Габриэль Гарсиа Маркес. Недобрый час
страница №3
...друг судья.Секретарь не сразу понял, о чем идет речь.
- Это очень трудно, - ответил наконец он. - Большинство листков срывают
еще до рассвета.
- Этого фокуса я тоже не понимаю, - сказал судья Аркадио. -
Клеветнические листки, которые никто не читает, мне бы спать не помешали.
- Дело тут в другом, - сказал секретарь, останавливаясь у своего дома.
- Спать людям мешают не сами листки, а страх перед ними.
Хотя сведения, собранные секретарем, были далеко не полными, судья
Аркадио все равно захотел их узнать. Он записал все, с именами и
подробностями - одиннадцать случаев за семь дней. Ничего общего между
одиннадцатью именами не было. По мнению тех, кто видел листки, они были
написаны кистью, синими чернилами. Буквы были печатные, и заглавные
перемешаны со строчными, будто писал ребенок. Орфографические ошибки были
так абсурдны, что казались намеренными. Никаких тайн листки не раскрывали -
все, что в них сообщалось, давно уже было общим достоянием. Он перебрал в
уме все мыслимые догадки, и тут его окликнул из своей лавки сириец Мойсес:
- Найдется у вас одно песо?
Судья Аркадио не понял, зачем ему одно песо, по карманы вывернул. Там
были двадцать пять сентаво и монетка из США - амулет, который он носил с
- Что хотите берите и когда хотите платите, - сказал он и со звоном
ссыпал монеты в пустую кассу. -
Не люблю, когда наступает полдень, а мне не за что возблагодарить
господа.
Вот почему, когда било двенадцать, судья Аркадио вошел к себе в дом,
нагруженный подарками для жены. Он сел на кровать переобуться, а она,
завернувшись в отрез набивного шелка, представила себе, какой она будет
после родов в новом платье. Она поцеловала мужа в нос. Он попытался было
увернуться, но она опрокинула его на спину поперек кровати и навалилась на
него. Минуту они пролежали без движения. Судья Аркадио погладил ее по спине,
ощущая жар огромного живота, и внезапно почувствовал, как ее бедра
вздрогнули.
Она подняла голову и пробормотала сквозь зубы: - Подожди, я закрою
дверь...
Алькальд ждал, пока установят последний дом. За двадцать часов возникла
новая улица, широкая и голая, упиравшаяся прямо в стену кладбища. Алькальд
работал вместе со всеми, расставлял мебель, а потом, уже задыхаясь, ввалился
в ближайшую к нему кухню. На очаге, сложенном из камней, кипел суп. Он
приподнял крышку с глиняного горшка и вдохнул пар. С другой стороны очага на
него молча смотрела большими спокойными глазами худая женщина.
- Значит, пообедаем, - обратился к ней алькальд.
Женщина ничего не сказала. Алькальд, не дожидаясь приглашения, налил
себе тарелку супа. Тогда женщина принесла из комнаты стул и поставила его
перед столом, чтобы алькальд мог сесть. Хлебая суп, он с благоговейным
ужасом оглядел патио. Еще вчера здесь была только голая земля, а сегодня
сушилось на веревке белье и в грязи барахтались две свиньи.
- Можете тут даже что-нибудь посадить, - сказал он.
Не поднимая головы, женщина ответила:
- Все равно свиньи сожрут.
А потом, положив на тарелку кусок вареного мяса, два ломтя маниоки и
половину зеленого банана, подала ему, подчеркнуто вкладывая в этот акт
гостеприимства все безразличие, на какое только была способна. Алькальд,
улыбаясь, попытался встретиться с нею взглядом.
- Хватит на всех, - сказал он.
- Пошли вам бог несварение, - ответила, не глядя на него, женщина.
Он сделал вид, что не слышал дурного пожелания, и занялся едой, не
обращая внимания на ручейки, пота, стекающие по шее. Когда он доел, женщина,
по-прежнему на него не глядя, взяла пустую тарелку.
- И долго вы думаете продолжать это? - спросил алькальд.
Когда женщина заговорила, лицо ее осталось таким же спокойным:
- Пока вы не воскресите наших близких, которых вы убили.
- Сейчас все по-другому, - сказал алькальд. - Новое правительство
заботится о благосостоянии граждан, а вы...
Женщина прервала его:
- Как было, так и осталось.
- Чтобы за двадцать четыре часа построили целую улицу - такого еще
никогда не бывало, - продолжал алькальд. - Мы пытаемся сделать городок
пристойным.
Женщина сняла с проволоки чистое белье и отнесла его в комнату.
Алькальд не отрывал от нее взгляда, пока не услышал ответ:
- Наш городок был пристойным, пока не появились вы.
Кофе алькальд ждать не стал.
- Неблагодарные, - сказал он. - Мы дарим им землю, а они еще
недовольны.
Женщина не ответила, но, когда алькальд пошел через кухню к выходу на
улицу, пробормотала, склонившись над очагом:
- Здесь будет еще хуже, здесь мы будем чаще вас вспоминать - мертвые
совсем рядом.
Алькальд попытался вздремнуть до прибытия баркасов, но не смог - зной
был невыносим. Опухоль начала спадать, однако чувствовал он себя по-прежнему
плохо. Целых два часа, провожая взглядом едва уловимое течение реки,
алькальд слушал, как где-то в его комнате стрекочет цикада. Он ни о чем не
думал.
Услыхав наконец шум приближающихся баркасов, алькальд разделся догола,
обтер полотенцем потное тело и надел форму. Потом отыскал цикаду, взял ее
двумя пальцами и вышел на улицу. Из толпы, дожидавшейся баркасов, выбежал
чистый, хорошо одетый мальчик и преградил путь алькальду пластмассовым
автоматом. Алькальд отдал ему цикаду.
Минутой позже, сидя в лавке сирийца Мойсеса, он уже смотрел, как
причаливают суда. Десять минут набережная кипела. Алькальд почувствовал
тяжесть в желудке и тупую головную боль, и ему вспомнилось дурное пожелание
женщины. Он отвлекся, глядя на пассажиров, спускающихся по деревянным
сходням и расправляющих мышцы после восьми часов неподвижного сидения. -
Всегда одно и то же, - сказал он. Сириец Мойсес обратил его внимание на то,
что в этот раз есть и кое-что новое: прибыл цирк. Алькальд уже знал об этом,
хотя не мог бы объяснить, откуда: может, благодаря тому, что на крыше
баркаса громоздилась груда шестов и разноцветных полотнищ, или потому, что
он увидел двух женщин в платьях одного фасона и расцветки, будто одного
человека повторили два раза.
- Хоть цирк приехал, - проворчал он.
