Арундати Рой. Бог Мелочей
страница №11
...ой. Когда товарищ Пиллей заговорил,он опять перешел на малаялам и повысил голос, чтобы двоим за дверью было
слышно:
Разумеется, чтобы высказываться о своих нуждах, работникам необходим
проф союз. А на вашей фабрике, где сам Модаляли - наш Товарищ, им просто
стыдно долж но быть, что они еще не сорганизовались и не присоединились к
Партийной Борьбе.
Я об этом думал, - сказал Чакко. - Я собираюсь по всей форме объединить
их в профсоюз. Они изберут своих представителей.
- Товарищ, вы же не можете организовать за них революцию. Вы можете
только привить им сознательность. Обучить их. Борьбу они должны вести по
своему собственному почину. Они сами должны преодолеть свои страхи.
- Страхи перед кем? - улыбнулся Чакко. - Передо мной, что ли?
- Нет, не перед вами, товарищ вы мой любезный. Перед вековым гнетом.
После чего товарищ Пиллей боевым голосом процитировал председателя Мао. На
малаялам. Его лицо в это время странно напоминало лицо племянницы.
- Революция - это не званый обед. Революция - это вооруженное
восстание, акт насилия, во время которого один класс свергает власть другого
класса.
Таким вот манером, заручившись контрактом на наклейки для
синтетического пищевого уксуса, он ловко исключил Чакко из стана Свергающих
и приписал его к враждебному и коварному стану Свергаемых.
Они сидели друг подле друга на металлических складных стульях в День
Приезда Софи-моль, прихлебывая кофе и жуя банановые чипсы. Снимая кончиками
языков пристающую к небу разбухшую желтую мякоть.
Маленький-и-Тонкий подле Большого-и-Толстого. Словно сошедшие со
страниц комикса противники в еще не разразившейся войне. Этой войне, к
несчастью для товарища Пиллея, суждено было кончиться, едва начавшись.
Победа была вручена ему на серебряном подносе, красиво завернутая и
перевязанная ленточкой. Только когда было уже поздно и "Райские соленья"
мягко ушли в трясину без малейшего ропота и без намека на сопротивление -
только тогда товарищ Пиллей понял, что в действительности ему нужна была не
победа, а война как процесс. Война могла стать жеребцом, на котором он
проехал бы добрую часть пути, если не весь путь, в законодательное собрание;
победа же, по существу, оставляла его в прежнем положении.
Щепок наломал, а леса не срубил.
Никто так и не узнал, какую именно роль сыграл товарищ Пиллей в
дальнейших событиях. Даже Чакко, который понимал, что
свиристяще-зажигательные речи о Правах Неприкасаемых ("Каста - это тот же
Класс, товарищи!"), звучавшие из уст товарища Пиллея во время осады "Райских
солений" членами марксистской партии, были вполне фарисейскими, - даже он
кое о чем не догадывался. Впрочем, он и не хотел догадываться. Горестно
оцепенев из-за утраты Софи-моль, он смотрел на все вокруг помутившимся
взором. Как переживший трагедию ребенок, который разом взрослеет и теряет
интерес к прежним забавам, Чакко забросил свои игрушки. Мечтания о
будущности Короля Солений, равно как и Народная Война, отправились в
застекленный шкаф, к обломкам авиамоделей. После закрытия "Райских солений"
часть принадлежавших семье рисовых полей (вместе с закладными) была продана,
чтобы выплатить долги банкам. Остальные тоже были постепенно проданы, чтобы
семья могла есть и одеваться. К тому времени как Чакко эмигрировал в Канаду,
у нее остались в качестве источников дохода только примыкающая к
Айеменемскому Дому каучуковая плантация и небольшая рощица кокосовых пальм.
С этого-то и кормились Крошка-кочамма и Кочу Мария, когда все прочие умерли,
уехали или были Отправлены.
Не будем возводить напраслину на товарища Пиллея - последовавшие
события не были им запланированы. Он всего-навсего вложил руку в
подставленную перчатку Истории.
Не только он виновен в том, что в обществе, где он живет, смерть
человека сплошь и рядом приносит большую выгоду, чем могла принести вся его
жизнь.
О позднем приходе Велютты - уже после столкновения с Маммачи и
Крошкой-кочаммой - и о том, что между ними тогда было сказано, товарищ
Пиллей никому не говорил. О последнем предательстве, отправившем Велютту
вплавь на ту сторону реки через мрак и дождь, против течения, в самый
подходящий момент для слепой встречи с Историей.
Велютта приехал последним автобусом из Коттаяма, где ремонтировалась
машина для изготовления жестянок. На остановке он встретил рабочего с их
фабрики, который с усмешкой сказал ему, что Маммачи хочет его видеть.
Велютта не имел ни малейшего представления о случившемся и не догадывался о
приходе пьяного отца в Айеменемский Дом. Не знал он и о том, что Велья Папан
уже не один час сидит у входа в их хижину, по-прежнему пьяный, дожидаясь его
возвращения, и мерцающий огонек лампы отражается в его стеклянном глазу и
лезвии его топора. Не знал Велютта и о том, что несчастный парализованный
Куттаппен, предчувствуя дурное, уже два часа без умолку говорит с отцом,
пытается его урезонить и в то же время напрягает слух, боясь пропустить звук
шагов или шелест травы, желая криком предупредить ничего не подозревающего
брата.
Но Велютта не пошел домой. Он отправился прямо в Айеменемский Дом. Он
был застигнут врасплох- и в то же время знал, знал все эти дни, чуял древним
чутьем, что, как ни вейся веревочка, История непременно доберется до ее
конца. Пока Маммачи неистовствовала, он оставался сдержан и странно спокоен.
Это было спокойствие запредельного негодования. Его источником было
просветление, лежащее по ту сторону гнева.
Когда Велютта пришел, Маммачи потеряла ориентировку и извергла слепую
свою злобу, изрыгнула смертельные проклятия на одну из створок
скользяще-складной двери; подоспевшая Крошка-кочамма аккуратно развернула
Маммачи и направила ее гнев куда нужно - на Велютту, очень тихо стоявшего в
полутьме. С пустыми глазами, с безобразно перекошенным лицом Маммачи
продолжала свою тираду, и ярость толкала ее к Велютте, пока наконец она не
стала кричать ему прямо в лицо и он не почувствовал брызги ее слюны и запах
давно выпитого чая у нее изо рта. Крошка-кочамма стояла рядом с Маммачи. Она
ничего не говорила, но руками модулировала гнев Маммачи, подбрасывала в него
хворост. Ободряющее похлопыванье по спине. Дружеская рука вокруг плеч.
Маммачи об этих манипуляциях не подозревала.
