Веркор. Плот "Медузы"
страница №6
...т в моих чертах какого-то ответа,обещания. Но ответа на что? На какой вопрос? На какую мольбу? И тогда вдруг
внезапно она произнесла два слова, но так тихо - может быть, потому, что
сама испугалась их, - так невнятно, что вначале я ничего не разобрал. Теперь
уже она взяла меня за руки, заглянула мне в глаза, и тут я наконец расслышал
- она сказала: "Уведите меня".
Да, я услышал, но все еще не понял, чего она хочет. Увести ее отсюда -
но куда? И зачем тогда она меня сюда привела? А она добавила - и тут я уже
совсем перестал ее понимать: "Мне не хватает мужества". И совсем упавшим
голосом: "Мужества у меня ни капли".
Она поникла головой и казалась олицетворением отчаяния. Так как я
молчал, она наконец догадалась, что я озадачен и растерян, она подняла
голову, удивленная в свою очередь тем, что я не понимаю таких очевидных
вещей: "Мне не хватает мужества, чтобы поступить так, как поступили вы!
Чтобы уйти из дому, хлопнув дверью! Чтобы жить в маленькой, холодной комнате
без отопления и воды, чтобы согласиться на все - даже на нищету! У меня нет
мужества, чтобы сделать это самой, без чьей-либо помощи. Мне надо, надо,
чтобы кто-нибудь толкнул меня на этот шаг". Она до боли стискивала мне руки
- волей-неволей я начал понимать смысл ее слов, но я был застигнут врасплох
настолько, что не мог произнести ни звука. Теперь она сжимала в ладонях мою
голову: "Я не смею, не смею поверить моему счастью. Это вы! Я дотрагиваюсь
до вашего лица, ваше лицо я ласкаю! Это ваши горящие глаза! Ваша непокорная
прядь! Автор "Медузы"! Недосягаемый герой, которым я восхищалась, которого
любила издали!.. И не только за его грозные поэмы, но еще и за мужество, за
мужество, которого недостает мне самой... За то, что он порвал со своей
семьей, с грязной роскошью и служит для меня примером и образцом... О
Фредерик, любимый мой! Если и вы любите меня, заставьте меня пойти по вашим
стопам, толкните меня на этот шаг!" А я слушал ее, и каждое ее слово
обжигало меня как удар хлыста, мне казалось, что я размякаю, разваливаюсь на
кусочки, точно перезревший гранат. Потому что... (слышно, как он переводит
дух, потом продолжает)... потому что вы-то ведь знаете... (снова пауза)...
вы знаете, что это была неправда.
Я не шевельнулась, даже затаила дыхание - одно неосторожное слово, и
можно все испортить. Но иногда я задаю себе вопрос, не обязывает ли меня
порой мое ремесло к жестокости хирурга-дантиста. Удаление гнилого зуба -
подспудно разъедающих душу воспоминаний - всегда причиняет боль.
Он молчал, потом вдруг заговорил неожиданно резко:
- Я должен был, должен был сказать ей правду, не так ли? Я пробормотал:
"Разве я этого хотел?" Она почти выкрикнула: "Чего?" Я в ответ: "Хлопнуть
дверью. Избрать нищету". Верите ли, мне показалось, что ее ладони, сжимавшие
мои щеки, стали ледяными. Как и ее взгляд. Она прошептала, выговаривая почти
по слогам: "Что-вы-хо-ти-те-ска-зать?"
Голос, которым он передал ее слова, стал безжизненным, точно лицо, от
которого отхлынула кровь.
- Я взял ее за тонкие запястья, стиснул их в своих ладонях и прижался
щекой к переплетению пальцев - ее и моих. "Выслушайте меня! - О, каких мне
это стоило усилий! - Мне кажется, я люблю вас. Слишком люблю для того, чтобы
солгать. Или предоставить вам верить в лестные для меня легенды. Вы сказали,
что любите меня потому, что... потому что я хлопнул дверью. Это и правда, и
неправда. Если бы старая Армандина не нашла мои тетрадки, кто знает, где бы
я был сейчас? Наверное, учился бы в Училище древних рукописей, жил бы в
отчем доме. Ел бы за родительским столом. Вот как выглядит правда".
Из его горла вырвался какой-то странный звук, я подумала, что он
откашлялся. Оказывается, усмехнулся, я не сразу это поняла.
- Хотите верьте, хотите нет, но она засмеялась. И расцеловала меня в
обе щеки. Я ожидал всего, только не этой реакции. "Вы не открыли мне ничего
нового". Она смотрела на меня, как старшая сестра, нежным и снисходительным
взглядом. "Мне рассказывали о вас все". Все? Что же именно? И кто рассказал?
Может быть, баронесса? "Ваш кузен Реми". Представляете, как я был поражен?
- Каким образом он с ней познакомился?
- Через ее брата, который учился с ним в Коммерческой школе. "Он
немножко ухаживал за мной. Он вам не рассказывал?"
Она улыбнулась, чуть приподняв брови, я не мог вспомнить - и вдруг в
памяти всплыла наша первая встреча: "Бала Корнинская, где-то я слышал это
имя, оно мне знакомо"... Но Реми никогда не рассказывал мне, что ухаживал за
ней. Во мне закипел гнев. "Бедняжка! - продолжала Бала. - Знаете, в чем
выражалось его ухаживание? Он мне рассказывал о вас! Это он заставил меня
прочитать "Плот "Медузы". Ну это уж было слишком! Воспользоваться мной как
приманкой... "Он так вами восхищается!" - сказала она. "А вы сами?.." -
спросил я с беспокойством. "Что сама?" Она улыбалась. "...Вы в него не
были... Реми блестящий молодой человек!" - сказал я. Она рассмеялась: "Но он
такой конформист! - Меня это утешило, хотя отчасти и огорчило - я был задет
из-за Реми. Она настаивала на своем: - Он даже не может оправдаться тем, что
он слеп. Ведь он понимает, что мир гнусен, но принимает его таким, какой он
есть. По его мнению, в этом состоит терпимость. А я бы сказала: так гораздо
удобнее. Зато вы!.." Она стиснула мне руку с такой доверчивой нежностью, что
во мне снова всколыхнулся страх, впрочем, отчасти, наверное, и чувство
справедливости. "Однако я всем обязан Реми. Это он подтолкнул меня. Толкнул
на то, чтобы опубликовать "Медузу". Не будь его, я бы, наверное, и сейчас
еще колебался". - "Ну и что? - возразила она. - Разве самые важные жизненные
решения принимают с такой же легкостью, как по утрам пьют шоколад? Чем
сильнее сомнения, тем больше нужно мужества! - И вдруг добавила с горечью: -
Я знаю, что говорю. Ведь мне это до сих пор не удалось... И конечно же, я
люблю эту жизнь, - заговорила она вдруг с каким-то пылким ожесточением. - Да
и вы, вы тоже, пожалуйста, не отрицайте! Мы любим ее комфорт и удовольствия!