Сириец Мойсес заговорил было о зверях и жонглерах, но алькальд смотрел
на цирк с другой точки зрения. Вытянув ноги, он оглядел носки сапог.
- В наш городок приходит прогресс, - сказал он сирийцу.
Сириец перестал обмахиваться веером.
- Знаешь, на сколько я сегодня продал товара? - спросил он.
Алькальд, не рискуя назвать цифру, ждал, чтобы тот назвал ее сам.
- На двадцать пять сентаво, - сказал сириец.
В это мгновение алькальд увидел, как телеграфист открывает мешок с
почтой и вручает корреспонденцию доктору Хиральдо. Алькальд подозвал
телеграфиста к себе. Официальная почта была в особом конверте. Сломав
печати, он не нашел в нем ничего, кроме обычных сообщений и пропагандистских
материалов правительства. Кончив читать, он увидел, что набережная
преобразилась - ее нагромождали тюки товаров, корзины с курами и загадочный
цирковой инвентарь. Наступила вторая половина дня. Алькальд вздохнул и
поднялся.
- Двадцать пять сентаво!
- Двадцать пять сентаво, - твердо и почти без акцента повторил сириец.
Доктор Хиральдо наблюдал разгрузку баркасов до самого конца. Именно он
обратил внимание алькальда на могучую, величественную как идол женщину с
несколькими браслетами на руках. Было похоже, что под своим ярким
разноцветным зонтом она решила дождаться конца света. Большого интереса
новоприбывшая у алькальда не вызвала.
- Укротительница, наверно, - предположил он.
- Да, в известном смысле, - сказал доктор, будто откусывая каждое слово
похожими на заостренные камешки зубами. - Теща Сесара Монтеро.
Алькальд двинулся дальше. Взглянул на часы: без двадцати пяти четыре. В
дверях участка дежурный доложил ему, что падре Анхель прождал его полчаса и
вернется к четырем.
Не зная, как убить время, он снова вышел на улицу, увидел зубного врача
в окне кабинета и подошел попросить у него огонька. Доктор Эскобар посмотрел
на его опухшую щеку.
- Уже прошло, - сказал алькальд и открыл рот.
Зубной врач заметил:
- Некоторые надо запломбировать.
Алькальд поправил на поясе револьвер.
- Я к вам приду, - сказал он решительно.
Лицо зубного врача ничего не выразило.
- Приходите когда хотите - может, сбудутся мои пожелания и вы умрете у
меня в доме.
Алькальд хлопнул его по плечу.
- Не сбудутся, - весело сказал он. И вскинув руки, добавил: - Мои зубы
выше разногласий между партиями.
- Так ты не хочешь обвенчаться?
Жена судьи Аркадио села удобнее, расставив пошире ноги.
- Ни за что, падре, - ответила она. - А уж теперь, когда я скоро рожу
ему сына, даже разговора об этом быть не может.
Падре Анхель перевел взгляд на реку. Течением несло огромную коровью
тушу; на ней сидели несколько стервятников.
- Но ведь ребенок будет незаконнорожденный.
- Ну и что с того? - сказала женщина. - Аркадио обращается со мной
хорошо, а если я женю его на себе, он будет чувствовать себя связанным и мне
придется за это расплачиваться.
Она сбросила деревянные шлепанцы и сидела теперь, сжимая пальцами ног
перекладину табурета. Веер лежал у нее в подоле платья, а руки она скрестила
на своем большом животе.
- Ни за что на свете, падре, - повторила она, видя, что тот хранит
молчание. - Дон Сабас купил меня за двести песо, мною пользовался три месяца
и почти голую выбросил на улицу. Я бы умерла с голоду, не подбери меня
Аркадио. - Она впервые посмотрела на падре в упор. - Или бы шлюхой стала.
Падре Анхель уговаривал ее уже шесть месяцев.
- Ты должна заставить его жениться на тебе и основать семью. Ведь
сейчас не только твое положение непрочно, но ты подаешь дурной пример всему
городку.
- Лучше все делать в открытую, - сказала она. - Другие делают то же, но
только при потушенном свете. Разве вы не читали листки?
- Это все клевета, - сказал падре. - Тебе надо узаконить свое положение
и оградить себя от сплетен.
- Себя? - удивилась она. - Мне себя ни от чего ограждать не надо, я
ничего ни от кого не скрываю. Потому никто и не тратит время, чтобы
наклеивать листки на мой дом, а вот дома "приличной" публики на площади все
в бумажках.
- Ты невежественна, - сказал падре, - но по милости божьей встретила
человека, который относится к тебе с уважением. В благодарность за одно это
ты должна обвенчаться и сделать свой союз законным.
- Я ни в чем этом не разбираюсь, - сказала она, - но сейчас у меня есть
крыша над головой, и еды хватает.
- Ну а если он тебя бросит?
Она закусила губу, а потом с загадочной улыбкой ответила:
- Не бросит, падре. Я знаю, что говорю.
Но и на этот раз падре Анхель не захотел признать себя побежденным. Он
посоветовал ей хотя бы ходить к мессе. Она сказала, что как-нибудь на днях
придет.
Падре в ожидании встречи с алькальдом возобновил прогулку. Один из
сирийцев обратил его внимание на хорошую погоду, однако голова священника
была занята другим. Его интересовал цирк, выгружавший в ярком свете солнца
своих перепуганных зверей. Он простоял, наблюдая за ними, до четырех часов.
Попрощавшись с зубным врачом, алькальд увидел падре, идущего ему
навстречу.
- Мы пунктуальны, - сказал он, протягивая священнику руку. -
Пунктуальны, хотя дождя нет.
Падре, уже собравшийся подняться по крутой лестнице в полицейский
участок, отозвался:
- ...и не наступает конец света.
Пока шла исповедь, алькальд сидел в коридоре. Он вспоминал цирк,
женщину, которая висела, вцепившись во что-то зубами, на высоте пяти метров,
и мужчину в голубой, расшитой золотом униформе, отбивавшего барабанную
дробь.
Падре Анхель вышел из комнаты Сесара Монтеро через полчаса.
- Все? - спросил алькальд.
Падре Анхель окинул его гневным взглядом.
- Вы совершаете преступление, - сказал он. - Уже больше пяти дней у
этого человека не было во рту ни крошки. Если он еще жив, то только
благодаря своей конституции.
- Что поделаешь, если он сам не хочет, - равнодушно сказал алькальд.
- Неправда, - спокойно, но решительно возразил падре. - Это вы
приказали не давать ему есть.
Алькальд погрозил пальцем.
- Осторожно, падре, вы нарушаете тайну исповеди.
- Это не входит в исповедь.
Алькальд вскочил на ноги.