Где старая дама, носившая безукоризненно чистые и выглаженные сари,
игравшая по вечерам на скрипке сюиту из "Щелкунчика", могла набраться таких
слов, какие Маммачи произнесла в тот вечер, осталось тайной для всех
(Крошки-кочаммы, Кочу Марии и Амму, запертой в своей комнате), кто ее
слышал.
Вон! - крикнула она под конец. - Если я тебя завтра тут увижу, я тебя
охолощу, как подзаборного кобеля! Я тебя убью!
Ну, это мы еще посмотрим, - тихо сказал Велютта.
Вот и все, что он сказал. Вот какие его слова Крошка-кочамма в кабинете
инспектора Томаса Мэтью раздула и преобразила в угрозы убийства и похищения.
Маммачи плюнула Велютте в лицо. Густой слюной. Она растеклась по коже.
Попала на глаза, на губы.
Он стоял - и все. Ошеломленный. Потом повернулся и ушел.
Идя прочь от их дома, он ощущал, как обострены и напряжены его чувства.
Словно все вокруг стало плоским и превратилось в аккуратную иллюстрацию. В
технический чертеж с приложенной инструкцией о том, что ему делать. Его
рассудок, отчаянно искавший точку опоры, цеплялся за детали. Снабжал ярлыком
каждый встречный предмет.
Ворота, подумал Велютта, проходя через них. Ворота. Дорога. Камни.
Небо. Дождь.
Ворота.
Дорога.
Камни.
Небо.
Дождь.
Дождевая влага на коже была теплая. Латерит под ногами - шершавый. Он
знал, где идет и куда. Он примечал все. Каждый лист. Каждое дерево. Каждое
облако в беззвездном небе. Он ощущал каждый свой шаг.
Ку-ку кукум теванди Куки паадум теванди Рапакаль одум теванди Таланну
нилькум теванди
Это был его первый школьный урок. Стихотворение про поезд.
Он принялся считать. Что угодно. Не важно, что. Один, два. три, четыре,
пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать,
тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать,
девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать
четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь,
двадцать девять...
Технический чертеж начал мутиться. Четкие линии - расплываться. Пункты
инструкции сделались неясными. Дорога пошла в гору, и тьма вокруг
уплотнилась. Стала вязкой. Двигаться вперед стоило усилий. Как будто плывешь
под водой.
Вот оно, оповестил его некий голос. Началось.
Его рассудок, вдруг невероятно состарившийся, плыл в воздухе высоко над
его головой и бормотал оттуда бесполезные предостережения.
Он глядел вниз и видел тело молодого человека, бредущего сквозь тьму и
проливной дождь. Больше, чем чего бы то ни было, это тело желало уснуть.
Уснуть и пробудиться в другом мире. Где запах ее кожи во вдыхаемом воздухе.
Где ее тело на его теле. Доведется ли еще свидеться? Где она? Как они с ней
обошлись? Сделали ей больно?
Он шел дальше. Он не подставлял лица струям дождя и не опускал его,
чтобы защититься от них. Он и не желал их, и не избегал.
Дождь, хотя и смыл с его лица слюну Маммачи, не мог избавить его от
ощущения, что кто-то приподнял его голову и наблевал сверху в его тело.
Внутри у него ползла и капала комкастая блевотина. Стекала по сердцу.
Стекала по легким. Густо, медленно скапливалась в глубине живота. Липла ко
всем органам его тела. Дождь от этого не спасал.
Велютта знал, что ему делать. Инструкция направляла его. Ему следовало
идти к товарищу Пиллею. Хотя он уже не понимал зачем. Ноги принесли его к
типографии "Удача", которая была заперта, а затем, через крохотный дворик, -
к дому товарища Пиллея.
Он постучал в дверь, и движение руки вконец обессилило его.
Товарищ Пиллей услышал стук, когда он уже доел овощное карри и, зажав в
кулаке спелый банан, выдавливал сочную мякоть в тарелку с простоквашей.
Товарищ Пиллей послал жену открыть дверь. Она вернулась недовольная и,
подумалось товарищу Пиллею, вдруг очень соблазнительная. Он захотел, не
откладывая, потрогать ее грудь. Но пальцы его были в простокваше, и к тому
же кто-то стоял за дверью. Кальяни села на кровать и рассеянно погладила
Ленина, который, посасывая большой палец, спал подле своей крохотной
бабушки.
Кто это?
Сын Папана-паравана. Говорит, ему срочно.
Товарищ Пиллей не спеша съел простоквашу. Потом поиграл над тарелкой
пальцами. Кальяни принесла воды в ковшике из нержавейки и полила ему.
Остатки пищи на тарелке (сухая оболочка красного перца, жесткие волосяные
остовы высосанных и выплюнутых стручков мурунгу) дрогнули и всплыли. Она
принесла ему полотенце. Он вытер руки, благодарно рыгнул и пошел к двери.
- Энда? Что такое? - спросил он. - Почему так поздно?
Отвечая, Велютта слышал, как его голос отскакивает к нему обратно,
словно ударяясь о стену. Он пытался объяснить, что произошло, но чувствовал,
что лепечет невнятицу. Человек, с которым он говорил, был мал и далек, и его
отделяла от Велютты стена из стекла.
- Тут ведь у нас деревня, - сказал товарищ Пиллей. - Люди толкуют между
собой. Я слышу, что они говорят. И о том, что происходит, представление
имею.
И вновь Велютта услышал свои слова, не имевшие никакого значения для
человека, которому были адресованы. Собственный голос завивался вокруг
Велютты кольцами, как змея.
- Может быть, - сказал товарищ Пиллей. - Но ты, товарищ, должен
понимать, партия не для того существует, чтобы поощрять
недисциплинированность рабочих в личной жизни.
Велютта увидел, что фигура товарища Пиллея растаяла в глубинах дома.
Голос, однако, остался - бестелесный, пронзительный,
наставительно-лозунговый. Пустой дверной проем окрасился флагами.
Партия не может брать на себя такие дела.
Личное должно быть подчинено общественному.
Нарушение Партийной Дисциплины подрывает Единство Партии.
Голос не умолкал. Фразы дробились на отдельные словосочетания. На
слова.
Дело Революции.
Ликвидация Классового Врага.
Компрадорский капитал.
Весеннее наступление трудящихся.
Вот оно еще раз. Еще одна самоотравившаяся религия. Еще одно здание,
возведенное человеческим разумом и разрушаемое человеческой природой.
Товарищ Пиллей закрыл дверь и вернулся к жене и к ужину. Он решил
съесть еще один банан.
Что ему нужно было? - спросила жена, подавая ему плод.
Они узнали. Кто-то им рассказал. Они его уволили.
Всего-навсего? Пусть скажет спасибо, что его не повесили на первом же
суку.
Я заметил кое-что странное... - сказал товарищ Пиллей, очищая банан. -
У него ногти покрашены красным лаком...