Да и кто их не любит? Я люблю концерты, выставки, театры, путешествия, люблю
беседовать с умными людьми - а их не так уж мало. Я люблю хорошо одеваться,
водить мой "бугатти", ездить в Ниццу, а на зиму в горы, да, я все это люблю,
но в то же время я слишком хорошо знаю, какой ценой мой отец получил
возможность доставлять мне все эти удовольствия, сколько пота и крови это
стоило беднякам. И моя жизнь становится мне ненавистна. - Она повторила: -
Ненавистна! - и снова подавила рыдание. - И все-таки мне не хватает
решимости все поломать, все бросить и уехать, а у вас, у вас ее хватило. А
мужество не в том, чтобы делать то, что легко, а в том, чтобы делать то, что
дается с трудом. Вам было трудно все поломать, потому-то я вами восхищаюсь.
Но теперь вы должны помочь мне. О Фредерик! Помогите мне, помогите! Сделайте
для меня то, что Реми сделал для вас. Вырвите меня из этой трясины. Умоляю
вас. Уведите, уведите меня!"
Ее голос дрожал от волнения, руки были влажны, а я пылко и нежно
целовал ее - но отчасти потому...
Он осекся, точно под ударом ножа. И потом некоторое время лежал молча,
не двигаясь. Если бы не прерывистое дыхание, медленная череда маленьких
коротких вдохов и выдохов, я бы подумала, что он уснул.
- ...отчасти потому, что я был в полном смятении. Увести ее? Меня
раздирали сомнения. Достаточно ли сильно я ее люблю? Дрожь желания отвечала
мне на этот вопрос - а Бала предлагала мне себя! Скандал? Но как раз именно
этого мне недоставало для полноты картины, для полного апофеоза! Фредерик
Легран похищает Балу Корнинскую! Ха-ха! Юный проклятый поэт попирает
угольных магнатов! Поделом этим старым скорпионам! В вихре радостного
смятения я душил ее в объятиях, целовал, и она отвечала на мои поцелуи в
порыве радости, счастья, страсти и благодарности...
Он вдруг перевернулся на живот и зарылся лицом в подушки. Так он
пролежал несколько минут, потом сел. Его бровь лихорадочно подергивалась. Он
резко обернулся ко мне, метнул в меня разъяренный взгляд. Да, другого слова
не подберешь - именно разъяренный. Словно я нанесла ему оскорбление. Это
длилось всего секунду. И все-таки это могло бы смутить меня, если бы я уже
не догадывалась, что он собирается сказать, - и в самом деле, он сказал
удивительно тусклым голосом:
- Между тем я уже твердо знал, что никогда и никуда ее не уведу.
19
Он долго не произносил ни слова, и я предложила, посоветовала ему снова
лечь на подушки. Но он встал, сухо отрезал: "Нет", подошел к окну и
остановился возле него, любуясь Парижем. "Может быть, на сегодня хватит?" -
спросила я. Он обернулся. На его лице вновь появилась очаровательная улыбка.
- О, хватит, и даже с лихвой! Но я остаюсь. Вы располагаете временем?
- Что означает ваш вопрос? Вы же знаете, что нет.
- Я имею в виду - сегодня, сейчас. Уже пора ужинать. Прием больных вы,
наверное, на сегодня закончили?
- Да, ну так что же?
- Какие у вас были планы на сегодняшний вечер?
- Собиралась кое-что дочитать.
- Дочитаете в другой раз. Есть у вас в холодильнике яйца, ветчина, сыр?
- Вы предлагаете мне соорудить изысканный ужин?
- Я предлагаю вам продолжить, пока я не выговорюсь до конца. Даже если
мне придется уйти от вас в три часа ночи.
Я колебалась недолго. Этот человек понял, что для него пробил час
взглянуть в глаза правде. Он не лишен отваги, он из тех, кто на вопрос:
"Когда вы предпочитаете лечь на операцию?" - отвечает: "Сейчас". Однако,
если он воображает, что мы закончим к трем часам, он ошибается.
Тем не менее я приготовила, как он просил, яичницу с ветчиной. Когда я
вернулась с подносом, мне показалось, что он задремал в кресле. При звуке
моих шагов он выпрямился. Он был немного бледен. Поставил тарелку себе на
колени. "Продолжим?" - спросила я. Он молча кивнул головой. Я заговорила
первая.
- А вашу девушку, Балу... Вам удалось ввести ее в заблуждение?
- Насчет чего? Насчет пылкости моих чувств?
- Да.
- Не знаю. Думаю... видите ли... должно быть, я слишком рьяно ее
целовал. То есть вкладывал в это слишком много усердия. Под конец она вдруг
как-то сжалась и осторожно высвободилась из моих объятий. "Пора возвращаться
на улицу Варенн, а не то мы поставим в неловкое положение нашу добрую
баронессу". Она сказала это самым милым тоном, но в ее голосе - да, без
сомнения, что-то в нем изменилось. Она встала. Я тоже. "Там будет ваш отец?"
Она надела пальто, натянула перчатки. "Надеюсь, что нет. Но как всегда,
найдутся добрые души, которые заметят наше отсутствие, пойдут разговоры. А
это нехорошо по отношению к милой старой даме".
Мы простились с молодой секретаршей, которая смотрела мне вслед таким
взглядом, будто я ей пригрезился, мы снова вышли на улицу и пустились в
обратный путь. Зимний сумрак стал почти совсем непроглядным. На углу улицы
Варенн мы наткнулись на какого-то дежурного шпика, черного на черном фоне,
невидимого в темноте. Бала громко рассмеялась. Я тоже, но довольно
принужденно. Мы почти все время молчали, и вдруг она сказала: "Вы считаете
меня ребенком, правда?"
У меня и в мыслях не было ничего подобного, я начал было: "Господи...",
но она не дала мне кончить: "Да, да, я все прекрасно вижу. - Она закрыла мне
рот затянутой в перчатку рукой. - Я знаю, что у вас в мыслях: вы говорите
себе, что я слишком молода. Что вы не имеете права". Я этого вовсе не
говорил, но меня успокоило то, что она так думает. "Но я вам еще докажу!" -
сказала она и по-приятельски ткнула меня кулачком в бок. В свете фонаря я
увидел ее лицо, одновременно насмешливое и сердитое. Точно она сердито
грозила сыграть со мной хорошую шутку. В мгновение ока я представил себе,
как она приходит в мою каморку на чердаке с маленьким чемоданчиком. Что я
буду делать? Меня прошиб холодный пот. Тем временем мы оказались у особняка
баронессы. Я пропустил ее вперед, чтобы она вошла одна. Она не стала
возражать, это меня утешило. Когда я в свою очередь появился в гостиной, я
увидел, что баронесса уводит ее в холл, несомненно, чтобы все гости ее
видели. Меня окружили, как и на прежних приемах. Преувеличенные похвалы,
наигранная светская любезность и раздражали, и утомляли меня. Когда лесть
становилась чересчур уж глупой, я отвечал какой-нибудь резкостью и, сам того
не желая, укреплял свою бунтарскую репутацию.