- Не лезьте в бутылку, - неожиданно рассмеявшись, сказал он. - Если это
вас так волнует, мы поправим дело прямо сейчас.
Он позвал полицейского и приказал, чтобы Сесару Монтеро принесли обед
из гостиницы.
- Пусть пришлют целую курицу пожирнее, тарелку картошки и миску салата,
- сказал оп. И, повернувшись к падре, добавил: - Все за счет муниципалитета.
Чтобы вы видели, какие теперь времена.
Падре Анхель опустил голову.
- Когда вы его отправите?
- Баркасы уходят завтра, - сказал алькальд. - Если сегодня вечером он
проявит благоразумие, его отправят завтра же утром. Ему бы следовало понять,
что я делаю ему одолжение.
- Дороговатое одолжение, - сказал падре.
- Все одолжения стоят денег, - отозвался алькальд.
Он посмотрел в прозрачно-голубые глаза падре Анхеля и спросил:
- Надеюсь, вы довели это до его сознания? Не ответив, падре Анхель
спустился по лестнице глухо буркнул снизу слова прощания. Алькальд пересек
коридор и без стука вошел к Сесару Монтеро.
В комнате были лишь умывальник и железная кровать. Сесар Монтеро,
небритый, в той же одежде, в какой вышел из дому во вторник на прошлой
неделе, лежал на кровати. Взгляд его, когда он услышал голос алькальда, даже
на миг не сдвинулся с точки, в которую был устремлен.
- Теперь, когда ты уладил свои дела с богом, - сказал алькальд, - самое
время уладить их и со мной.
Он пододвинул к кровати стул и сел на него верхом, навалившись грудью
на плетеную спинку. Сесар Монтеро внимательно разглядывал балки потолка. Он
не казался удрученным, хотя опущенные углы рта свидетельствовали о
бесконечном разговоре с самим собой.
- Нам с тобой не к чему ходить вокруг да около, - услышал он. - Завтра
тебя отправят. Если тебе повезет, через два-три месяца приедет специальный
инспектор.
Мы должны будем обо всем ему рассказать. Он уедет следующим же
баркасом, убежденный в том, что ты сделал глупость.
Наступила пауза, но Сесар Монтеро был невозмутим как прежде.
- Потом судьи и адвокаты вытянут из тебя, самое меньшее, двадцать тысяч
песо, а может быть, и больше, если инспектор сообщит им, что ты миллионер.
Сесар Монтеро повернул к нему голову. Хотя движение было едва заметным,
пружины кровати скрипнули.
- И в конце концов, - вкрадчиво продолжал алькальд, - после всей этой
бумажной волокиты тебе, если повезет, дадут два года.
Взгляд безмолвного собеседника остановился на носах его сапог, а потом
пополз вверх. Когда глаза Сесара Монтеро встретились с глазами алькальда,
тот еще говорил, но теперь уже другим тоном.
- Всем, что ты имеешь, ты обязан мне, - говорил алькальд. - Был приказ
тебя ликвидировать, убить тебя из засады и конфисковать скот, чтобы
правительство могло покрыть огромные расходы на выборы по нашему
департаменту. Ты прекрасно знаешь, что другие алькальды в других округах так
и поступали. Но я приказа не выполнил.
Только теперь он почувствовал, что Сесар Монтеро размышляет. Алькальд
вытянул ноги и, упершись грудью спинку стула, ответил на не высказанное
вслух обвинение:
- Ни одного сентаво из того, что ты заплатил за свою жизнь, мне не
досталось - все пошло на организацию выборов. Сейчас новое правительство
решило, что должны быть мир и гарантии для всех - и у меня по-прежнему
только мое паршивое жалование, а ты не знаешь, куда девать деньги. Ничего не
скажешь - ты зря время не терял.
Медленно и с трудом Сесар Монтеро начал подниматься. Когда он встал,
алькальд увидел себя со стороны, такого маленького и грустного, перед этим
монументальным зверем. Взгляд, которым алькальд проводил Сесара Монтеро до
окна, загорелся каким-то странным огнем.
- Не потерял ни одной минутки, - негромко добавил он.
Окно выходило на реку. Сесар Монтеро не узнал открывшегося перед ним
вида. Ему почудилось, будто он в каком-то другом городке, где тоже по
случайному совпадению протекает река.
- Я пытаюсь тебе помочь, - услышал он голос у себя за спиной. - Все мы
знаем, что была затронута твоя честь, но доказать это тебе будет нелегко. Ты
сделал глупость, когда разорвал листок.
В это мгновение в комнату проникла тошнотворная вонь.
- Корова! - сказал алькальд. - Наверно, выбросило на берег.
Безразличный к запаху разложения, Сесар Монтеро продолжал стоять у
окна. На улице не видно было ни души. У причала стояли на якоре три баркаса,
и их команды, готовясь ко сну, развешивали гамаки. Завтра в семь утра все
изменится: полчаса набережная будет полна людей, которые соберутся
посмотреть, как отправляют заключенного. Сесар Монтеро вздохнул, сунул руки
в карманы и выразил то, о чем думал, одним решительным, но неторопливо
сказанным словом:
- Сколько?
Ответ последовал незамедлительно:
- На пять тысяч песо годовалых телят.
- И еще прибавлю пять телят, - сказал Сесар Монтеро, - чтобы ты
отправил меня сегодня ночью, после кино, специальным баркасом.
V
Баркас загудел, развернулся на середине реки, и толпа, собравшаяся на
набережной, женщины, смотревшие из окон, в последний раз увидели Росарио
Монтеро. Она, рядом со своей матерью, сидела на том же жестяном сундучке, с
которым семь лет назад сошла здесь на берег. Доктору Октавио Хиральдо,
брившемуся у окна приемной, показалось, что отъезд этот является в каком-то
смысле возвращением к действительности.
Доктор Хиральдо видел Росарио в день приезда. На ней были тогда
заношенная форма студентки учительского института и мужские ботинки, и она
искала, кто возьмет подешевле за то, чтобы донести ее чемодан до школы.
Казалось, что она приготовилась спокойно стареть в этом городке, название
которого впервые увидела (как рассказывала сама) на бумажке, вытащенной ею
из шляпы, когда между одиннадцатью выпускниками разыгрывались шесть наличных
вакансий. Она поселилась в здании школы, в комнатке, где стояли железная
кровать и умывальник. Все свободное время она посвящала вышиванию скатертей,
в то время как на керосинке у нее варилась кукурузная каша. И в тот же самый
год, под рождество, она познакомилась на школьной вечеринке с Сесаром
Монтеро - угрюмым холостяком с неясной родословной, разбогатевшим на
торговле лесом. Он жил в девственной сельве, окруженный огромными собаками,
и в городке появлялся только изредка, всегда небритый, в подкованных железом
сапогах и с двустволкой. "Как будто еще раз вытащила из шляпы счастливый
билет", - подумал, покрывая подбородок мыльной пеной, доктор Хиральдо.