Стоя снаружи под дождем в мокром холодном свете единственного фонаря,
Велютта вдруг ощутил сильную сонливость. Он с трудом удержал веки поднятыми.
Завтра, сказал он себе. Завтра, когда перестанет дождь. Ноги сами понесли
его к реке. Словно они были поводком, а он - собакой. Собакой на поводке у
Истории.
На тот берег
Полночь уже миновала. Река вздулась, стала быстроводной и черноводной,
и с собой она несла, извилисто скользя к морю, облачное ночное небо, целую
пальмовую ветку-гребенку, кусок плетня и прочие дары ветра.
Мало-помалу дождь превратился в морось, потом кончился совсем. Когда
налетал ветер, он сбивал с листвы влагу, и тогда лило под деревьями, которые
раньше, наоборот, давали укрытие.
Бледная водянистая луна, просочась сквозь облака, осветила молодого
человека, сидящего на верхней из тринадцати каменных ступеней, что вели в
реку. Он был очень неподвижный, очень мокрый. Очень молодой. Посидев, он
поднялся, снял свое белое мунду, выжал из него воду и обмотал его вокруг
головы как тюрбан. Обнаженный, он стал спускаться по тринадцати ступеням в
воду, пока не погрузился по грудь. Потом поплыл, легко и сильно вымахивая
туда, где течение было быстрое и отчетливое, где была Самая Глубина.
Освещенная луной река спадала с его гребущих рук серебристыми рукавами.
Чтобы переплыть, ему понадобилось всего несколько минут. Достигнув того
берега, он встал на ноги и, блестя, вылез - черный, как окружающая его ночь,
черный, как оставшаяся позади река.
Он ступил на тропинку, которая вела через болото к Историческому Дому.
Он не оставлял ряби'на воде.
Следов на берегу.
Расправив мунду, он поднял его над головой, чтобы сохло. Ветер взметнул
ткань парусом. Вдруг он почувствовал себя счастливым. Сперва будет хуже,
подумал он про себя. Потом лучше. Он шел теперь быстро, приближаясь к Сердцу
Тьмы. Одинокий, как волк.
Бог Утраты.
Бог Мелочей.
Обнаженный, если не считать лака на ногтях.
Несколько часов спустя
Трое детей на речном берегу. Пара близнецов и еще одна девочка в
розовато-лиловом вельветовом передничке, на котором косым развеселым шрифтом
написано: Каникулы!
Мокрые листья на деревьях блестели, будто кованые. Густо росший желтый
бамбук клонился к реке, словно что-то предчувствуя и горюя загодя. А сама
река - она была темна, тиха. Казалась скорее отсутствием, чем присутствием,
и ничем не показывала, как она вздулась, какой стала сильной.
Эста и Рахель вытащили лодку из кустов, где они всегда ее прятали.
Достали из дупла дерева сделанные Велюттой весла. Спустили лодку на воду и
придерживали, чтобы не качалась, пока Софи-моль садилась. Им, казалось,
темнота была нипочем, и они уверенно, как горные козлики, бегали вверх-вниз
по блестящим каменным ступеням.
Софи-моль была куда осторожней. Ее немного страшила темнота и то, что
могло в ней таиться. На плече у нее висела матерчатая сумочка с едой,
похищенной из холодильника. Хлеб, пирожные, печенье. Близнецы, придавленные
словами матери - Если бы не вы, я была бы свободна! Мне в приют вас надо
было сдать, как только вы родились! Вы жернова у меня на шее! - не взяли с
собой ничего. Впрочем, благодаря тому, что Апельсиново-Лимонный Газировщик
так обошелся с Эстой, их Недомашний Дом был уже оборудован. За две недели,
прошедшие с той поры, как Эста греб алый джем и думал Две Думы, они
перевезли туда много Провианта и Снаряжения: спички, картошку, старую
кастрюлю, надувного гусенка, носочки с разноцветными пальчиками, шариковые
ручки с лондонскими автобусами и сувенирного коалу с разболтавшимися
глазками-пуговками.
- А что, если Амму нас найдет и будет умолять нас вернуться? - Тогда
вернемся. Но только если будет умолять.
Добросердечный наш Эста.
Софи-моль убедила близнецов в том, что им необходимо взять ее с собой.
Потому что взрослые сильней раскаются, если все дети исчезнут разом. Тогда
они будут убиваться по-настоящему, как хамельнские горожане, когда их детей
уьсл Крысолов. Их примутся повсюду искать и решат уже, что всех троих нет в
живых, - и тут они с триумфом вернутся домой. Родные, драгоценные и любимые
куда больше прежнего. Решающим аргументом было то, что, если они оставят
Софи-моль дома, у нее пытками могут вырвать тайну их местонахождения.
Эста подождал, пока в лодку влезла Рахель, потом сел сам, оседлав
суденышко, как доску качелей. Ногами оттолкнулся от берега. Когда стало чуть
поглубже, они начали грести по диагонали - вперед и против течения, как их
учил Велютта ("Если хотите попасть вон туда, грести надо во-он туда"),
В темноте им не видно было, что они выруливают на встречную полосу
глухого шоссе с бесшумно мчащимся транспортом. Что навстречу им на приличной
скорости плывут ветки, стволы, обломки деревьев.
Они уже миновали Самую Глубину, совсем чуть-чуть оставалось до Того
Берега, когда их лодка натолкнулась на плывущее бревно и перевернулась. Во
время прежних путешествий через реку подобное с ними случалось, и тогда они
добирались до берега вплавь, держась за лодку и используя ее как
спасательный круг. Но на этот раз из-за темноты они потеряли лодку из виду.
Ее унесло течением. Они поплыли к берегу, дивясь тому, как много сил уходит
на покрытие такого пустякового расстояния.
Эста сумел ухватиться за склоненную ветку, уходившую концом под воду.
Он стал глядеть вниз по течению, надеясь увидеть в темноте лодку.
- Нет ничего там. Пропала наша лодка.
Рахель, вся перепачканная илом, вылезла на берег и подала Эсте руку,
помогая ему выбраться из воды. Им понадобилось несколько минут, чтобы
перевести дух и зафиксировать потерю лодки. Погоревать о ее гибели.
И вся наша еда испорчена, - сказала Рахель, обращаясь к Софи-моль, и
ответом было молчание. Несущееся, стремительное, рыбноплескучее молчание.
Софи-моль! - прошептала она несущейся реке. - Мы здесь! Здесь! У
иллимба- дерева!
Ничего.
На сердце у Рахели ночная бабочка Паппачи повела сумрачными крылышками.
Расправила.
Сложила.
И лапкам и.
Вверх.
Вниз.