"Ах, какая изысканная грубость!" - заявила мне какая-то женщина. У меня
сорвалось в ответ: "Вам что, нравится, когда вас секут?" Я тут же прикусил
себе язык - в эту минуту кто-то ласково взял меня за локоть. Можно мне еще
сыру?
Он смакует камамбер с таким чувственным наслаждением, что сердце
хозяйки дома не может не порадоваться. Он осведомился, где я покупаю сыр. "В
других магазинах камамбер слишком соленый. Хороший камамбер теперь такая же
редкость, как хорошая театральная пьеса". Он намазал ломтик хлеба вязкой
маслянистой массой.
- Кто-то взял меня за локоть. Это был ее отец. Господин Корнинский. Он
улыбался. "Мне нужно сказать вам два слова... Не окажете ли вы мне честь?.."
Ей-богу, он улыбался мне по-настоящему любезно - от прежней ледяной сухости
не осталось и следа. Он взял меня под руку, и так мы пошли сквозь толпу
гостей. Нас провожали взгляды, полные ревнивого восхищения. Демонстративное
дружелюбие угольного короля - это была удача, о которой мечтали многие. Она
и смущала меня, и приводила в бешенство, но подсознательно я волей-неволей
был польщен. Мысленно я весь подобрался и оделся в броню, ведь было
совершенно очевидно, что мне предстоит выдержать бой.
Он провел меня в курительную. Там никого не было. Пока он без церемоний
открывал бар красного дерева, окованный медью, я, не дожидаясь его
приглашения, уселся в обитое кожей кресло, широкое и глубокое, небрежно
закинув ногу на ногу. Он, все так же улыбаясь, стал готовить два виски on
the rocks [со льдом (англ.)]. Я спокойно ждал, чтобы он первым открыл огонь.
Он сел в кресло рядом со мной. "Я полагаю, вы уже не в том положении,
когда приходится вымаливать аплодисменты. А стало быть, вы обойдетесь без
моих. Не подумайте, что я не ценю вашего таланта. Но если я признаюсь вам,
что ваша "Медуза" мне не нравится, вряд ли это вас удивит". - "Если бы дело
обстояло по-другому, я бы насторожился", - съязвил я. "И напрасно, -
возразил он. - Я мог бы не одобрять вашу книгу, но оценить ее свежесть и
силу: в людях вашего возраста бунтарство всегда обаятельно. К тому же я не
люблю слишком здравомыслящих молодых людей". Я отхлебнул глоток виски: "Но
вы пользуетесь их услугами". Он не захотел поднять перчатку и продолжал
прежним тоном: "Мои чувства к вам представляют странную смесь: вы внушаете
мне тревогу и интерес. Когда я говорю "тревогу" - я имею в виду себя лично.
Вы сейчас в том состоянии духа, когда можно наделать глупостей. И толкнуть
на них других. Например, молоденькую, несколько экзальтированную девушку". Я
пожал плечами: "Вы ее отец. Следите за ней". Он с минуту глядел на меня,
беззвучно смеясь моей наглости. "Зачем вы разыгрываете грубияна?" - "А зачем
вы разыгрываете смиренника?" Он перестал смеяться, хотя на губах его еще
держалась улыбка. "Потому что в данный момент сила не на моей стороне. Когда
у вас будет дочь, вы поймете, как легко ей надувать отца. Я не могу ни
сопровождать ее, ни установить за ней слежку, ни посадить ее под замок - так
ведь? Да и вообще мне претит стеснять чью бы то ни было свободу". Я звякнул
льдинкой о край стакана. "Если не считать углекопов в ваших копях". На этот
раз он отставил свой стакан. Хотя он не рассердился, в его улыбке появилась
холодная настороженность. "Это вопрос серьезный. Хотите, я организую вам
поездку в Вотрэ? Вы побеседуете с моими шахтерами. И спросите у них, стесняю
ли я их свободу". - "Как будто они смогут отвечать то, что думают!" -
возразил я. В его взгляде мелькнуло удивление. "Вас проведет профсоюзный
делегат. Они будут высказываться начистоту". - "Возможно. А как насчет
безработицы?" - "То есть?" - "На шахтах нет безработных? Никто не боится
оказаться в их числе?" Он больше не улыбался. Выражение его лица стало
серьезным, заинтересованным. "Какое-то количество безработных есть всегда.
Но я..." - "Значит, вы сами понимаете, что ни о какой свободе не может быть
и речи".
Несколько мгновений он в задумчивости смотрел на меня. "Гм, - произнес
он наконец. - Я не думал, что молодой поэт вроде вас..." - "...может
интересоваться социальными вопросами. Успокойтесь. Я не собираюсь встревать
в эти дела. Но я ненавижу лицедейство". Он пропустил дерзость мимо ушей. "А
политикой интересуетесь?" - "Еще того меньше". Он медленно повертел в руках
стакан, потом коснулся его донышком моего колена. "Но она интересуется вами,
мой друг. И вы от нее никуда не денетесь". Он прочел в моем взгляде: "Зачем
он мне это говорит?" На его губах снова появилась улыбка. "Война начнется в
этому году, мой милый".
Шел тридцать девятый год. Война? Я не верил, что она может начаться. Он
угадал это по моей гримасе. Он похлопал меня по коленке. "Не сомневайтесь,
мой мальчик. Полагаю, вы все-таки кое-что слышали о некоем Гитлере? - Он,
кажется, принимал меня за круглого идиота. - Ага, значит, все-таки слышали,
- сказал он, обнажив в насмешливой улыбке клык. - Не подумайте, что я нахожу
его таким уж опасным. Он способен навести порядок в европейском бараке. Но
он слишком нетерпелив. - Он говорил о Гитлере так, как говорят о
расшалившемся ребенке. - Никто не собирается вступать с ним врукопашную, но
все же, если он будет слишком торопиться... Без драчки не обойтись, и на
этом спектакле вы можете оказаться в первых рядах". Протянув ему пустой
стакан, я небрежно сказал: "Все это касается только вас". Он взял у меня
стакан, чтобы его наполнить. "Что именно?" Я: "Драчка. Это война ваша, а не
моя". Он обернулся ко мне: "И не моя. - Покачал головой. - Отнюдь не моя. Но
я не могу ей помешать, так же как и вы".