Однако тут его отвлекло от воспоминаний тошнотворное зловоние.
На противоположном берегу взлетела стая стервятников - их спугнула
поднятая баркасами волна. Трупный запах повис на мгновение над причалом,
смешался с утренним ветерком и проник с ним в дома.
- Все она, черт ее побери! - глядя с балкона спальни на парящих в
воздухе стервятников, выругался алькальд. - Проклятая корова!
Он прикрыл нос платком, вошел в спальню и закрыл дверь балкона. Запах
чувствовался и в комнате. Не снимая фуражки, он повесил на гвоздь зеркало и
попытался осторожно побрить воспаленную еще немного щеку. Почти тут же в
дверь постучал директор цирка.
Алькальд предложил, ему сесть и, продолжая бриться, посмотрел на него в
зеркало. На директоре были рубашка в черную клетку, бриджи и гетры; в руке
он держал стек и ритмично постукивал им себя по колену.
- На вас уже поступила жалоба, - сказал алькальд, снимая со щеки
бритвой последние следы двух недель отчаянья. - Недавно, сегодня вечером.
- Какая жалоба?
- Что вы посылаете детей воровать кошек.
- Неправда, - сказал директор. - Просто покупаем на вес всех кошек,
которых нам приносят, и не спрашиваем, откуда их берут. Мы кормим ими
зверей.
- Бросаете на растерзанье прямо живыми?
- Что вы! - возмутился директор. - Это пробуждало бы в зверях хищные
инстинкты.
Алькальд умылся и, вытирая лицо полотенцем, повернулся к нему. Только
теперь он заметил, что у директора почти на всех пальцах кольца с цветными
камешками.
- Так что придется вам придумать что-нибудь другое, - сказал он. -
Ловите кайманов, если хотите, или подбирайте рыбу - она дохнет в такую
погоду. А живых
кошек - ни-ни.
Пожав плечами, директор цирка вышел вслед за алькальдом на улицу.
Несмотря на зловоние от трупа коровы, застрявшей в зарослях на другом
берегу, у дверей домов стояли и разговаривали мужчины.
- Эй, кумушки! - крикнул алькальд. - Чем языки чесать, сорганизовались
бы лучше да убрали корову! Надо было сделать это еще вчера вечером!
Несколько мужчин подошли к нему.
- Пятьдесят песо тому, кто за час принесет мне в канцелярию ее рога! -
громко пообещал алькальд.
В конце набережной поднялся гам. Там услышали слова алькальда, и
теперь, криками вызывая друг друга на состязание и торопливо отвязывая
канаты, люди прыгали в лодки.
Алькальд, воодушевившись, удвоил сумму:
- Сто песо! По пятьдесят за рог!
Он потащил директора цирка к причалу. Они подождали, пока первые лодки
не достигли песчаных отмелей другого берега, и тогда алькальд повернулся,
улыбаясь, к директору.
- Счастливый городок, - сказал он.
Директор цирка выразил кивком согласие.
- Мероприятия вроде этого - вот единственное, чего нам не хватает, -
продолжал алькальд. - А то от безделья люди начинают думать о всяких
глупостях. Мало-помалу вокруг них собрался кружок детей.
- Цирк вон там, - сказал директор.
Алькальд потянул его за руку к площади.
- Что покажете? - спросил он.
- Все, - ответил директор. - Представление у нас большое и
разнообразное, для детей и для взрослых.
- Этого мало, - сказал алькальд. - Надо еще, чтобы было доступно
каждому.
- Мы учитываем и это, - заверил его директор.
Они вместе дошли до пустыря за кинотеатром, где уже начали возводить
шапито. Сумрачного вида мужчины и женщины вытаскивали из огромных, обитых
узорчатой латунью сундуков какой-то разноцветный хлам, и, когда алькальд,
погрузившись вслед за директором в водоворот людей и барахла, начал пожимать
всем руки, ему почудилось, будто он на тонущем корабле.
Рослая, крепкая женщина с золотыми коронками чуть ли не на всех зубах
задержала руку алькальда в своей и стала внимательно изучать его ладонь.
- В недалеком будущем с тобой произойдет что-то странное.
Алькальд выдернул руку.
- Наверно, сын родится, - ответил он, улыбаясь, не в силах подавить
охватившее его на миг неприятное чувство.
Директор легонько ударил женщину стеком по плечу.
- Оставь лейтенанта в покое, - сказал он, не замедляя шага, и
подтолкнул алькальда в ту сторону, где стояли клетки со зверями.
- Вы в это верите? - спросил он.
- Когда как, - ответил алькальд.
- А меня так и не убедили, - сказал директор. - Когда покопаешься как
следует в этих гаданьях, начинаешь понимать, что играет роль только
человеческая воля.
Алькальд окинул взглядом сонных от жары животных. Из клеток струились
терпкие, горячие испарения, и в мерном дыхании зверей было что-то
тоскливо-безнадежное. Директор пощекотал стеком нос леопарда, и тот скорчил
жалобную гримасу.
- Как зовут? - спросил алькальд.
- Аристотель.
- Я о женщине, - пояснил алькальд.
- А! Ее мы зовем Кассандра, зеркало будущего.
Лицо у алькальда стало тоскующим.
- Мне хотелось бы переспать с ней, - сказал он.
- Это можно, - отозвался директор цирка.
Вдова Монтьель раздернула в спальне занавески и прошептала:
- Бедные люди!
Она навела порядок на ночном столике, убрала в выдвижной ящик четки и
молитвенник и вытерла подошвы розовых домашних туфель о расстеленную перед
кроватью шкуру ягуара. Потом обошла всю комнату и заперла на ключ туалетный
столик, три дверцы застекленного шкафа и квадратный шкаф, на котором стоял
гипсовый святой Рафаил. После этого она заперла на ключ дверь комнаты.
Спускаясь по широкой лестнице из каменных плит, покрытых лабиринтами
трещин, она думала о странной судьбе Росарио Монтеро. Когда вдова Монтьель
увидела сквозь решетку балкона, как та, похожая на скромную, прилежную
школьницу, которую приучили не смотреть по сторонам, обогнула угол и
скрылась на набережной, ей показалось, будто закончилось нечто, уже давно
шедшее к завершению.
Вдова Монтьель сошла с последней ступеньки, и ее встретило бурлящее,
как деревенская ярмарка, патио. Прямо около лестницы стоял стол, на нем
лежали завернутые в свежие листья сыры; чуть подальше, в открытой галерее,
громоздились один на другом мешки соли и бурдюки с медом, а в глубине двора
виднелась конюшня с мулами и лошадьми, где на балках висели седла и сбруя.