Они побежали по берегу, крича и зовя ее. Но ее не было. Ее унесло по
глухому шоссе. Серо-зеленому. В котором рыбы. В котором деревья и небо. В
котором ночами - расколотая желтая луна.
На сей раз не было бурной музыки. Чернильные воды Миначала не
закручивались водоворотом. Не было никакой акулы-свидетельницы.
Была тихая, деловитая передача. Лодка избавилась от своего груза. Река
приняла его. Одну маленькую жизнь. Мимолетный лучик. С серебряным
наперстком, зажатым в кулачке на счастье.
Было четыре утра - еще темно, - когда измученные, удрученные и грязные
близнецы прошли тропкой через болото к Историческому Дому. Хензель и Гретель
из мрачной сказки, в которой их мечты будут взяты в плен и перекроены. На
задней веранде они легли на сенник, где уже лежали надувной гусенок и
сувенирный медвежонок коала. Они были парочкой мокрых гномиков, ошалелых от
страха, ожидающих конца света.
- Она уже мертвая, да?
Эста не ответил.
И что теперь будет?
Нас посадят в тюрьму.
Как Миленьких исправляться. Он-то знал, Малыш-Морячок. Дверь открыл
бум-бум.
Они не заметили, что там уже кто-то спит в темноте. Одинокий, как волк.
С коричневым листом на черной спине. Приносящим муссонные дожди, когда
наступает их время.
Приморский вокзал, Кочин
Эста (не старый, не молодой) сидел в темноте на кровати в своей чистой
комнате в заросшем грязью Айеменемском Доме. Он сидел очень прямо. Плечи
расправлены. Руки на коленях. Как будто он был следующим в очереди на
какой-то осмотр. Или ждал ареста.
Глажка была окончена. Готовое белье лежало аккуратной стопкой на
гладильной доске. Он выгладил и свое, и Рахели.
Лило не переставая. Ночной дождь - словно одинокий барабанщик, без
конца репетирующий свой дробный постук, хотя весь оркестр уже давно
разошелся по домам спать.
В боковом дворике со стороны отдельного входа, некогда служившего
Мужским Потребностям, старый "плимут" мгновенно блеснул в свете молнии
хромированными крылышками. Год за годом после того, как Чакко уехал в
Канаду, Крошка-кочамма следила за тем, чтобы машину регулярно мыли. Дважды в
неделю муж сестры Кочу Марии, который водил в Коттаяме желтый муниципальный
мусоровоз, приезжал в Айеменем за жалованьем свояченицы (о чем возвещала
вонь коттаямских отбросов, долго еще стоявшая после его отъезда) и за
небольшую плату делал на "плимуте" круг, чтобы не сел аккумулятор. С
появлением телевизора и антенны Крошка-кочамма разом забросила и сад, и
автомобиль. Окончательно и бесповоротно.
С каждым муссоном старая машина все глубже оседала, врастая в землю.
Она стала похожа на костлявую ревматическую курицу, основательно
расположившуюся на яйцах. С твердым намерением сидеть вечно. Сдувшиеся
колеса утонули в траве. Фанерный четырехугольник "Райских солений и
сладостей" прогнил и завалился внутрь, как рухнувшая корона.
Ползучее растение любовалось своим отражением в крапчатом осколке
водительского зеркальца.
На заднем сиденье лежал дохлый воробей. Он залетел внутрь через
пробоину в ветровом стекле, думая разжиться поролоном для своего гнезда. И
не сумел выбраться. Никто не заметил отчаянных просьб о помощи, посылаемых
сквозь окна машины. Он издох на заднем сиденье, задравши вверх лапки. Словно
на потеху кому-то.
Кочу Мария спала на полу в гостиной, свернувшись калачиком в мигающем
свете невыключенного телевизора. Американские полицейские запихивали в
машину какого-то парнишку в наручниках. На мостовой были брызги крови. Выла
сирена, крутилась мигалка. Поодаль в полутьме стояла изможденная женщина -
может быть, мать - и со страхом смотрела. Парнишка бился. Верхняя часть его
лица была нарочно смазана, заменена мозаичным пятном, чтобы он потом не
подал на них в суд. Вокруг его рта запеклась кровь, которая, попав на майку,
образовала на ней подобие красного нагрудника. Он рычал и скалился,
оттопыривая розовые детские губы. Он был похож на волчонка. Сквозь открытое
окно машины он закричал телевизионщикам:
- Мне пятнадцать лет, и лучше бы я был пай-мальчиком. Но я не
пай-мальчик. Рассказать вам про мою интересную жизнь?
Он плюнул в камеру, и слюна, кляксой влепившись в объектив, потекла по
нему вниз.
Крошка-кочамма, сидя в кровати в своей спальне, заполняла купон,
суливший две рупии скидки на новую пол-литровую бутылку листерина и две
тысячи рупий выигрыша каждому Счастливому Победителю объявленной фирмой
лотереи.
По стенам и потолку спальни метались гигантские тени маленьких
насекомых. Для борьбы с ними Крошка-кочамма погасила электрический свет и
зажгла большую свечу в миске с водой. Поверхность воды уже сплошь была
покрыта обугленными трупиками. Пламя свечи придавало ее нарумяненным щекам и
накрашенным губам еще более нелепый вид. Ее косметика была размазана. Ее
украшения блестели.
Она наклонила купон, чтобы на него лучше падал свет.
Какое полоскание для рта Вы обычно используете?
Листерин, написала Крошка-кочамма путаным старческим почерком.
Укажите мотивы Вашего выбора.
Она не колебалась. Пикантный Вкус. Свежее Дыхание. Она уже усвоила
молодцеватый, отрывистый язык телерекламы.
Она вписала свое имя, фамилию и сильно преуменьшенный возраст.
В графе Род занятий она написала: Декоративное Садоводство (дипл.)
Роч., США.
Она вложила купон в конверт, где было напечатано: ДЕЙСТВЕННЫЕ
МЕДИКАМЕНТЫ, КОТТАЯМ. Утром она даст его Кочу Марии перед тем, как та
отправится в "Бестбейкери" за булочками с кремом.
Крошка-кочамма достала дневник в темно-бордовой обложке, снабженный
специальной дневниковой авторучкой. Она нашла девятнадцатое июня и сделала
новую запись. Все как обычно. Она написала: Люблю тебя Люблю тебя.
Эта запись стояла на каждой странице ее дневника. У нее был целый ящик,
набитый дневниками с одинаковыми записями. На некоторых страницах, правда,
было не только это. Порой примешивалась злоба дня. Списки дел, фразы из
любимых телесериалов. Но даже эти страницы все равно начинались с обычных
слов: Люблю тебя Люблю тебя.