Мои приятели с Монпарнаса и я, как все вокруг, рассуждали о Сталине,
Гитлере, Судетах, Австрии, Чемберлене и Муссолини, но наши анархистские или,
вернее, даже нигилистические убеждения мешали нам вкладывать в свое
отношение к этому, как мы его называли, грязному делячеству хоть крупицу
страсти. Бенеш, полковник Бек, Риббентроп, Даладье - мы всех валили в одну
кучу. И многие из нас готовились дезертировать, если придется взять в руки
оружие. Я все еще пользовался отсрочкой, как студент Училища древних
рукописей, так что в случае чего у меня было бы в запасе несколько недель на
размышление. В эту минуту я услышал голос Корнинского: "Бедный буржуазный
мир в полном смятении. Он перестал понимать, кто может его спасти". Но мое
терпение лопнуло. "Куда вы клоните?" - дерзко выпалил я. "К моей дочери, -
ответил он. - Я боюсь, что она похожа на вас. Если вы воспользуетесь этим,
чтобы заставить ее наделать глупостей, а потом разразится война и вы
исчезнете, что будет с ней?"
По правде говоря, его слова только подкрепили мои собственные сомнения,
но в то же время он подстегивал мою наглость. "Она станет вдовой солдата.
Вас утешит, если я на ней женюсь?" Он начал со смехом: "О нет, у меня нет ни
малейшего желания заполучить вас в зятья... - И вдруг добавил с неожиданным
ударением: - В настоящее время. - Я приподнял брови, но он сразу же
переменил тему: - Что вы намерены делать в жизни?"
Он напрямик давал мне понять, что не считает меня гением. Это пробудило
мои старые опасения, однако во мне заговорила гордость: "Писать, с вашего
разрешения!" Он наморщил нос: "Опять стихи?" Вот скотина! "Нет, роман. Но он
придется вам не по вкусу так же, как "Медуза".
- Роман? Вы сказали ему правду?
- Отчасти да. Но главное, отвечая ему так, я как бы и отступал, и
одновременно атаковал - "гибкая оборона", как говаривали во время войны. Его
вопрос: "Опять стихи?", оживив мои сомнения, ударил меня по больному месту.
Мне было трудно продолжать играть роль фанфарона и выступать с позиции силы.
А несуществующий роман позволил мне встать в позицию активной обороны.
- Как это несуществующий? Вы же только что сказали...
- ...что я в самом деле начал его писать. По настоянию издателя, а
также Пуанье. "Надо ковать железо, пока горячо". На этот раз лучше писать
прозу, чтобы расширить тему, советовали они. Перейти от яростного
лирического пафоса к целенаправленным разоблачениям, к персонажам, в большей
мере одетым плотью. Я засел за работу. Дошел до третьей главы и бросил.
Что-то не клеилось. Перо утратило беглость, чернила не были прежним едким
купоросом. Перенесенные в прозу, портреты моих героев становились более
карикатурными, чем в жизни, я чувствовал, что "пересаливаю". А может, все
дело было в том, что я истощил свой порох в "Медузе". Но, само собой, я не
заикнулся об этом Корнинскому.
- Однако роман ваш вышел?
Выражение укора, кисло-сладкой иронии собрало морщинки вокруг его глаз
и губ.
- Вы же знаете, что нет.
Я составила посуду на поднос и унесла в кухню, чтобы дать Фредерику
Леграну возможность перевести дух, собраться с силами. В моем мозгу многое
стало уже проясняться. Когда я возвратилась, он не шевельнулся.
- Скажите, это тот Корнинский, что недавно погиб в авиационной
катастрофе?
- Нет, вы его путаете с племянником, владельцем домен. Он много моложе
дяди, ему было под пятьдесят. А тому сейчас лет семьдесят восемь. Не люблю с
ним встречаться: при каждой встрече он липнет ко мне, с тех пор... с тех
пор, как умерла его дочь.
На этот раз я была поражена: "Кто умер? - воскликнула я. - Бала?" Он в
ответ: "Я тут ни при чем, совершенно ни при чем!" Как поспешно он это
сказал!
- Больше того, пожалуй, если бы ее отец... если бы он не наговорил мне
тогда... всех этих глупостей о своей дочери, я сам...
- Но ведь, по-моему...
- Дайте же мне сказать! Если бы он оставил нас в покое, мы в конце
концов, наверное, поженились бы. И уж в этом случае, можете мне поверить,
никогда в жизни... ни Реми, ни кто другой не смог бы... я никогда не
позволил бы Бале... ну вот, мы перескакиваем с пятого на десятое, не
перебивайте меня на каждом слове, если хотите, чтобы я рассказывал по
порядку.
- Прошу прощения. Продолжайте.
- Я не помню, на чем я остановился.
- Корнинский вас расспрашивал.
- Ах да. О моих планах на будущее. Ни за что не угадаете...
Он никак не мог сладить с трубкой. Как видно, набил ее слишком плотно,
ему никак не удавалось ее раскурить.
- ...что у него было на уме. Он хотел... пф-ф... внушить мне... пф-ф...
ни больше ни меньше... пф-ф... что я заблуждаюсь на свой собственный счет...
Очевидно, он...
Из трубки пошел дымок. В конце концов он своего добился.
- ...разработал далеко идущий план: поскольку его дочь любит меня и он,
как видно, угадывал ее намерения, а помешать им был не в силах - что ж, он
ее поддержит, отдаст мне ее руку, но не раньше, чем вернет меня "на путь
истинный". Понимаете? Таким образом, спасая меня, он спасет ее. "Вы
талантливы, - заявил он мне. - Видите, я это признаю. И даже охотно. Перед
вами может открыться блестящее будущее. Вопрос лишь в том - такое ли оно,
каким вы его себе рисуете?" Рассуждая так, он задумчиво потягивал виски. "Ну
что ж, возьмите меня к себе компаньоном", - съязвил я. Моя насмешка ничуть
его не смутила. "Не разыгрывайте фата. Вы давно могли послать меня к черту,
однако вы этого не сделали. Значит, поняли, что интересуете меня. Само
собой, из-за моей дочери. И потому, что сила не на моей стороне. В противном
случае вам бы не видать ее как своих ушей. Я сказал, что вы меня
интересуете, я не сказал, что вызываете симпатию... - Он снова подошел к
бару, налил себе еще виски. - Во всяком случае, пока еще нет. - Он
взгромоздился на один из высоких табуретов перед стойкой и, опершись локтями
на медную перекладину, уставился на меня как коршун. - _Теперь-то_ чего вы
боитесь? - вдруг неожиданно спросил он. Он заметил мое удивление. - Я
внимательно прочел вашу книгу. Куда более внимательно, чем большинство ваших
поклонников. И я понял одну занятную штуку. Занятную настолько, что, если я
скажу вам, в чем дело, вы рассердитесь". - "Если я не рассердился до сих
пор..." - парировал я. "...Знаю, знаю, потому лишь, что я отец моей дочери.