Дом был пропитан запахом вьючных животных, мешавшимся с запахами дубильни и
сахарного завода.
Войдя в контору, вдова поздоровалась с сидевшим за письменным столом
сеньором Кармайклом. Тот, сверяясь с бухгалтерской книгой, отсчитывал и
складывал пачками деньги. Она открыла выходившее на реку окно, и полную
недорогих безделушек комнату, где стояли большие кресла в серых чехлах и
висело увеличенное фото Хосе Монтьеля с траурным бантом на рамке, залил
яркий свет позднего утра. Вдова почувствовала вонь падали и только теперь
увидела лодки на отмелях противоположного берега.
- Что они там делают? - спросила она у сеньора Кармайкла.
- Пытаются убрать дохлую корову.
- Так вот что это такое! - сказала вдова. - Этот запах снился мне всю
ночь.
Она посмотрела на сеньора Кармайкла, углубившегося в работу, и
добавила:
- Теперь нам не хватает только потопа.
- Уже пятнадцать дней как он начался, - не поднимая головы, отозвался
сеньор Кармайкл.
- Правда, - согласилась вдова, - приближается конец. Осталось только
лечь в могилу и ждать смерти.
Сеньор Кармайкл слушал ее, не прерывая счета.
- Многие годы мы жаловались, что у нас в городке ничего не происходит,
- продолжала вдова. - И вдруг разразились несчастья, словно бог пожелал,
чтобы разом произошло все, чего не было уже несколько лет.
Сеньор Кармайкл оторвал взгляд от сейфа, повернулся к ней и увидел, что
она, облокотившись на подоконник, пристально рассматривает противоположный
берег. На ней было черное платье с длинными рукавами, и она грызла ногти.
- Кончится сезон дождей - дела поправятся, - сказал сеньор Кармайкл.
- Он не кончится, - предсказала вдова. - Беда не приходит одна. Вы
Росарио Монтеро видели?
Сеньор Кармайкл сказал, что видел.
- Все это ни на чем не основанная клевета, - продолжал он. - Если
обращать внимание на то, что пишут в листках, в конце концов можно спятить.
- Ох уж эти листки! - вздохнула вдова.
- Мне тоже наклеили.
Изумленная, она подошла к его столу.
- Вам?
- Мне, - подтвердил сеньор Кармайкл. - В прошлую субботу наклеили,
очень большой и подробный. Было похоже на афишу.
Вдова пододвинула к столу кресло.
- Какая гнусность! - воскликнула она. - Что плохого можно сказать о
такой образцовой семье, как ваша?
Сеньор Кармайкл был все так же невозмутим.
- Жена у меня белая, и дети у нас получились разные, всех оттенков, -
объяснил он. - Ведь их одиннадцать, представляете себе?
- Еще бы!
- Так в листке было написано, что я отец только черных детей, и
приводится список прочих отцов. Среди них назвали и покойного дона Хосе
Монтьеля.
- Моего мужа!
- Вашего и еще четырех сеньоров.
Вдова разрыдалась.
- Как хорошо, что мои дочери далеко отсюда! - сквозь слезы заговорила
она. - Они пишут, что не хотят возвращаться в эту дикую страну, где
студентов убивают на улицах, и я отвечаю им, что они правы, - пусть остаются
в Париже на всю жизнь.
Поняв, что снова начинается повторяющаяся изо дня в день мучительная
сцена, сеньор Кармайкл повернул кресло и сел к вдове лицом.
- Вам тревожиться не о чем, - сказал он.
- Нет, есть о чем, - проговорила сквозь рыданья вдова Монтьель. - Мне
бы первой следовало взять самое необходимое и уехать из городка, и пусть
пропадут эти земли и все эти ежедневные торговые сделки! Не будь их, на нас
не обрушились бы наши теперешние несчастья. Нет, сеньор Кармайкл, плевать
кровью я могу и не в золотую плевательницу.
Сеньор Кармайкл попытался ее утешить.
- Вы не должны уклоняться от своего долга, - сказал он. - Нельзя просто
так вот взять и выбросить за окно целое состояние.
- Деньги - помет дьявола, - сказала вдова.
- В вашем случае они также плод нелегкого труда дона Хосе Монтьеля.
Вдова прикусила пальцы.
- Вы прекрасно знаете, что это не так, - возразила она. - Богатство
приобретено дурными путями, и первым поплатился за это сам дон Хосе Монтьель
- ведь он умер без покаяния.
Она говорила это уже не в первый раз.
- Главная вина лежит на нем, преступнике! - вдруг закричала она,
показывая на алькальда, который, придерживая за локоть директора цирка, шел
по противоположному тротуару. - Но искупить ее должна я!
Сеньор Кармайкл, будто не слыша ее, сложил стянутые резинками пачки
денег в картонную коробку, стал в дверях патио и начал вызывать по алфавиту
работников.
Вдова Монтьель слышала, как мимо нее проходят за еженедельной
выдававшейся по средам получкой люди, но не отвечала на их приветствия. Она
жила одна в девяти комнатах темного дома, где умерла Великая Мама; Хосе
Монтьель купил этот дом, не предполагая, что его собственная вдова будет
одиноко дожидаться в нем смерти. По ночам, обходя с баллоном инсектицида
пустые комнаты, она встречала Великую Маму, давившую в коридорах вшей, и
спрашивала ее: "Когда я умру?"
В начале двенадцатого вдова увидела сквозь слезы, как площадь
пересекает падре Анхель.
- Падре, падре! - позвала она, и ей показалось, будто, зовя его, она
зовет свою смерть.
Однако падре Анхель ее не слышал. Он уже стучался в дом вдовы Асис,
стоявший напротив, и дверь чуть приоткрылась, чтобы впустить его.
В галерее, наполненной птичьим пением, лежала в шезлонге вдова Асис.
Лицо ее покрывал платок, смоченный флоридской водой. По стуку она поняла,
что это падре Анхель, однако продолжала наслаждаться коротким отдыхом, пока
не услышала, как с ней здороваются. Она открыла свое лицо, на котором были
видны следы бессонницы.
- Простите, падре, - сказала вдова Асис, - я не ждала вас так рано.
Падре Анхель не знал, что приглашен на обед. Немного растерянный, он
извинился и сказал, что у него тоже с утра болит голова и он решил перейти
площадь до жары.
- Не беда, - успокоила его вдова. - Я сказала это только потому, что
очень плохо себя чувствую.
Падре вытащил из кармана истрепанный требник.
Вдова запротестовала.
- Мне уже лучше, - сказала она.