Отец Маллиган умер четыре года назад от вирусного гепатита в ашраме -
святом убежище - к северу от Ришикеша. Многолетнее изучение индуистских
преданий повело вначале к теологическому любопытству, а впоследствии и к
перемене веры. Пятнадцать лет назад отец Маллиган стал вайшнава - адептом
Вишну. Он не прекратил переписку с Крошкой-кочаммой даже после того, как
поселился в ашраме. Он писал ей каждый год на Дивали - праздник огней - и
неизменно присылал новогоднюю открытку. Несколько лет назад он прислал ей
фотографию, на которой он обращался в религиозном лагере к группе
пенджабских вдов среднего достатка. Все женщины были в белом, и головы их
были укутаны концами сари. Отец Маллиган был в одеянии шафранного цвета.
Желток, говорящий с морем вареных яиц. Борода и волосы у него были седые и
длинные, но причесанные и ухоженные. Шафранный Сайта Клаус с ритуальным
пеплом на лбу. Крошка-кочамма не могла этому поверить. Из присланного им эта
фотография была единственным, что она уничтожила. Он оскорбил ее тем, что в
конце концов и вправду нарушил свой обет, но нарушил не ради нее. Ради
нового обета. Словно ты, раскрыв объятия, ждешь кого-то - а он идет мимо, в
другие объятия.
Смерть отца Маллигана ни на йоту не изменила формулировку записей в
дневнике Крошки-кочаммы - ведь, насколько это касалось ее, смерть не сделала
его менее доступным. Теперь даже, если хотите, она обладала им так, как
никогда не обладала при его жизни. По крайней мере, память о нем была ее.
Всецело - ее. Яростно, свирепо - ее. Без всякой дележки с Верой и, уж во
всяком случае, с соперницами и соперниками в лице монахинь, садху и кого бы
то ни было еще. Всяких там свами1.
Его прижизненный отказ от нее (пусть мягкий и сочувственный, но все же
отказ) был нейтрализован смертью. В ее воспоминаниях он обнимал ее. Ее одну.
Обнимал так, как мужчина обнимает женщину. Когда отец Маллиган умер,
Крошка-кочамма сняла с него нелепый шафранный балахон и заменила его сутаной
цвета кока-колы, который она так любила. (Пока он был раздет, она
наглядеться не могла на его худое, изможденное, христоподобное тело.) Она
выкинула прочь его чашу для подаяния, потом сделала ему педикюр, чтобы
привести в порядок его измозоленные индусские подошвы, и опять обула его в
удобные сандалии. Она вновь превратила его в высоко поднимающего ноги
верблюда, который некогда приходил к ним обедать по четвергам.
И каждый вечер, вечер за вечером, год за годом, дневник за дневником за
дневником, она писала: Люблю тебя Люблю тебя.
Она вставила ручку обратно в специальное гнездышко и закрыла дневник.
Сняла очки; сдвинула с места языком зубные протезы; оборвала нити слюны,
которые тянулись от них к деснам провисающими струнами арфы; опустила
протезы в стакан с лис-терином. Идя ко дну, они послали наверх маленькие
пузырьки-молитвы. Вот он, ее вечерний стаканчик. Черепно-улыбчивая
газировка. Пикантные зубки поутру.
Крошка-кочамма откинулась на подушку и стала ждать, когда же наконец
Рахель выйдет из комнаты Эсты. Они оба стали причинять ей беспокойство.
Несколько дней назад, открыв утром окно (чтобы Глотнуть Свежего Воздуха),
она засекла их Возвращающимися. Они явно всю ночь провели вне дома. Вместе.
Где они могли быть? Что они могли помнить и насколько подробно? Когда они
уедут? Что они там так долго делают, сидя вдвоем в темноте? Она так и
уснула, прислонясь к подушке, с мыслью, что, скорее всего, из-за шума дождя
и звуков телевизора она не услышала, как дверь Эсты открылась. Что Рахель,
скорее всего, давно уже спит.
Рахель не спала.
Она лежала на кровати Эсты. Лежа она выглядела худее. Моложе. Ниже
ростом. Ее лицо было обращено к окну, у которого стояла кровать. Капли
косого дождя ударялись о прутья оконной решетки и дробились в мелкую водяную
пыль, попадавшую на ее лицо и гладкую обнаженную руку. В темноте ее мягкая
футболка без рукавов светилась желтым. Ее бедра и ноги в синих джинсах были
окутаны тенью.
Чуточку холодно было. Чуточку влажно. Чуточку тихо. В Воздухе.
Что сказать еще?
Эста, сидевший в ногах кровати, видел ее, не поворачивая головы. Слабый
очерк фигуры. Четкая линия подбородка. Ключицы, крыльями идущие от горловой
впадины чуть не к самым краям плеч. Птица, которую не пускает лететь кожа.
Она повернула голову и посмотрела на него. Он сидел очень прямо. В
ожидании осмотра. Он окончил глажку.
Она была мила ему. Ее волосы. Ее щеки. Ее маленькие, умные на вид
ладони.
Сестра его.
В его голове болезненно застучало. Встречные поезда.
Свет-тень-свет-тень на тебя, если сидишь у окна.
Он сел еще прямей. И все равно мог ее видеть. Вросшую в облик их
матери. Жидкое поблескивание ее глаз в темноте. Маленький прямой нос. Ее
рот, полные губы. Что-то в них раненое. Словно она сжала их, отшатываясь от
чего-то. Словно много лет назад кто-то - мужчина с кольцами на руке - ударил
ее по ним наотмашь. Прекрасные, обиженные губы.
Прекрасные материнские губы, подумал Эста. Губы Амму.
Которые поцеловали его руку, просунутую в зарешеченное окно поезда.
Вагон первого класса, Мадрасский Почтовый в Мадрас.
До свидания, Эста. Храни тебя Бог, сказали губы Амму. Ее силящиеся не
плакать губы.
В последний раз тогда он ее видел.
Она стояла на платформе Приморского вокзала в Кочине, подняв лицо к
окну поезда. Кожа серая, тусклая, лишенная внутреннего света неоновыми
огнями вокзала. Дневной свет был заслонен поездами по обе стороны платформы.
Длинными пробками, закупорившими мрак. Мадрасский Почтовый. Летучая Рани.
Рахель держала Амму за руку. Комарик на поводке. Мушка Дрозофила в
сандалиях "бата". Фея Аэропорта на железнодорожном вокзале. Притопывающая
ногами на платформе, поднимающая облака улегшейся было вокзальной пыли. Пока
Амму не дернула ее за руку и не велела ей Прекратить Это. Тогда она
Прекратила Это. Вокруг толкалась и шаркала толпа.
Одним туда другим сюда багаж катить носильщикам платить детям
писать-какать расстающимся плакать плевать бежать милостыню просить билеты
доставать.
Эхом станционные звуки.
Разносчики продают кофе. Чай.