Да поглядите же на себя в зеркало, мой мальчик. Чем вы так гордитесь? Что
хлопнули дверью? И сожгли за собой корабли, рискуя нищетой? Дурачок из
сказки тоже бросился в воду, чтобы не промокнуть под дождем. Но _теперь-то_,
- повторил он, - теперь-то, черт возьми, бояться нечего. Успокойтесь же
наконец, черт подери!" Я ответил сухо - что еще мне оставалось: "Не понимаю,
чего я должен перестать бояться? Объясните". - "Объяснять нечего. Но
выслушайте меня внимательно. Ставки сделаны, молодой человек, и вы выиграли.
Ваша "Медуза" по меньшей мере отвратительна - это еще самое мягкое, что о
ней можно сказать. Но я не слепой, стихи хороши, находок хоть отбавляй. Ваш
талант очевиден, Париж его превозносит, вас называют "гениальным ребенком".
С первых шагов вы приняты в круг избранных. Приняты, признаны, обласканы.
Даже я, старый крокодил, даже я, хоть и не люблю вас, вынужден снять перед
вами шляпу. Чего же вам еще нужно и чего вы все-таки боитесь, черт возьми?
20
- И вы выслушали все это? Даже не пытались его прервать?
- Поставьте себя на мое место. И не забудьте о двух вещах. Во-первых,
это был отец Балы, во-вторых - Корнинский, угольный магнат. Трудно
требовать, чтобы двадцатилетний мальчишка, и вообще-то лишенный
самоуверенности, проявил ее по отношению к человеку, перед которым робел
вдвойне. Быть дерзким легко, трудно быть стойким. К тому же припомните все,
что я вам рассказывал, - то самое, что он угадал, уловил, читая "Медузу".
Конечно, в главном он ошибался, он недооценивал силу моего гнева, глубокую
искренность моего бунтарства. Но насчет моего давнего страха он не ошибся.
Страха не быть "принятым", как он выражался. Страха, мании, которая
преследовала меня с четырехлетнего возраста. Пусть даже он заблуждался
насчет моей ненависти к разбойникам вроде него самого, ко всему обществу ему
подобных, пусть все его рассуждения на эту тему были вздором, тем не менее
помимо своей или моей воли он произнес магическое заклинание - своего рода
"Сезам, откройся!". Принят, принят, принятПравда, я уже давно не стремился
быть принятым, больше того, меня возмущала даже мысль о возможности
подобного соглашательства. Но ведь до сих пор это зависело не от меня, а от
общества, чудовищного, зловещего, которое на всех этапах моего детства и
юности показывало мне, что презирает, отталкивает меня. И вдруг оно
объявляло мне через своего посла - и какого посла! - что вручает мне ключи
от побежденного города! Теперь от меня, от меня одного зависит войти туда на
каких угодно условиях и когда захочу, да еще с воинскими почестями! Само
собой, я не собирался этим воспользоваться. Но вы представляете, как у меня
закружилась голова, каким победителем я себя чувствовал: наконец-то я взял
реванш!
- Я удивляюсь, почему вы не почувствовали себя победителем раньше?
- А почему я должен был чувствовать себя победителем? Потому, что бывал
у баронессы Дессу? И встречал там знаменитых людей? И меня засыпали
назойливыми комплиментами? Дорогая моя, в моих глазах это ровным счетом
ничего не стоило.
- О, не скажите!
- Почему?
- Слава должна была иметь некоторую цену в ваших глазах.
- А в ваших?
- Друг мой, вы отвечаете мне как пресловутый отец иезуит. Его
спрашивают: "Почему?" Он отвечает: "А почему бы нет?"
- Но и вы тоже мне не ответили.
- Потому что я не знаю, что такое слава. У меня есть некоторая
известность. Только и всего. Какое тут может быть сравнение.
- Я бы охотно променял свою на вашу.
- И совершили бы невыгодную сделку. Вы считаете меня счастливой?
- У вас есть все, чтобы ею быть.
- Потому что я деятельна, смешлива, жизнерадостна? Но за внешней
видимостью... Анатоль Франс признался как-то своему молодому секретарю,
обратив к нему свое печальное, увенчанное лаврами чело: "Вот уже тридцать
лет я не был счастлив ни единого часа, ни единой минуты". Это потому, что он
измерил всю глубину человеческих страданий, а никакая слава не может
примирить с этим такое сердце, как у него. Люди несчастливы, но они боятся
умереть. Поэтому единственное лекарство от их бед беды еще большие. Что
может быть печальнее? Но если слишком много об этом думать, большую часть
жизни надо проливать слезы. Вот как рассуждаю я. Но довольно
философствовать. Итак, комплименты отнюдь вас не успокаивали.
- А как они могли меня успокоить? Они входили в правила светской игры,
которая маскирует жестокие нравы этого сборища скорпионов и пожирателей
падали. Меня осыпают льстивыми похвалами, но стоит мне оплошать, и меня
сожрут живьем - вот на чем выросли мои детские страхи. Согласен, на
сегодняшний день мне удалось занять хороший стул, даже один из лучших, - но
надолго ли? Зато совсем иное дело - слова, которые в качестве посла мне
передал Корнинский! Это было приглашение, чтобы не сказать - призыв или даже
мольба. Меня ждали, во мне нуждались! Он даже добавил, что, пожалуй, ему
повезло, что выбор его дочери пал на меня. Вот уже год или два она была в
таком настроении, что ее стоило только поманить... а этим мог
воспользоваться кое-кто похуже. "Даже если вы у меня ее отнимете, - сказал
он, - в один прекрасный день вы мне ее возвратите. Сейчас - это видно
невооруженным глазом - вы готовы меня задушить. Но завтра вы остынете.
Словом, запомните мои слова: когда придет время, отбросьте ложный стыд и,
милости прошу, приходите, мы поговорим по душам. Нам нужны таланты вроде
вашего. Стоит вам только захотеть - и вам обеспечено великолепное будущее.
Не корчите же из себя дурака и не губите это будущее во имя невразумительных
планов".
Он вдруг как-то неожиданно сник от усталости. Было еще не слишком
поздно, и все-таки я предложила ему отложить разговор до завтра. Но он
покачал головой, точно бегун, которому предлагают отдохнуть, а он во что бы
то ни стало решил выиграть забег.
- Если я выйду из этой комнаты, больше вы меня не увидите. Неужели вы
думаете, что мне доставляет удовольствие рассказывать вам о своей жизни? Что
я предаюсь душевному стриптизу? Эксгибиционизму?
- Конечно, нет. Я знаю, вам очень тяжело, и вы делаете это ради
здоровья жены. Но зато вы прекрасно знаете другое: если вы не расскажете мне
всего, если вы хоть что-нибудь утаите, все наши разговоры - потерянное даром
время.
- Вам кажется, что я что-то от вас скрыл?
- Пока еще нет.
- Но вы боитесь, что скрою.
- Не от меня. От себя.
- Послушайте. Вот уже десять лет я об этом не думал. Что я говорю! Я
это забыл. Похоронил. Вытравил из памяти. Прошла война. Я пять лет провел в
плену в Германии. Мне было двадцать лет. Теперь мне сорок. И, однако, все
восстановилось в памяти, вернулось, ожило, точно это случилось вчера.