Не открывая глаз, она пошла в конец коридора и, вернувшись, очень
аккуратно повесила платок на подлокотник шезлонга. Когда она села перед
падре Анхелем, ему показалось, будто она помолодела на несколько лет.
- Падре, - ровным голосом сказала вдова, - мне нужна ваша помощь.
Падре Анхель сунул требник в карман.
- Я к вашим услугам.
- Речь снова идет о моем сыне, Роберте Асисе.
Роберто Асис, уехавший накануне и предупредивший, что вернется в
субботу, неожиданно возвратился вчера вечером и, нарушив обещание забыть о
листке, до рассвета просидел в темноте комнаты, поджидая предполагаемого
любовника своей жены.
Падре Анхель ошеломленно ее выслушал.
- Для этого не было никаких оснований, - сказал он.
- Вы не знаете Асисов, падре, - ответила вдова. - Их воображение -
настоящая преисподняя.
- Ребека знает, что я думаю о листках, - сказал он, - но, если хотите,
я могу поговорить и о Роберто Асисом.
- Ни в коем случае, - сказала вдова. - Это только подольет масла в
огонь. Вот если бы вы вспомнили о листках в воскресной проповеди - это, я
уверена, заставило бы Роберто задуматься.
Падре Анхель развел руками.
- Невозможно! - воскликнул он. - Это придало бы событиям важность,
которой у них нет.
- Нет ничего важнее, чем предупредить преступление.
- Вы думаете, может дойти и до этого?
- Я не только думаю - я уверена, что не смогу предотвратить его.
Они сели за стол. Босая служанка принесла рис с фасолью, тушеные овощи
и блюдо фрикаделек в густом коричневом соусе. Падре молча положил себе.
Жгучий перец, глубокое молчание дома и растерянность, переполнявшая в этот
миг его сердце, вновь перенесли падре в голую комнатушку начинающего
священника в знойном полудне Макондо. Именно в такой день, пыльный и душный,
он отказался отпевать самоубийцу, которого жестокосердые жители Макондо не
хотели предать земле. Он расстегнул воротник сутаны.
- Хорошо, - сказал он вдове. - Постарайтесь тогда, чтобы Роберто Асис
не пропустил воскресной мессы. Вдова Асис пообещала ему это.
Доктор Хиральдо с женой, никогда не спавшие после обеда, провели время
сиесты за чтением рассказа Диккенса. Они были на внутренней террасе, которую
отгораживала от патио решетка, - он лежал в гамаке и слушал, заложив руки за
голову, а она, с книгой на коленях, сидела в кресле, и за спиной у нее в
ромбах света пламенела герань. Читала она бегло и бесстрастно, не меняя при
этом позы, и подняла голову только когда закончила. Она так и осталась
сидеть с раскрытой книгой на коленях, в то время как ее муж умывался под
краном. Духота предвещала непогоду.
- Длинный рассказ? - спросила она после молчаливого раздумья.
Точным движением, усвоенным в операционной, доктор поднял голову из-под
крана.
- Называется коротким романом, - ответил он, глядясь в зеркало и
намазывая волосы бриллиантином, - но я бы его назвал длинным рассказом.
И, продолжая мазать волосы, закончил:
- А критики, наверно, назвали бы коротким рассказом, только слишком
растянутым.
Жена помогла ему одеться в белый полотняный костюм. Ее можно было
принять за старшую сестру - по покойной преданности, с которой она ему
прислуживала, но также и из-за старивших ее холодных глаз. Перед тем как
выйти, доктор Хиральдо показал ей список визитов - на случай, если
кому-нибудь потребуется неотложная помощь - и передвинул стрелки на
часах-объявлении и комнате перед приемной: "Доктор вернется в пять".
На улице звенело от зноя, и доктор Хиральдо пошел по теневой стороне.
Его не покидало предчувствие, что, несмотря на духоту, дождя к вечеру не
будет. Стрекот цикад еще сильнее подчеркивал безлюдность набережной, но
корову, снятую с мели, унесло течением, и исчезнувшая вонь оставила огромную
пустоту.
Из гостиницы его окликнул телеграфист:
- Получили телеграмму?
Нет, доктор Хиральдо не получал ее.
- "Сообщите условия поставки", подпись - "Аркофан", - повторил по
памяти телеграфист.
- Это соляная кислота, - без особой убежденности объяснил врач.
И наперекор предчувствию, будто в утешение, добавил, когда кончил
писать:
- Может, вечером все-таки пойдет дождь.
Телеграфист начал подсчитывать слова. Доктор забыл о нем - его внимание
приковала к себе открытая толстая книга рядом с телеграфным ключом. Он
спросил, не роман ли это.
- "Отверженные", Виктор Гюго, - стуча ключом, отозвался телеграфист и,
проштемпелевав копию телеграммы, взял книгу и подошел с ней к барьеру. -
Думаю, до декабря нам этого хватит.
Уже несколько лет доктор Хиральдо знал, что телеграфист в свободное
время передает по аппарату стихи телеграфистке в Сан-Бернардо-дель-Вьенто.
Но доктор не знал, что он выстукивает ей и романы.
- Это слишком серьезное, - сказал врач, листая захватанный том,
будивший в нем смутные переживания отрочества. - Больше бы подошел Александр
Дюма.
- Ей нравится это, - ответил телеграфист.
- А ты уже с ней знаком?
Телеграфист отрицательно покачал головой.
- Это не имеет значения: я узнал бы ее в любой части света по
подпрыгивающему "эр".
Как всегда, доктор Хиральдо выкроил час для дона Сабаса. Придя к нему,
он увидел, что тот, прикрытый ниже пояса полотенцем, лежит в изнеможении на
кровати.
- Ну как карамельки? - спросил доктор.
- Жарко очень, - пожаловался дон Сабас и, чтобы удобней было смотреть
на врача, перевернул на бок свое огромное тело старой женщины. - Укол я себе
сделал после обеда.
Доктор Хиральдо открыл чемоданчик на специально приготовленном столике
у окна. Из патио доносился стрекот цикад, в комнате было как в теплице.
Слабой струйкой дон Сабас помочился в утку. Когда доктор набрал янтарной
жидкости в пробирку для анализа, на душе у больного стало легче. Наблюдая,
как врач делает анализ, он сказал:
- Вы уж постарайтесь, доктор, не хочется умереть, не узнав, чем
кончится эта история.
Доктор Хиральдо бросил в пробирку голубую таблетку.
- Какая история?
- Да с этими листками.
Пока доктор нагревал пробирку на спиртовке, дон Сабас не отрывал от
него заискивающего взгляда. Доктор понюхал. Бесцветные глаза больного
смотрели на него вопросительно.
