грызу ногти на руках и ногах, а тебе, молодой
господин, это запрещено.
— А почему Леандр поплыл к тебе?
— Потому что он полюбил Геро. Она ему светила, пока он плыл.
— А ты его не боишься? Что, если он доплывет?
— Если я отвечу, ты все равно не поймешь, — ответила Геро, у которой
была пара крепких грудей, пупок, глубокий, как ухо, и перстни на пальцах
ног.
— И что с ним было в конце? Он доплыл?
— Читай, увидишь... Не доплыл. Говорят, что брат Геро зажег фонарь на
мачте лодки и этим светом заманил Леандра в открытое море, а потом погасил
фонарь. И вернулся на берег, оставив Леандра тонуть в темноте, далеко-далеко
от Геро.
— Вот это мне нравится! Твой брат защитил тебя!
— Ты говоришь одни глупости. Мой брат находится в Праге, он там
изучает музыку, и лучше оставить его в покое. Читай дальше и будь
внимателен, иначе завтра встанешь не с той ноги.
Однако назавтра сама Геро встала не с той ноги. С левой. Она проснулась
с ощущением, что ее язык расщепился надвое, как у змеи, но чувствительность
сохранилась только в левой части. Пользоваться правой было невозможно. Она
встала, обтерлась одеколоном "Дикая вода", смахнула своей косой пыль со
стола и принялась готовиться к выпускному, дипломному экзамену. Сначала
учеба шла у нее хорошо, но потом застопорилась. Тогда Геро решила проверить
тетради своих учеников. И тут она обнаружила, что и сама больше не
ориентируется в настоящем и прошедшем времени. Точнее говоря, все формы на
правой стороне страницы представлялись ей настоящей головоломкой. Левая же
сторона, напротив, стала гораздо понятнее, можно даже сказать, что она
никогда так хорошо не владела будущим временем не только во французском, но
и в родном языке. Ее внимание особенно привлекало так называемое второе
будущее время. Она почувствовала, что некоторые люди начинают подгрызать
время с того конца, где оно ближе всего к настоящему, и отсюда пробираются
дальше, другие же, подобно древесному жучку, принимаются сразу за середину и
оставляют после себя дырки. От всех этих мыслей ей начало казаться, что у
нее на голове два вида волос, и она решила передохнуть...
На полке она нашла платье с пятном от первого посещения Добрачиной
улицы и отнесла его в чистку.
"Застань врасплох человека и увидишь животное! — думала она по пути.
— Поэтому, если кто-то застанет врасплох тебя, проследи за тем, что в тебе
раньше и быстрее всего отзовется на опасность и неожиданность: голос, рука,
мысль, взгляд, волосы, слюна, ставшая другой на вкус, или пот, изменивший
запах... И постарайся усмирить это, если еще не поздно. Это авангард,
передовой отряд, первый знак того, что тебе что-то грозит..."
Дело в том, что тогда, когда был пролит напиток за столом у
Симоновичей, в Геро не среагировало ничто или почти ничто, только рука
случайно задела стакан и на ней начали необычно быстро расти ногти. Это был
единственный тревожный сигнал, который она поняла сейчас, полгода спустя.
Теперь, когда, судя по всему, было уже поздно и Геро была застигнута
врасплох, стоя не на той ноге, она с ужасом смотрела на свою обросшую
ногтями руку, к которой она вовремя не прислушалась.
— Витаешь в облаках? — злорадно бросила ей одна из коллег по
факультету и спросила, который час. Геро хотела, не отвечая на вопрос,
продолжить путь вдоль двух потоков ветра, которые струились с Калемегдана,
как вдруг у нее вырвался ответ, причем в будущем времени:
— Скоро будет двенадцать часов пять минут.
— Смотри, как бы с тобой чего не случилось в двенадцать часов пять
минут: уж больно ты сегодня рассеянная, — ответила ей коллега и удалилась,
оставив Геро в полнейшем изумлении. Несомненно, болезнь ее французского
языка, выражавшаяся в параличе настоящего времени, перекинулась и на родной
язык.