Невозможно поверить. И я вам мало-помалу все выкладываю. Со всеми
подробностями. Так пространно, что навожу на вас скуку. Почему же вы
предполагаете, что я не буду столь же искренен до конца?
- Увидим. Что вы ему ответили?
- Кому?
- Корнинскому.
- Он не дал мне времени для ответа. О! Вероятно, я приготовил колкую
фразу, может быть, даже открыл рот, чтобы ее выпалить, но он не стал
слушать, соскользнул с высокого табурета, на ходу ободряюще стиснул мое
плечо и тут же исчез.
- И что же вы сделали?
- Когда?
- Тут же. После его ухода.
- Не помню, ничего не помню.
- Вы не пошли к Бале?
- Нет.
Я выждала. Он не прибавил ни слова. Я начала терять терпение.
- Не может быть, чтобы вы совсем ничего не помнили! Что было на другой
день или в последующие дни?"
Он кивнул как бы в знак согласия. Откашлялся.
- Я сел в поезд на Марсель, а оттуда отплыл в Грецию.
Итак, он сбежал. Но от кого? От Балы? От Корнинского? От самого себя?
От других? От своего успеха? Или от всего, вместе взятого?
В такие минуты я люблю свою профессию. В тебе должно быть что-то от
ищейки или от золотоискателя - ты должна угадать приближение открытия. Уже в
течение некоторого времени суть мне была ясна. Может, и ему самому тоже. Он
знает, куда он идет, к какому разоблачению, но уже слишком поздно, слишком
поздно уклониться, и так как он уклониться не может, он больше уже и не
хочет, он рвется вперед очертя голову. В этом беге к признанию есть что-то
головокружительное. Думает ли он в эту минуту о своей жене? Безусловно, эта
мысль его поддерживает - но главное не в ней.
- Всю ночь я не мог уснуть, перебирая в уме, что я должен был ему
сказать, как возразить. Странная ночь! потому что... Наутро вообразить мою
встречу с Балой, вообще увидеться с кем бы то ни было: с приятелями из кафе
"Селект", с баронессой, с Пуанье - было для меня так же невозможно, как
пройтись нагишом по Елисейским полям. Первым делом, первым делом я должен во
всем разобраться!
- Вам не пришло в голову посоветоваться с Реми? Вы уже давно не
упоминали о нем.
Решительно, это имя подействовало на него как электрический разряд. Рот
слегка скривился, - не знаю, что он собирался сказать, - но вдруг он овладел
собой, и на губах даже появилось какое-то подобие спокойной улыбки.
- Нет, я не советовался с ним. По той простой причине, что он - как вы,
может быть, помните - заканчивал стажировку в Бухаресте. Но если бы он и был
в Париже, я постарался бы сбежать от него, как и от всех остальных, сбежать
на край света, ну хотя бы в Индию, если бы я мог. Но у меня было мало денег
- я слишком щедро раздавал их друзьям. Впрочем, до войны и Греция находилась
за тридевять земель. В ту пору ведь не было бесчисленных авиалиний.
Путешествие, пароход, вынужденная праздность, морские дали - когда я сошел
на берег, я уже немного успокоился. Я люблю порты, оживленные доки, корабли
- я решил снять комнату в Пирее. Пирей тоже сильно изменился за эти годы.
Для торговых судов из трех рейдов служит теперь только один, самый большой,
там царит невообразимая кутерьма. Второй вообще не используется. А третий,
меньший из всех, приспособили для курортников. Поэтому там вдоль всего
берега протянулась цепочка кабачков для туристов, кабачки торгуют от
ресторанов, расположенных по другую сторону улицы. Это очень мило, ты сам
идешь в кухню, выбираешь по своему вкусу омара или барабульку, и тебе ее тут
же поджарят - пальчики оближешь, а хочешь, приготовят подливку из густого и
терпкого вина. Все это мило, но если ты вздумаешь не пообедать, а просто
прогуляться, тебе ступить некуда. А в ту пору на берегу был
один-единственный ресторанчик в самом конце пляжа, а вокруг все пусто, берег
служил только для причала, да и приставали к нему одни рыбачьи лодки. Я снял
маленький, но удобный номер с оштукатуренными стенами, из его окна видна
была целая роща мачт, парусов, рыболовных сетей. Волшебное зрелище...
Я перебила: "Хорошо. Но как же Бала?" Бровь стала подергиваться. Губы
сжались.
- Само собой, как только я распаковал свой чемодан, я тут же ей
написал.
- Понятно. Но что вы ей написали?
- Выдумал, будто меня вызвали телеграммой, чтобы я прочел цикл лекций,
который давно обещал прочесть. Мне, мол, не удалось ее предупредить, но я
буду ежедневно ей писать. Пусть отвечает мне до востребования.
- И она вам поверила?
- Жизнь иногда подстраивает забавные совпадения: представьте себе,
через три дня после моего приезда выдуманный предлог перестал быть выдумкой.
- Вы в самом деле стали читать лекции?
- Да, по приглашению "Альянс франсез". Мне не пришло в голову
путешествовать инкогнито. Как видно, какой-то старый журналист, которому
позарез нужны были сенсационные новости, каждый день просматривал списки
приезжих. На второй день он свалился как снег на голову: "Зачем вы приехали
в Грецию? Может быть, намерены прочитать цикл лекций?" Простота, забавность,
логичность такого ответа - все подстрекало меня ответить утвердительно.
Интервью было напечатано на другое же утро в афинской ежедневной газете. В
тот же вечер меня вызвали к телефону - звонили из "Альянс франсез". Не могу
ли я во время своего турне провести несколько бесед в рамках их общества? Я,
конечно, согласился: во-первых, это успокаивало мою совесть, и к тому же,
заработав немного денег, я мог подольше оставаться в Греции.
- То есть?
- Что "то есть"?
- Что значит "подольше"?
Он ответил не сразу. Тяжело вздохнул, потом: "Все это не так просто,
как кажется". Я терпеливо ждала.
- Прежде всего мне ведь надо было подготовить лекцию. Я был молод,
неопытен, мне показалось, что я нашел свежую тему: "Писатель и его
персонажи". Я думал, что за неделю ее одолею. И ухлопал на подготовку целых
три.
- Что же у вас не клеилось?
- Персонажи. С писателем особых трудностей не возникало, а вот с
персонажами - ну просто беда. Понимаете, происходило почти то же, что с моим
неоконченным романом: когда я пытался очертить их точнее, они становились
гротескными, карикатурными. Короче, при малейшей попытке приблизиться к ним
- они от меня ускользали. Это приводило меня в ярость, я швырял в корзину
скомканные листки бумаги, садился в трамвай, идущий в Афины, и искал убежища
в Акрополе.
- И это вас успокаивало?