Тощие дети, белесые от недоедания, торгуют похабными журнальчиками и
едой, которую не могут позволить себе есть сами.
Размякшие шоколадки. Конфетки для бросающих курить.
Апельсиновая газировка.
Лимонная газировка.
КокаколаФантаМороженоеРозовоемолоко.
Розовокожие куклы. Погремушки. "Токийская любовь".
Полые пластмассовые попугаи с отвинчивающимися головками, набитые
конфетами.
Красные солнечные очочки в желтых оправах.
Игрушечные часики с нарисованными стрелками.
Целая тележка бракованных зубных щеток.
Приморский вокзал, Кочин.
Серый в неоновых огнях. Полые люди. Бездомные. Голодные. Все еще не
оправившиеся после прошлогоднего голода. Их революция отложена До Поры До
Времени товарищем И. М. Ш. Намбудирипадом (Советским Прихвостнем, Трусливым
Псом). Бывшим любимцем Пекина.
Воздух кишел мухами.
Слепой с голубыми, как выцветшие джинсы, глазами без век, с изрытой
оспинами кожей беседовал с прокаженным без пальцев, время от времени ловко
выхватывая для затяжки очередной окурок из лежавшей перед ним кучки.
- А ты-то сам-то? Давно сюда переехал?
Как будто у них были варианты. Как будто они выбрали себе это жилье из
большого числа фешенебельных вилл, сфотографированных в глянцевом рекламном
буклете.
Человек, сидевший на красных станционных весах, отстегнул свой ножной
протез вполноги с нарисованными на нем черным ботинком и аккуратным белым
носком. Полая икра с коленом-набалдашником была розового цвета, какими
полагается быть порядочным икрам. (Воссоздавая образ человеческий, зачем
повторять Господни ошибки?) Внутри он хранил билет. Полотенце. Стаканчик из
нержавейки. Запахи. Секреты. Любовь. Безумие. Надежду. Бесконечную радость.
Вторая его конечность - настоящая - обходилась без ботинка.
Он купил чаю для своего стаканчика.
Какую-то старуху вывернуло наизнанку. Бугристая лужа. И пошла дальше по
своим делам.
Вокзальный Мир. Цирк человеческий. Куда в суматохе купли-продажи
приходит домой отчаяние и где, медленно черствея, превращается в
безразличие.
Но на сей раз Амму и ее близнецы наблюдали это не в окна "плимута". Не
было у них страховочной сети, которая в случае чего подхватила бы их в
цирковом воздухе.
Пакуй пожитки иуезжай, сказал Чакко. Переступая через сломанную дверь.
В руке - дверная ручка. Амму, хотя пальцы у нее дрожали, не подняла глаз от
бессмысленною шитья. На коленях у нее лежала открытая коробка с ленточками.
Рахель - другое дело. Она подняла глаза. И увидела, что Чакко исчез и
на его месте возникло чудовище.
Толстогубый мужчина с кольцами на руке, одетый в белое и спокойный,
купил на платформе у разносчика сигареты "Сизерс". Три пачки с изображением
ножниц. Курить в коридоре поезда.
Выкрои себе поблажку - Ароматную затяжку.
Ему предстояло сопровождать Эсту. Он был Друг Семьи, которому как раз
нужно было ехать в Мадрас. Мистер Курьен Маатен.
Раз уж так вышло, что за Эстой есть кому присмотреть, Маммачи решила не
тратиться на второй билет. Баба обеспечивал переезд Мадрас - Калькутта. Амму
выигрывала Время. Ей надо было паковать и свои пожитки. Чтобы начать где-то
новую жизнь, в которой она смогла бы содержать детей. Было решено, что до
тех пор один из близнецов может оставаться в Айеменеме. Но не оба. Вместе их
держать нельзя. Кил ынатас. Их следовало разъединить.
Может быть, они правы, шептала Амму, пакуя вещи Эсты в сундучок и
рюкзачок. Может быть, мальчику нужен Баба.
У толстогубого было место в соседнем купе. Он сказал, что, когда поезд
тронется, он постарается поменяться с кем-нибудь местами.
Он отошел, предоставив маленькую семью самой себе.
Он знал, что над ними парит черный ангел. Они движутся - он движется.
Они стоят - он стоит. Капая воском с изогнутой свечи.
И все знали.
Это было в газетах. Сообщения о смерти Софи-моль, о "столкновении"
полицейских с параваном, подозреваемым в похищении и убийстве. О
последовавшей за тем осаде коммунистами "Райских солений и сладостей",
возглавляемой местным айеменемс-ким Борцом за Справедливость и Защитником
Обездоленных. Товарищ К. Н. М. Пиллей заявил, что Администрация сфабриковала
дело против паравана, потому что он был активным членом коммунистической
партии. Что она решила разделаться с ним за участие в Легальной Профсоюзной
Деятельности.
Все это было в газетах. Официальная Версия.
О существовании другой версии толстогубый мужчина с кольцами, конечно,
не догадывался.
Версии, в которой отряд Прикасаемых Полицейских переправился через реку
Миначал, медлительную и вздувшуюся от недавнего дождя, и двинулся сквозь
мокрые заросли, пробираясь к Сердцу Тьмы.
Исторический Дом
Отряд Прикасаемых Полицейских переправился через реку Миначал,
медлительную и вздувшуюся от недавнего дождя, и двинулся сквозь мокрые
заросли со звяканьем наручников в чьем-то грузном кармане.
Их широкие шорты защитного цвета, жесткие от крахмала, трепыхались
поверх длинной травы, как немнущиеся юбки, двигаясь совершенно независимо от
конечностей под ними.
Они шли всемером - Слуги Государства.
Прямота Опыт
Лояльность Интеллект
Целеустремленность Истина Ясность
Коттаямская полиция. Мультяшный отряд. Новоявленные принцы в смешных
остроконечных шлемах. Картон на хлопчатобумажной подкладке. С пятнами масла
для волос. Неказистые короны защитного цвета.
Тьма Сердец.
Жестоко нацеленных.
Пробираясь в длинной траве, они высоко поднимали тонкие ноги. Ползучие
растения цепляли их за ножную поросль, намокшую от росы. Лепестки и колючки
мало-помалу разукрасили их унылые носки. Коричневые многоножки пристроились
спать в подошвах их прикасаемых башмаков со стальными носами. Грубая трава
ранила им ноги, оставляя на них перекрестья порезов. Когда они вышли на
болото, под ногами у них зачавкала хлябь.
На них смотрели змеешейки, сидящие на вершинах деревьев и расправившие,
как белье для сушки, свои мокрые крылья. Смотрели цапли. Бакланы. Зобатые
аисты. Красноголовые журавли, ищущие себе площадку для танца. Рыжие цапли с
безжалостными глазами. С оглушительным своим уаак уаак уаак. Матери,
оберегающие гнезда с яйцами.