"Что же должно теперь произойти с моим настоящим временем, раз я его
покидаю? — в ужасе спрашивала себя Геро. — Может быть, оно отойдет теперь
кому-то другому? Неужели кто-то другой получит вместе с ним и мои
воспоминания, унаследует мое прошлое?"
И действительно, Геро начала изъясняться теперь на каком-то другом
языке, отличавшемся от языка ее современников, хотя он и был тем же самым.
Она чувствовала себя так, будто находится на корабле, стоящем на месте в
открытом море из-за того, что "трезуб" — птица из ее снов — своими
огромными крыльями мешает ветру достигнуть парусов, приводящих корабль в
движение. Вместо пуговиц она начала пришивать на одежду маленькие часы, но
это не помогало. Дипломный экзамен она не сдала, потому что описала
значившийся в билете опыт таким образом, что невозможно было понять, какие
действия совершаются раньше, а какие позже. Ногти, которые росли у нее как
бешеные, с ненормальной быстротой, она стригла повсюду, даже находясь в
гостях, хотя хозяева протестовали, ссылаясь на то, что это принесет им
несчастье.
На Добрачину улицу она больше не ходила, потому что мальчик знал правую
сторону тетради гораздо лучше ее, себя же она поймала на том, что спрашивает
его все чаще и чаще по одной только близкой и хорошо известной ей левой
стороне с будущим временем. Но главная причина, по которой она прекратила
посещать дом на Добрачиной, была другая, причем гораздо более важная. Она
боялась, что в один прекрасный день увидит за круглым столом в мрачной
комнате не мальчика, а Качуницу, которая, улыбаясь половиной рта, играет
перстнем на руке, камень которого время от времени бросает отблеск прямо в
глаза Геро. Она боялась, что это ее не удивит и что она, будто ничего и не
случилось, начнет давать ей урок. Боялась она и того, что не сможет научить
Качуницу настоящему времени, потому что и сама его не различает. И не только
это пугало ее. Они обе — и Геро знала это и боялась этого — с легкостью
найдут общий язык в своем будущем времени, в уже предопределенных, но еще не
начатых делах, занимаясь приготовлением вина из еврейской черешни, которое
никто не пьет, потому что им окрашивают другие вина. И третий стул, тот, на
котором сейчас сидит мальчик, стул настоящего времени, навсегда останется
для каждой из них пустым.
Размышляя обо всем этом, она случайно бросила взгляд на книжную полку и
увидела там инвентарную книгу снов. Смахнула с нее своей косой паутину,
раскрыла и замерла как громом пораженная. Все стало ясно. Изучая списки,
Геро обнаружила, что и в снах нет настоящего времени, там появляется нечто
вроде причастия, соответствующего настоящей реальности сновидца, в виде
действия, происходящего одновременно с временем сна. Лингвистика снов
недвусмысленно свидетельствовала о том, что существует причастие
протекающего во сне времени и что путь в реальность проходит через будущее,
причем именно в виде сна. Ведь в снах нет прошедшего времени. Все там
напоминает нечто еще непережитое, какое-то странное завтра, которое началось
заранее. Напоминает какой-то аванс, взятый у будущей жизни, какое-то
будущее, которое осуществляется благодаря тому, что спящий (изолированный в
будущем времени) из" бежал неминуемого "сейчас".
Таким образом, все вдруг стало простым и ясным. В языке Геро были
отличительные черты и недостатки грамматики снов, которую она тщательно
исследовала в своей инвентарной книге. Не было настоящего времени. Таким
образом, Геро поняла происхождение своей языковой болезни, причина которой
состояла в том, что она все время спит и никак не может из сна пробиться в
явь. Геро всеми возможными способами пыталась очнуться, однако все было
безуспешно, и она, охваченная паникой, решила, что остается лишь одна
возможность освободиться. В двенадцать часов пять минут, как только
химический институт опустеет, она поднимет его на воздух и тогда проснется,
чтобы умереть, если бодрствует, или чтобы жить, если спит.