- Понимаете, там, наверху, как бы вновь начинаешь ощущать истинную меру
вещей: скала, отшлифованная миллионами ног, которые прошли по ней в течение
веков, развалины древнего мрамора, величавые колонны на фоне синего неба,
благородные очертания Эрехтейона [Эрехтейон - созданный в 421-406 гг. до
н.э. храм Афины, Посейдона и других богов на Акрополе] - все это на какое-то
время успокаивало мою тревогу. (Усмехается.) Но не тревогу "Альянс франсез".
- Почему?
- Они ведь сняли помещение, а лектор не дает о себе знать, секретарша
поминутно звонила мне по телефону, я велел отвечать, что меня нет; наконец
однажды вечером портье предупредил, что в "гостиной" - маленьком закутке,
где с трудом умещались узенькая конторка, низкий столик и два кресла, - меня
ждет дама. Первым моим побуждением было удрать из отеля - отступить, чтобы,
как я себя уверял, разбежаться и так далее... а, впрочем, ладно, будь что
будет! Я вошел. Дама сидела ко мне спиной. Она склонилась над каким-то
журналом. Я сразу увидел хрупкую белую шею и приподнятую над ней копну
локонов, отливающих медью. Когда дверь скрипнула, дама обернулась. Меня
обуял страх - я узнал Балу.
- Ха-ха! Представляю себе ваше лицо!
- Она тоже рассмеялась, как вы: "Я вижу, вы вне себя от радости!"
- Что же вы сделали?
- Что я мог сделать? Вначале я был не в силах выговорить ни слова, она
указала мне на свободное кресло, и я рухнул в него, как тряпичная кукла.
Ноги меня не держали.
- Нечего сказать, любезно вы ее встретили. А она?
- О, она держалась так спокойно, так непринужденно, точно мы находились
в салоне баронессы Дессу.
- Но в конце концов вы ей все-таки что-то сказали?
- Да разве я помню, что именно...
"Ой ли?" - спросила я только. Он слегка покраснел, но возразил:
"Столько воды утекло... прошло двадцать лет..." Понятно, голубчик, значит,
тебя надо растормошить.
- Хорошо. Вы можете представить себе сейчас, как она сидит в кресле?
- О да, это я вижу. Она отбросила журнал на столик и, скрестив руки на
затылке, откинулась, почти легла на спинку глубокого кресла, вызывающе
выпятив грудь и насмешливо поглядывая на меня из-под полуопущенных ресниц.
Она как бы подначивала меня - другого слова не подберу.
- Понимаю. Хотела вывести вас из себя.
- Да, вы правы - а! вспомнил, я закричал: "Что вы здесь делаете? Как вы
меня нашли? С кем вы приехали?" Она невозмутимо ответила: "Одна. Я приехала
к вам. Мне дали ваш адрес в "Альянсе". Это было последней каплей.
- Почему?
- Как почему? Ведь это означало, что "Альянс", а значит, все вокруг
будут знать, что приехала Бала Корнинская! Совсем одна! При том, что ей
восемнадцать лет! Она пустилась в плавание на пароходе и теперь явилась в
Грецию! Для того, чтобы увидеть меня! Я воскликнул: "Вы соображаете, что
делаете, или нет?" Она безмятежно улыбалась: "Я вас предупреждала".
(Молчание.) Сначала я не понял. Предупреждала о чем? О своем приезде? "Но вы
мне ничего не писали!" Она пояснила: "Я предупреждала вас, что вы напрасно
считаете меня ребенком". Ее улыбка была полна самодовольной иронии, меня так
и подмывало схватить ее за руки и трясти до тех пор, пока она не запросит
пощады. Нет, вы только подумайте! Какая дерзкая выходка!
- Так вы и сделали?
- Что - встряхнул ее? Нет. Я даже вскочил - но стал расхаживать...
(усмехается), вернее, попытался расхаживать взад и вперед, потому что
закуток был так мал, что я на каждом шагу натыкался на мебель и в конце
концов мне пришлось сесть. Вид у меня, наверное, был совершенно дурацкий.
- Без сомнения. А дальше?
Иногда я почти восхищаюсь собой. Восхищаюсь своей терпеливостью - она
нужна, и я ее проявляю, когда, несмотря на добрую волю пациента, его
внутреннее сопротивление так велико, что приходится буквально клещами тянуть
из него каждое слово, а в результате извлекать какие-то совершенно
несущественные детали. Бедняга, он тут ни при чем: в такие минуты мой метод
напоминает детскую игру, когда удочкой с магнитом на конце ребенок наудачу
выуживает металлических рыбешек. Улов бывает самый разный (карп, омар, а то
и старый башмак), но подсознание начеку - оно удерживает самое главное.
Впрочем, в конце концов придет черед и этому главному.
Казалось, он ищет в памяти.
- Дальше? Ага! Естественно, у меня вырвался вопрос: "Где вы
остановились?" Ее улыбка стала еще более вызывающей, если только это было
возможно. "Здесь, само собой". - "В этой гостинице?" - "Мои чемоданы стоят в
комнате по соседству с вашей".
Довольно неожиданно он рассмеялся.
- Вы помните "Пайзу"?
- "Пайзу"?
- Фильм Росселлини. О войне в Италии. О Сопротивлении.
- Помню. Но при чем здесь этот старый фильм?
Он сделал странный жест - развел руки в стороны, потом быстро сблизил
их, хлопнул одной ладонью о другую и стиснул пальцы, как бы безмолвно
произнося: "О ужас! Сжальтесь надо мной!"
- Припоминаете?
- Что именно?
- Этот жест? Жест маленького монашка. Самое забавное место в фильме.
Когда три союзнических офицера, - католический священник, пастор и раввин, -
являются на постой в монастырь капуцинов, расположенный в самом сердце
Абруцких гор. Они представляются монашку, и он вдруг понимает, что третий из
них еврей... Как он задохнулся, с каким ужасом и негодованием посмотрел и
как стиснул руки, а потом как поспешно зашагал, путаясь в рясе, чтобы
оповестить обитателей монастыря о чудовищной новости... Когда я вспоминаю
эти стиснутые руки и расширенный от ужаса взгляд, я покатываюсь от хохота.
- Теперь и я вспомнила, но зачем вы мне все это рассказываете?
- Потому что именно так расхохоталась Бала, когда я не удержался от
такого взгляда и такого жеста. Я подумал о ее дерзкой выходке и о скандале,
который это повлечет за собой. Здесь! В той же гостинице, что и я. В
соседней комнате!
- Что же вы сделали?
- Больше ничего. Просто стиснул руки. Но она, очевидно, заметила, что я
побелел как полотно, потому что она встала, взяла меня за руки и потянула к
себе, принуждая подняться: "Пойдемте, прогуляемся в порту. Там мы поговорим
и разберемся во всем, что произошло".
- А дальше?
- Вот и все.
- То есть как это все?
- Я имею в виду, что дальше не произошло ничего существенного, и только
когда ее отец...