Пройдя болото, пахнущее застойной водой, они двинулись мимо старых
деревьев, увитых лианами - гигантскими вьюнками "мани", диким перцем,
пурпурным остролистым плющом.
Мимо темно-синего жука, балансирующего на упругом лезвии травы.
Мимо гигантских паутин, выдержавших дождь, перекинутых от дерева к
дереву, как нашептанные сплетни.
Мимо цветка банана в бордовом прицветнике, висящего на невзрачном
деревце с драными листьями. Похожего на драгоценный камень в руке у
расхристанного мальчишки. На самоцвет в зеленом бархате джунглей.
В воздухе спаривались малиновые стрекозы. Двухпалубно. Проворно. Один
из полицейских восхищенно приостановился и на миг задумался о механике
стрекозиного секса - что там у них куда. Потом его мысли щелчком
переключились на Полицейские Дела.
Дальше.
Мимо высоких муравейников, присмиревших после дождя. Тяжело осевших,
как опоенные зельем стражи у врат рая.
Мимо бабочек, пляшущих в воздухе, как радостные вести.
Мимо огромных папоротников.
Мимо хамелеона.
Мимо приводящей в оторопь китайской розы.
Мимо серых джунглевых курочек, заполошно кинувшихся врассыпную.
Мимо мускатного дерева, которого не нашел Велья Папан.
Раздваивающийся канал. Непроточный. Задушенный ряской. Похожий на
дохлую зеленую змею. С берега на берег-поваленное дерево. Прикасаемые
полицейские перешли по нему гуськом, семеня. Поигрывая полированными
бамбуковыми дубинками.
Волосатые волшебники со смертоносными палочками.
Потом солнечный свет сделался чересполосным из-за тонких наклонных
стволов. Тьма Сердец крадучись вступила в Сердце Тьмы. Стрекот сверчков то
взбухал, то опадал.
Серые белки шмыгали по крапчатым стволам каучуковых деревьев,
клонившихся к солнцу. На древесной коре виднелись старые шрамы.
Зарубцевавшиеся. Невыпитые.
Акры плантации, затем травянистая поляна. На ней дом.
Исторический Дом.
Двери которого заперты, а окна открыты.
Внутри которого - холодные каменные полы и плывущие, качающиеся
тени-корабли.
Восковые предки с жесткими безжизненными ногтями на ногах и запахом
пожелтевших географических карт изо рта; их шелестящие шепотки.
Полупрозрачные ящерицы, живущие позади старых картин.
Дом, где мечты берутся в плен и перекраиваются.
Где пара двуяйцевых близнецов - Передвижная Республика с Зачесом, -
воткнув подле себя в землю марксистский флаг, не убоялась призрака старого
англичанина, пригвожденного к стволу дерева. Прокрадываясь мимо, полицейские
не услышали его тихую мольбу. Добреньким таким миссионерским голоском. Прошу
прощения, не найдется лиу вас... эммм... случайно, может быть... одной
сигарки? Нет?.. Ничего страшного, это я так просто.
Исторический Дом.
Где в последующие годы Ужас (который вот-вот грянет во всю мощь) будет
зарыт в неглубокой могиле. Спрятан под жизнерадостным гомоном гостиничных
поваров. Под угодничеством старых коммунистов. Под растянутой смертью
танцоров. Под историческими игрушками, которыми будут забавляться тут
богатые туристы.
Это красивый был дом.
Белостенный в прошлом. Красночерепичный. Но теперь окрашенный в
погодные цвета. Красками, взятыми с палитры естества. Мшистой зеленью.
Глинистой ржавью. Грибковой чернью. Вследствие чего дом выглядел старше
своих лет. Как утонувшее сокровище, поднятое с океанского дна. Обросшее
ракушками, поцелованное китом. Спеленатое молчанием. Выдыхающее пузыри в
разбитые окна.
По всему периметру стен шла широкая веранда. Сами комнаты были спрятаны
в глубине, погружены в тень. Черепичная крыша накрывала дом, как днище
огромной перевернутой лодки. Гниющие стропила, поддерживаемые с концов
столбами некогда белого цвета, надломились посередине, из-за чего в крыше
образовалась зияющая дыра. Историческая Дыра. Дыра в мироздании в форме
Истории; дыра, сквозь которую в сумерки валили клубами, как фабричный дым, и
уплывали в ночь густые безмолвные стаи летучих мышей.
На рассвете они возвращались со свежими новостями. Серое облачко в
розовеющей дали вдруг черно сгущалось над крышей дома и стремительно
всасывалось Исторической Дырой, как дым в фильме, который крутят назад.
Весь день потом они отсыпались, летучие мыши. Облепив изнутри крышу как
меховая подкладка. Покрывая полы слоем помета.
Полицейские остановились и рассыпались веером. Особой нужды в этом не
было, но отчего ж не поиграть - они любили эти прикасаемые игры.
Они рассредоточились по всем правилам. Притаились за низкой
полуразрушенной каменной оградой.
Теперь отлить по-быстрому,
Горячая пена на теплом камне. Полицейская моча.
Муравьи тонут в желтой шипучке.
Глубокие вздохи.
Потом по команде, отталкиваясь локтями и коленями, ползком к дому.
Прямо как киношная полиция. Скрытно-скрытно в траве. В руках - дубинки. В
воображении - ручные пулеметы. На худощавых, но мужественных плечах -
ответственность за весь прикасаемый мир.
Они обнаружили свою добычу на задней веранде. Испорченный Зачес.
Фонтанчик, стянутый "токийской любовью". А в другом углу (одинокий, как
волк) - столяр с кроваво-красными ногтями.
Он спал. Превращая тем самым в бессмыслицу все прикасаемые уловки
полицейских.
Внезапная Атака.
В головах - готовые Заголовки.
ВЗБЕСИВШИЙСЯ МАНЬЯК В ТЕНЕТАХ ПОЛИЦИИ.
За наглость эту, за порчу удовольствия добыча поплатилась, и еще как.
Они разбудили Велютту башмаками.
Эстаппен и Рахель были разбужены изумленным воплем человека, которому
среди сна стали крушить коленные чашечки.
Крики умерли в них и всплыли брюхом вверх, как дохлые рыбы. Притаившись
на полу, пульсируя между ужасом и отказом верить, они увидели, что
избиваемый - не кто иной, как Велютта. Откуда он взялся? Что натворил?
Почему полицейские привели его сюда?
Они услышали удары дерева о плоть. Башмака о кость. Башмака о зубы.
Глухой хрюкающий звук после тычка в желудок. Клокотание крови в груди
человека, легкое которого порвано зазубренным концом сломанного ребра.