- Анализ хороший, - сказал врач, выливая содержимое пробирки в утку, а
потом испытующе посмотрел на дона Сабаса. - Вас они тоже волнуют?
- Меня лично нет, - ответил больной, - но я как японец: мне доставляет
удовольствие чужой страх.
Доктор Хиральдо готовил шприц.
- К тому же, - продолжал дон Сабас, - мне уже наклеили два дня назад.
Все та же чушь насчет моих сыновей и россказни про ослов.
Угу, - сказал врач, перетягивая резиновой трубкой руку дона Сабаса.
Больному пришлось рассказать историю про ослов, потому что врач ее не
помнил.
- Лет двадцать назад я торговал ослами, - сказал он. - И почему-то всех
проданных мною ослов через два дня находили утром мертвыми, хотя никаких
следов насилия видно не было.
Он протянул врачу руку с дряблыми мышцами, чтобы тот взял на анализ
кровь. Когда доктор Хиральдо прижал к уколотому месту ватку, дон Сабас
согнул руку в локте.
- Так знаете, что выдумали люди?
Врач покачал головой.
- Распустили слух, будто я пробирался по ночам в стойла, вставлял
револьверное дуло ослу под хвост и стрелял.
Доктор Хиральдо убрал пробирку с кровью для анализа в карман куртки.
- Звучит правдоподобно, - заметил он.
- На самом деле это все змеи, - сказал дон Сабас, сидя на кровати в
позе восточного божка. - Но, вообще-то, каким надо быть дураком, чтобы
написать в листке о том, что и так знают все.
- Такова особенность этих листков, - сказал врач. - В них говорится о
том, что знают все, и почти всегда это правда.
На миг слова врача повергли дона Сабаса в состояние шока.
- Что верно, то верно, - пробормотал он, стирая простыней пот с опухших
век. Однако самообладание тут же вернулось к нему. - Если уж говорить
начистоту, то во всей стране нет ни одного состояния, за которым бы не
скрывался дохлый осел.
Слова эти врач услышал, когда, наклонившись над тазом, мыл руки. Он
увидел в воде свою улыбку - зубы столь безупречные, что казались
искусственными. Поглядев через плечо на пациента, доктор сказал:
- Я всегда считал, мой дорогой дон Сабас, что ваше единственное
достоинство - бесстыдство.
Больной воодушевился. Удары, наносимые врачом по его самолюбию, как ни
странно, действовали на него омолаживающе.
- Оно, и еще моя мужская сила, - сказал он и согнул руку, возможно, с
целью стимулировать кровообращение, хотя доктору это показалось жестом,
переходящим границы пристойности. Дон Сабас слегка подпрыгнул на ягодицах.
- Вот почему я помираю над этими листками со смеху, - продолжал он. - В
них пишут, что мои сыновья не пропускают ни одной девчонки, которая
расцветает в наших краях, а я говорю на это: они сыновья своего отца.
До ухода доктору Хиральдо пришлось выслушать историю любовных
похождений больного.
- Эх, молодость! - воскликнул под конец дон Сабас. - Счастливые времена
- тогда девчонка шестнадцати лет стоила дешевле телки!
- Эти воспоминания повысят концентрацию сахара, - сказал врач.
Рот больного широко открылся.
- Наоборот, - возразил он, - они помогают мне больше, чем ваши
проклятые уколы.
Врач вышел на улицу с впечатлением, будто по жилам дона Сабаса
циркулирует теперь крепкий бульон. Потом мысли его вернулись к листкам. Уже
несколько дней подряд слухи о них доходили до его приемной. Сегодня, после
визита к дону Сабасу, он вдруг осознал, что в последнюю неделю не слышал
никаких других разговоров.
В течение следующего часа он побывал еще у нескольких больных, и все
они говорили о листках. Он выслушивал это без комментариев, симулируя
насмешливое безразличие, но на самом деле пытался как-то разобраться. Он уже
подходил к своему дому, когда размышления его были прерваны падре Анхелем,
выходившим из дома вдовы Монтьель.
- Как больные, доктор? - спросил его падре Анхель.
- Мои выздоравливают, - ответил врач. - А как ваши, падре?
Закусив губу, падре Анхель взял врача за локоть, и они пошли вместе
через площадь.
- Почему вы меня об этом спрашиваете?
- Не знаю, - ответил доктор. - Я слышал, что среди ваших больных
началась серьезная эпидемия.
Падре Анхель отвернулся - как показалось врачу, намеренно.
- Я только что говорил с вдовой Монтьель, - сказал он. - У бедной
женщины сдали нервы.
- Или совесть, - предположил врач.
- Ее преследуют навязчивые мысли о смерти.
Хотя дома их были в противоположных концах городка, падре Анхель
проводил доктора до самой приемной.
- Серьезно, падре, - снова заговорил врач, - что вы думаете об этих
листках?
- А я о них не думаю, - сказал падре. - Но если вам обязательно надо
знать мое мнение, то я бы сказал, что они плод зависти к образцовому
городку.
- Таких диагнозов мы, врачи, не ставили даже в средневековье, -
отозвался доктор Хиральдо.
Они стояли перед его домом. Медленно обмахиваясь веером, падре Анхель
уже второй раз за этот день сказал, что не следует придавать событиям
важность, которой у них нет. Доктора Хиральдо охватило глухое отчаяние.
- Откуда у вас такая уверенность, падре, что все написанное в листках -
ложь?
- Я бы знал из исповедей.
Доктор холодно посмотрел ему в глаза.
- Значит, все гораздо серьезней, если даже вы ничего не знаете.
К вечеру падре Анхель обнаружил, что в домах бедняков тоже говорят о
листках, но по-другому, чаще всего просто посмеиваясь. После вечерней
службы, мучимый неотступной головной болью (он приписал ее съеденным в обед
фрикаделькам), падре без аппетита поужинал, а потом отыскал моральную оценку
очередного фильма и впервые в жизни, отбивая двенадцать звучных ударов,
означавших полный запрет, испытал темное чувство злорадного торжества.
Потом, чувствуя, что голова у него лопается от боли, он поставил за дверью,
на улице, табуретку и открыто сел наблюдать, кто, не считаясь с
предупреждением, войдет в кинотеатр.
Вошел алькальд. Устроившись в углу партера, он выкурил до начала фильма
две сигареты. С непривычки (пачки сигарет ему хватало на месяц) его
затошнило. Воспалительный процесс в десне прекратился, но тело все еще
страдало от воспоминаний о прошлых ночах и от поглощенных таблеток.
Кинотеатр представлял собой окруженную цементной стеной площадку.
Половину партера укрывал навес из оцинкованного железа, а трава словно
заново пробивалась каждое утро сквозь россыпь окурков и жевательной резинки.