- Погодите, погодите. Существенное или нет, мы это увидим. Итак, она
заставила вас встать. Прекрасно. Очевидно, вы вышли из гостиницы. Ну же,
припомните. Час был уже поздний?
- Было самое прекрасное время дня. Солнце только-только скрылось за
горизонтом. Темный лес мачт вырисовывался на небе, окрашенном в тот цвет,
какой бывает лишь на Востоке и больше нигде, разве что изредка в Венеции:
полыхание золота, видимое как бы сквозь хрусталь...
- Довольно описаний!
- Вы сами просили меня...
- Вы правы. Извините. Это от нетерпения. Продолжайте.
- Вы сами затыкаете мне рот.
- Прошу прощения. Было прохладно?
- Нет, нет. Ветер с моря был еще теплый, он приносил с собой запах
рыбы, йода и соли... (Молчание.) Бала взяла меня под руку... Она прижала мой
локоть своим локтем... ее бедро касалось моего бедра... от нее тоже веяло
терпким запахом соли, и мне до смерти хотелось вдохнуть этот аромат, и в то
же время я этого не хотел, и сердце мое металось в счастье и муке...
(Молчание.)
- Куда вы пошли?
На этот раз молчание длилось долго. Он не двигался. Только нервно
скривил губы, как это бывает, когда силишься вспомнить, но что-то мешает.
Мне казалось, я вижу, как он старается разглядеть в гаснущем свете дня юную
пару, ее видно со спины - пара застыла, но в то же время удаляется - куда?
- Куда мы пошли - кажется, да, верно, в сторону мола. Да, да, в конце
мола маленький невысокий маяк... с зеленым и красным огнем, а подальше
первая звезда... Бала прижимается щекой к моей щеке... и говорит: "Почему вы
сбежали?"
Я хотел возразить... хотел опять сослаться на мнимое приглашение
"Альянс франсез"... но она шутливо ткнула меня носком туфли в щиколотку: "Я
только что из "Альянс франсез", мой мальчик. Сочинять бесполезно. А ну,
говорите правду. Чего вы боитесь?" (Молчание.) Она повторила слова своего
отца. Я вырвался от нее, и мы...
Долгий близорукий взгляд, маленькая морщинка между бровями - словно он
пытается разглядеть время на далеких башенных часах.
- ...мы оказались лицом к лицу... Она опиралась о поручни... а мне, как
сейчас помню, в спину врезался край лебедки. "Уж не воображаете ли вы, что я
боюсь за себя?" - "Вот именно, не знаю, что и думать". Она озабоченно
смотрела на меня, как смотрят на больного ребенка... Я сказал с
раздражением: "Я хочу, чтобы вы знали одно. Бала: я не соблазнитель. И тем
более не охотник за приданым!" (Молчание.) Поверьте, я говорил искренне.
(Молчание.)
По ее лицу... по ее лицу... я видел, что она не знает, смеяться ей или
плакать. Желание смеяться взяло верх. "Приданое! Хорошенькое теперь у меня
будет приданое! А насчет того, чтобы меня соблазнить... Скажите, дорогой мой
донжуан, кто кого, по-вашему, пытается соблазнить в эту минуту?" Я пожал
плечами: "Я говорю о том, что подумают люди". Что-то... жесткое появилось в
ее взгляде, в выражении опущенных губ: "Значит, отныне вы стали с этим
считаться?" (Молчание.)
- Вы ей возразили?
- Возразил. "Не переворачивайте все вверх ногами - еще раз повторяю, я
думаю только о вас". Она: "А по какому праву? - Она по-петушиному вытянула
шею, вздернула голову. - Явившись сюда без провожатых, я, по-моему,
доказала, что уже достаточно взрослая, чтобы поступать как мне
заблагорассудится". Я сделал над собой усилие. И ответил, не повышая голоса:
"Вы никогда не слышали о совращении малолетних?" Она медленно покачала
головой: "И вы еще смеете утверждать, что беспокоитесь только обо мне!" -
"Смею! - Я говорил правду. - Я... я так или иначе выкручусь. Даже если ваш
отец... Билеты, регистрационные листки в гостинице - словом, доказательства
у меня найдутся. Доказательства того, что я вас не похищал и вы приехали ко
мне против моей воли. Но вы сами, Бала, вы сами! - Я сделал шаг к ней. - Вы
сами, Бала, ваша честь, ваша репутация..." Она закричала: "Shut up!"
[Замолчите! (англ.)] - так громко, так резко, что пригвоздила меня к месту и
точно кляпом заткнула мне рот. Она закричала: "Вы что, нарочно? Хотите,
чтобы я повторила все сначала? А может... может, вы просто...
_отказываетесь_ меня понять?" (Молчание.) Я вовсе не отказывался: я не
понимал, клянусь вам, я был в полнейшей растерянности. Вот как сегодня.
- Теперь уже недолго. Ну же, наберитесь храбрости. Минутная боль, а
потом...
- Боль? Пожалуй, да... Но... Но это отрадно тоже. Мучительная отрада...
Как она была хороша! Взволнованная, разгоряченная. Ее лицо розовело в
последних лучах солнца - представляете, последние лучи уже закатившегося
солнца, похожие на гаснущее воспоминание... Она сказала: "Как вы думаете,
почему я вас люблю?" Я пролепетал: "Но, Бала, я думаю, мне кажется, я
считал..." В два прыжка, с какой-то стремительной грацией она оказалась
передо мной, схватила меня за уши и стала встряхивать мою голову, не
причиняя мне боли и приговаривая сквозь зубы: "Разве вы еще не поняли, я
люблю вас за то, что вы написали "Медузу". И за то, что я похожа на вас. И,
как вы, хочу громко крикнуть об этом всему этому прогнившему обществу, в
котором мой отец принуждает меня жить. Именно потому, что я дочь
Корнинского. Потому что я люблю отца и презираю себя за то, что его люблю.
По всем этим причинам мне нужен скандал, от которого вы хотите меня
избавить... - Она наступала на меня грудью, край лебедки впивался мне в
поясницу, мне было больно, и я старался вновь и вновь вызвать эту боль,
чтобы отогнать другие мысли... - Фредерик, Фредо, умоляю вас, не защищайтесь
больше! Вы сбежали, может быть, вы должны были так поступить, может, в этом
был ваш долг, я верю, знаю, что вы думали только обо мне. Но теперь я здесь,
нас двое лицом к лицу со всем миром, и мы не какие-нибудь первые встречные -
"гениальный ребенок" и дочь Корнинского, мы вдвоем со всей яростью и силой
выступим против подлости этого мира. Больше вы не убежите от меня, Фредерик,
я здесь, я приехала и останусь, я так горжусь, что у меня хватило мужества!
Как и у вас, Фредерик, как и у вас!"
Он вдруг обхватил себя руками, точно зябкая старуха. И сидел так
довольно долго, глядя в прошлое. Мне уже, собственно, не...