С посиневшими губами и круглыми, как блюдца, глазами они смотрели,
завороженные тем, что они ощущали не понимая. Отсутствием всякой прихоти в
действиях полицейских. Пропастью там, где ожидаешь увидеть злобу. Трезвой,
ровной, бережливой жестокостью.
Словно откупоривали бутылку.
Или перекрывали кран.
Рубя лес, откалывали щепки.
Близнецы не понимали по малолетству, что эти люди - всего-навсего
подручные истории. Посланные ею свести счеты и взыскать долг с нарушителя ее
законов. Движимые первичным и в то же время, парадоксальным образом,
совершенно безличным чувством. Движимые омерзением, проистекающим из
смутного, неосознанного страха - страха цивилизации перед природой, мужчины
перед женщиной, сильного перед бессильным.
Движимые подспудным мужским желанием уничтожить то, что нельзя
подчинить и нельзя обожествить.
Мужской Потребностью.
Сами не понимая того, Эстаппен и Рахель стали в то утро очевидцами
клинической демонстрации в контролируемых условиях (все-таки это была не
война и не геноцид) человеческого стремления к господству. К структуризации.
К порядку. К полной монополии. То была человеческая История, являющая себя
несовершеннолетней публике под личиной Божьего Промысла.
В то утро на веранде не произошло ничего произвольного. Ничего
случайного. Это не было изолированное избиение, это не была личная разборка.
Это была поступь эпохи, впечатывающей себя в тех, кому довелось в ней
родиться.
История живьем.
Если они изуродовали Велютту сильней, чем намеревались, то потому лишь,
что всякое родство, всякая связь между ним и ими, всякое представление о
том, что, биологически по крайней мере, он им не чужой, - все это было
обрублено давным-давно. Они не арестовывали человека, а искореняли страх. У
них не было инструмента, чтобы отмерить допустимую дозу наказания. Не было
способа узнать, насколько сильно и насколько непоправимо они изувечили его.
В отличие от буйствующих религиозных фанатиков или армий, брошенных на
подавление бунта, отряд Прикасаемых Полицейских действовал в то утро в
Сердце Тьмы экономно, без горячки. Эффективно, без свалки. Четко, без
истерики. Они не выдирали у него волос, не жгли его заживо. Не отрубали ему
гениталий и не засовывали их ему в рот. Не насиловали его. Не
обезглавливали.
В конце концов, они же не с эпидемией боролись. Они всего-навсего
гасили мелкий очажок инфекции.
На задней веранде Исторического Дома, видя, как ломают и уродуют
человека, которого они любили, госпожа Ипен и госпожа Раджагопалан -
Двуяйцевые Представители Бог Знает Чего - усвоили два новых урока.
Урок Первый:
Кровь плохо видна на Черном Теле. (Бум-бум)
А также
Урок Второй:
Пахнуть она пахнет.
Тошнотворная сладость.
Словно от старых роз принесло ветром. (Бум-бум)
Мадийо? - спросил один из Проводников Истории.
Мади айриккум, - ответил другой. Хватит?
Хватит.
Они отступили чуть назад. Мастера, оценивающие свое изделие.
Выискивающие наиболее выигрышный ракурс.
Их Изделие, которое предали Бог, История, Маркс, Мужчина и Женщина,
которое очень скоро предадут еще и Дети, лежало скрючившись на полу. Велютта
не шевелился, хотя наполовину был в сознании.
Его лицевые кости были сломаны в трех местах. Перебиты были нос и обе
скулы, отчего лицо стало мякотным, нечетким. Ударом в рот ему раскроили
верхнюю губу и выбили шесть зубов, три из которых теперь торчали из нижней
губы в отвратительной, опрокинутой пародии на его прекрасную улыбку. Четыре
ребра были сломаны, одно вонзилось в его левое легкое, из-за чего у него
пошла горлом кровь. Ярко-красная при каждом выдохе. Свежая. Пенистая. В
нижней части брюшной полости начала скапливаться кровь из-за прободения
кишки и внутреннего кровотечения. Позвоночник был поврежден в двух местах,
что вызвало паралич правой руки и потерю контроля за функциями мочевого
пузыря и прямой кишки. Обе коленные чашечки были разбиты.
Все же они достали наручники.
Холодные.
С кислометаллический запахом. Как от железных автобусных поручней и
ладоней кондуктора. Тут-то они и увидели его раскрашенные ногти. Один взял
его за запястье и кокетливо помахал в воздухе пальцами. Все расхохотались.
Ну и ну, - сказал кто-то фальцетом. - Из этих, из бисексов, что ли?
Другой пошевелил дубинкой его половой член.
- Сейчас он нам секрет свой фирменный покажет. До какой длины он у него
наду вается.
Он поднял башмак с забившимися в бороздки подошвы многоножками и
опустил его с глухим стуком.
Они завели руки Велютты ему за спину.
Щелк.
И щелк.
Под Листом Удачи. Под осенним листом в ночи. Приносящим муссонные
дожди, когда наступает их время.
У него была гусиная кожа в тех местах, где руки защемили наручниками.
- Это не он, - прошептала Рахель Эсте. - Я знаю. Это его брат-близнец.
Урумбан. Который в Кочине живет.
Не желая искать убежища в фантазии, Эста ничего не ответил.
Кто-то с ними заговорил. Добренький прикасаемый полицейский. Добренький
к своим.
- Мон, моль, как вы? Что он вам сделал?
Не вместе, но почти вместе близнецы ответили шепотом:
- Хорошо. Ничего.
- Не бойтесь. Мы вас в обиду не дадим. Полицейские стали осматриваться
и увидели сенник. Кастрюли и сковородки.
Надувного гусенка.
Сувенирного коалу с разболтавшимися глазками-пуговками.
{Париковые ручки с лондонскими улицами.
Носочки с разноцветными пальчиками.
Красные пластмассовые солнечные очочки в желтой оправе.
Часики с нарисованными стрелками.
А это чье? Откуда? Кто это сюда натащил? - Нота беспокойства в голосе.
Эста и Рахель, полные дохлых рыб, смотрели на него молча.
Полицейские переглянулись. Они смекнули, что надо сделать.
Сувенирного коалу взяли для своих детишек.
Ручки и носочки -тоже. У полицейских детишек будут на ногах
разноцветные пальчики.
Гусенка прожгли сигаретой. Хлоп. Резиновые ошметки зарыли.
Никчемушный гусь. Слишком узнаваемый.
Очочки один из них надел. Другие засмеялись, поэтому он какое-то время
их не снимал. Про часики все дружно забыли. Они остались в Историческом
Доме. На задней веранде. Ошибочно фиксируя время события. Без десяти два.
Они отправились к реке.
Семеро принцев с карманами, набитыми игрушками.
Пара двуяйцевых близнецов.
И Бог Утраты.
...