— Я должна это сделать, — шептала себе под нос Геро, поспешно шагая
по улице Чика-Любы. Тут она заметила, что еще рано и до двенадцати часов
пяти минут есть целых полчаса. В этот момент она как раз проходила мимо
химчистки, куда в свое время сдала платье.
"Зайду и заплачу, все равно время есть", — подумала она и так и
сделала.
— Вот, готово, — сказал ей человек из чистки. — Хочу только обратить
ваше внимание, что дело было не в пятне. То, что вы считали пятном, вот
здесь, с правой стороны, просто было единственное чистое место на платье...
"Может быть, этот тип и прав, — решила Геро, выходя на улицу. — Черт
с ней, с этой правой стороной тетради! Все равно она всегда будет грязнее,
чем левая!" После этого умозаключения Геро изменила свои планы, и, вместо
того чтобы пойти в институт и ровно в двенадцать часов пять минут взорвать
его, она направилась прямо на Добрачину улицу к Симоновичам давать урок
французского языка.
Госпожа Симонович победоносно, с чувством удовлетворенного самолюбия и
торжественно, как к церкви, подвела ее к улыбке господина Симоновича;
возвращение Геро оба восприняли как свою победу, мальчик в присутствии всей
семьи был усажен за круглый стол в мрачной гостиной, а третий стул,
предназначенный для Качуницы, как всегда, остался пустым. И тут, к ужасу
всех присутствующих, Геро придвинула к столу четвертый стул, а в голове у
нее пронеслось: "Придется вам переварить мою шутку!"
— Для кого это? — потрясение спросила мать мальчика, и ее улыбка
задрожала, как перепуганная зверюшка.
— Это для Леандра, — спокойно ответила Геро, — он приплыл и с
сегодняшнего дня тоже будет присутствовать на уроках вместе со мной,
Качуницей и вашим мальчиком. Теперь я и Леандру каждое утро варю на завтрак
яйцо.
И в этот момент Геро почувствовала, что окружавшее ее колдовство, или
сон, или фантазия, кто знает, что это было, вдруг лопнуло как мыльный
пузырь.
— Ты что так уставился на меня? — сказала она, обращаясь к мальчику,
рассмеялась и в тот же день отправилась в Прагу к брату.
2
Решение Геро уехать в Прагу и там продолжить образование было совсем не
таким внезапным, как это нам кажется. Она уже давно чувствовала потребность
изменить образ жизни. Хотя Геро была красавицей с чудной лебединой шеей и из
одного ее глаза смотрел день, а из другого ночь, она была одинока. Ей давно
уже хотелось из холостяцкой жизни, которую она вела в Белграде, со всеми ее
снами, скитаниями и странностями, с четвертым яйцом и третьим стулом,
переселиться в упорядоченное семейное существование, возможность которого
манила ее из Праги, где обитал ее брат, студент Пражской консерватории
Манассия Букур, единственный на свете близкий ей человек. Геро не виделась с
ним уже три года, и ей трудно было переносить это, кстати, еще и потому, что
последний Букур из их рода давно закончил свой жизненный путь в какой-то
каменоломне ровно в двенадцать часов пять минут. Утомленная одиночеством,
Геро поддерживала связь с братом в письмах, но эта переписка была, по
меньшей мере странной.
Кстати, надо сказать, что у Геро были писательские амбиции, однако
никого из издателей ее рукописи не вдохновляли; тогда она решила заняться
переводами, и здесь ей повезло больше. Правда, в каждую книгу, которую она
переводила, то есть в романы Анатоля Франса, Пьера Лота или Музиля, Геро
вставляла какую-нибудь из сочиненных ею и отвергнутых издательствами новелл
или их фрагменты, так что в конце концов у нее оказался опубликованным в
переводных романах других писателей целый собственный сборник.