Вдруг скамейки из необструганных досок и железная решетка, отделявшая партер
от галерки, поплыли перед его глазами, и он, взглянув на белый прямоугольник
экрана, почувствовал, как на него накатывается волна головокружения.
Когда свет погасили, ему стало лучше. Оглушающая музыка, доносившаяся
из громкоговорителя, прервалась, но зато сильней завибрировал движок,
установленный в деревянной будке рядом с кинопроектором.
Перед началом фильма показали рекламные диапозитивы. Несколько минут
сумрак колебали приглушенный шепот, топот ног и короткие смешки. На
алькальда напал вдруг страх, и он подумал, что этот приход зрителей в
темноте, по сути дела, настоящее восстание против жестких правил,
установленных падре Анхелем.
Владельца кинотеатра, когда тот проходил мимо, алькальд узнал по запаху
одеколона.
- Разбойник, - прошептал алькальд, хватая его за руку, - придется тебе
платить специальный налог.
Смеясь сквозь зубы, владелец кинотеатра сел рядом.
- Картина вполне подходящая, - сказал он.
- По мне, так лучше бы все картины были неподходящие, - сказал
алькальд. - Высокоморальные фильмы - самые скучные.
Несколько лет назад к колокольной цензуре относились не особенно
серьезно, но каждое воскресенье во время большой мессы падре Анхель называл
- Выручала задняя дверь, - сказал владелец кино.
Алькальд, глаза которого уже следили за кадрами старого киножурнала,
заговорил, делая паузы каждый раз, когда на экране появлялось что-нибудь
интересное.
- В общем, разницы пет, - сказал он. - Священник не дает причастия
женщинам в платьях с короткими рукавами, а они все равно продолжают ходить
без рукавов и только надевают фальшивые длинные, когда идут к мессе.
После журнала дали анонс фильма следующей педели. Они молча досмотрели
его до конца, и тогда владелец кинотеатра наклонился к алькальду.
- Лейтенант, - прошептал он ему на ухо, - купите у меня это хозяйство.
Алькальд не отрываясь смотрел на экран.
- Нет смысла.
- Для меня, - сказал владелец кинотеатра. - А для вас будет золотое
дно. Разве не понимаете? К вам священник со своим трезвоном не сунется.
Подумав, алькальд ответил:
- Заманчиво.
Однако никакими обещаниями связывать себя не стал, положив ноги на
скамью впереди, он углубился в перипетии запутанной драмы, которая, решил он
в конечном счете, не заслуживает и четырех ударов колокола.
Выйдя из кино, он зашел в бильярдную, где в это время разыгрывалась
лотерея. Было жарко, из приемника лилась нестройная музыка. Алькальд выпил
бутылку минеральной воды и пошел спать.
Он шел, ни о чем не думая, по берегу. Слушая глухое урчанье поднявшейся
реки, он ощущал в темноте исходивший от нее запах большого зверя. Уже у себя
дома, перед дверью спальни, он вдруг остановился, отпрянул назад и выдернул
из кобуры револьвер.
- Выходи на свет, - приказал он, - или я тебя выкурю.
Из темноты прозвучал нежный голосок:
- Лейтенант, нельзя быть таким нервным.
Он стоял не двигаясь, готовый выстрелить, пока та, которая скрывалась
внутри, не вышла на свет и он не узнал ее. Это оказалась Кассандра.
- Ты была на волосок от смерти, - сказал алькальд.
Он велел ей вернуться с ним в спальню. Довольно долго Кассандра
говорила о разном, перескакивая с одной темы на другую. Она уже сидела в
гамаке, сбросила, разговаривая, туфли и теперь с веселой развязностью
рассматривала у себя на ногах покрытые огненно-красным лаком ногти.
Сидя напротив и обмахиваясь фуражкой, алькальд корректно поддерживал
разговор. Он снова курил. Когда пробило двенадцать, она откинулась в гамаке
на спину, протянула к нему руку в позвякивающих браслетах и легонько
ущипнула за нос.
- Уже поздно, малыш, - сказала она. - Погаси свет.
Алькальд улыбнулся.
- Я звал тебя не для этого, - сказал он.
Она не поняла.
- На картах гадаешь? - спросил алькальд.
Кассандра села.
- Конечно, - сказала она.
И потом, уже сообразив, надела туфли.
- Только у меня нет с собой колоды, - сказала она.
- Бог помогает тому, кто сам себе помогает, - улыбнулся алькальд.
Он вытащил из глубины сундука захватанную колоду карт. Она серьезно и
внимательно оглядела каждую карту с обеих сторон.
- Мои лучше, - сказала она. - Но все равно, самое важное - это как они
лягут.
Алькальд пододвинул столик и сел напротив; Кассандра начала
раскладывать карты.
- Любовь или дела? - спросила она.
Алькальд вытер вспотевшие ладони.
- Дела, - сказал он.
VI
Под карнизом флигеля, где жил священник, укрылся от дождя бездомный
осел и всю ночь бил копытами в стену спальни. Ночь была беспокойная. Только
на рассвете падре Анхелю удалось наконец заснуть по-настоящему, а когда он
проснулся, у него было такое чувство, будто он весь покрыт пылью. Уснувшие
под дождем туберозы, вонь отхожего места, а потом, когда отзвучали пять
ударов колокола, также и мрачные своды церкви казались измышленными
специально для того, чтобы сделать это утро тяжелым и трудным.
Из ризницы, где он переодевался к мессе, падре Анхель слышал, как
Тринидад собирает свой урожай мертвых мышей, а в церковь между тем тихо
проходят женщины, которых он там видел каждое утро. Во время мессы он со все
усиливающимся раздражением замечал ошибки служки, его отвратительную латынь
и в момент окончания службы испытал беспросветную тоску, терзавшую его в
худшие минуты жизни.
Он уже шел завтракать, когда путь ему преградила сияющая Тринидад.
- Сегодня еще шесть попались! - воскликнула она, показывая коробку с
дохлыми мышами.
Падре Анхель попытался стряхнуть с себя уныние.
- Великолепно, - сказал он. - Теперь нам надо только найти норки, и
тогда мы избавимся от них окончательно.
Тринидад уже нашла норки. Она рассказала, как в разных местах храма,
особенно в звоннице и у купели, отыскала их и залила асфальтом. Этим утром
она видела, как о стену билась обезумевшая мышь, тщетно проискавшая всю ночь
вход к себе в дом.
Они вышли на замощенный камнем дворик, где уже распрямлялись первые
туберозы. Тринидад остановилась выбросить дохлых мышей в отхожее место.
Войдя в свою комнату, падре Анхель снял салфетку, ...