Как только из печати выходил очередной переведенный Геро роман, будь то
отдельная книга или же печатающееся с продолжением литературное приложение к
газете или журналу, она помечала губной помадой вставленный в чужой текст
кусок и посылала брату в Прагу. Интересно, что эти фрагменты всегда имели и
некий тайный смысл, понятный только им двоим. Геро не любила поэзию. Она
говорила, что стихи для писателей — приговор, а проза — помилование.
Примером переписки сестры с братом может служить новелла, которую Геро,
подобно кукушке, подкладывающей яйцо в чужое гнездо, подложила в свой
перевод то ли одного из романов Анатоля Франса, то ли какой-то другой книги:
Рассказ о капитане фон Витковиче
В то раннее осеннее утро 1909 года капитан инженерных войск
австро-венгерской армии его благородие господин Петар фон Виткович проснулся
по сигналу военной трубы не в своей постели, а в чьей-то чужой душе.
Душа эта была на первый взгляд просторной, плохо проветренной и с
довольно низкими потолками, одним словом, душа как душа, но при этом,
несомненно, чужая. Освещение в ней было немного лучше, чем в прежней,
собственной душе капитана фон Витковича, однако, несмотря на это, капитан
вовсе не был уверен, не наткнется ли он неожиданно на выступ или стенку в
этой чужой душе. Хотя господин капитан считал, что в жизни самое важное это
вовремя вступить в свой пятый десяток лет, он почувствовал себя неуютно.
Естественно, он сразу заметил перемену, чего нельзя было сказать о двух
сопровождающих его людях в военной форме с винтовками, которые ровным счетом
ничего не замечали. Точно так же перемены не заметили ни военный прокурор,
господин подполковник Кох, ни следователь, майор фон Палански, который во
время допросов капитана фон Витковича по-прежнему продолжал испытывать
приступы удушья всякий раз, когда подследственный называл явления, лица и
вещи, связанные с процессом, их истинными именами.
Вопреки такому отсутствию бдительности следственных и судебных органов,
а может быть именно благодаря этому, дело капитана фон Витковича становилось
все более запутанным. Кроме того, что он был приговорен (за контакты с
военными кругами иностранного государства, а именно Королевства Сербии) к
пожизненному заключению и уже очень скоро должен был прибыть на поезде из
Вены в Петроварадин, к месту, где ему предстояло отбывать наказание, теперь
у него возникли дополнительные неудобства, связанные с чужой душой. Причем
неудобств было по крайней мере два. Во-первых, он с полным правом задавал
себе вопрос, где же находится его собственная душа и что происходит с ней в
то время, пока он, закованный в длинные тонкие цепи, в сопровождении двух
конвойных направляется сквозь чужую душу (которая теперь была передана ему)
в сторону Петроварадина. В этой чужой душе он чувствовал себя (и сейчас уже
в этом не было никаких сомнений) все хуже и хуже. Он не знал, как в ней
ориентироваться, и понятия не имел, существуют ли военные компасы,
предназначенные для ориентации во время перемещения по чужой душе.
Содрогнувшись от этих мыслей, господин капитан фон Виткович вдруг
увидел на стекле вагонного окна в отражении собственного лица усталые глаза
своего отца, и в тот же миг у него возник вопрос: а что происходит с
владельцем этой души, которая теперь оказалась в сфере его компетенции? Чем
он занимается, кто он, где живет и когда был изгнан из собственной души,
которую потом передали другому? Самым же неприятным было то, что господин
капитан и предположить не мог, как эта чужая душа, на дне которой он ехал
сейчас в поезде вместе со своими тюремными вшами, будет реагировать на его
привычки и непростые обстоятельства его нынешнего, нового положения.
Было неизвестно, например, как она отнесется к его хронической зубной
боли или к тому факту, что он теперь вынужден время от времени под...
