Виктор Нель. Звезда и шар
страница №6
...о двинулись вперед, обошли демонстрантов ивстали чуть позади, по двое около каждого. Один из них, проходя мимо Васьки,
пнул его ботинком.
— Ух, ух, ух, ух! — немедленно заголосил тот, повернувшись на бок и
скрючиваясь,
--
Жись моя дявичьцкыя!
Ых, ых, ых, ых!
Шыбко политичьцкыя!
— И много у вас таких пидоров? — спросил Сашу молодой, розовощекий,
веснушчатый милиционер, легко, но плотно беря его под правую руку.
— Это не у нас, — ответил Саша, — это скорее у вас.
Майор поглядывал на часы. Наконец он поднял глаза и объявил:
— Граждане нарушители общественного порядка, положите плакаты на
землю. С этого момента вы считаетесь задержанными. Любое неповиновение будет
рассмотрено как сопротивление властям со всеми вытекающими последствиями.
— Ну, пошли, — сказал веснушчатый, и колонна арестованных, наступая
на транспаранты, направилась к подъехавшему Икарусу, перекрывшему видимость
съемочной группе БиБиСи. Тем удалось пробиться сквозь толпу и вынырнуть у
переднего бампера автобуса как раз когда подвели Сашу. Он улыбнулся и
попытался помахать им рукой. Приветствие не вполне удалось. Ему мгновенно
заломили руки за спину и пригнули голову книзу.
Англичане ахнули, подавшись вперед. В левом локте обжигающе хрустнуло.
Последнее, что он успел заметить, прежде чем его закинули в автобус, был
веснушчатый, закрывающий телекамеру фуражкой.
— Мама, смотри, — сказал маленький мальчик в толпе за оцеплением, --
смотри, сколько бандитов поймали. И бандиток.
Автобус был туристический. Если бы не рассаженные в шахматном порядке
фуражки, можно было бы подумать, что это экскурсия по местам боевой и
революционной славы. Вот только окна были плотно занавешаны. Саша тупо
смотрел на надпись "Уважаемые ленинградцы и гости нашего города, за кабину
водителя не заходить". Боль в локте нарастала. Прежде чем закрылась дверь,
они услышали шум, несколько ударов снаружи по корпусу, как будто били мешком
с костями. Раздалось пару матюков и в автобус влетел Васька революционер,
мертвой хваткой вцепившийся в фотоаппарат.
— Я в демонстрации не участвовал! — кричал он, шепелявя и брызгая
слюной, — у вас нету законного права!
— Кочетов, заткни его! — коротко распорядился майор. Кочетов молча
съездил Ваське по зубам. Тот ударился головой о плексигласовый колпак кабины
водителя, тихо сполз на пол и заскулил.
71.
Остатки бригады грузчиков сонно потянулись по разбитой дороге в сторону
картофельного поля. До поля было километра два. Попасть в грузчики было
особой привилегией. В то время как простые смертные в поисках картофелин
копошились в земле, вывернутой наизнанку картофелекопалкой, грузчики
степенно шли межою следом, иногда небрежно забрасывая мешок в кузов
ползущего рядом тракторного прицепа - шаланды. Мешки стояли на поле редко,
как верстовые столбы, будто подтверждение расхожей истины - что из земли
произошло, в нее и вернется.
Картофель полей совхоза Мочилицы явно старался сократить этот
круговорот до нуля - процентов семьдесят сгнивало еще в земле, или
пожиралось паразитами. Первый мешок обычно наполнялся к концу первого часа
землекопания, что давало грузчикам возможность подольше отсидеться в лагере.
Они шли, шаркая по глинной пыли хлюпающими сапогами.
— Интересное дело — сказал Гольденбаум, — у нас в бригаде процент
докторов и кандидатов наук значительно выше, чем в среднем по объединению.
— Это потому, что тут скрупулезность требуется — охотно поддержал его
Ложакин, — неопытным же соискателям судьба на сепарацию.
— Геннадий Алексеич, тебя-то каким бризом в науку внесло? — спросил
Гольденбаум, — Ты вроде бы тут, на ветрах, привольно и привычно
ориентируешься?
— А я сызмальства к эксперименту привычен был, — нисколько не
обидившись, отозвался тот, — поскольку взращен был на таежной метеостанции
в среде научной аппаратуры. К снятию показаний с пеленок пристращен.
Слева от тракта, покосившись к лесу слегка поехавшей крышей, кренился
Лехин дом. Черными пустыми глазницами окошек уныло глядел он в небо из-под
обомшелого, гнилого теса.
Максаков подобрал фрисби с земли и, сумрачно глядя на жилище аборигена,
сказал зачем-то, ни к кому особо не обращаясь:
— А вот голландцы тротуар перед домом шампунем моют.
— От ихнего избытка еще не так крыша поехать может, — пояснил
Ложакин, — А ты там со своей тарелкой поаккуратней, а то влетит куда
ненароком.
Максаков молча, профессиональным движением, метнул диск вдоль дороги и
побежал следом.
72.
— Товарищ капитан, тут у одного загранпаспорт! — крикнул похожий на
австралийского утконоса лейтенант, составляющий протокол. Процедура длилась
уже больше часа.
В странной формы обширном помещении над отделением милиции по улице
Рубинштейна 1, вокруг неравномерно расставленных столов сгрудились
арестанты, вперемежку с редкими служителями порядка. Солнце косо било сквозь
высокие окна, бросая продольные тени от рам на многочисленные протоколы,
живописно разбросанные по столам. Здесь царила деловая атмосфера
присутсвенного места, и если б не скандальная сцена выпровождения Васьки
революционера, ни за что нельзя было бы сказать, что идет процедура
оформления ареста...
Васька мешал. Он то и дело орал что-то, брызгая слюной, стучал по
столу, всклокачивал пятерней макушку, осыпая столы перхотью. Взвод
профессионалов-омоновцев, после умело проведенного задержания, доставил
нарушителей в отделение и отбыл, не оставив комментариев. В конце концов
капитан громко спросил:
— Кто тут у вас главный?
— Я, — ответил Рубинштейн.
— Осадите этого мудака!
— Это не наш.
— Ёлки, что ж ты раньше молчал!
— А меня никто не спрашивал.
— Ахреев!
— Я!
— Выкинь этого плешастого к херам!
— Есть выкинуть к херам!
Саша, как в полусне, смотрел через окно на узкую улицу, куда вначале
кувыркнулся Васька, а следом вылетел фотоаппарат.
Локоть ныл. Кто-то толкнул его в плечо.
— Ты что, оглох? — круглое лицо капитана медленно вошло в зону
резкости, — это у тебя загранпаспорт?
— У меня, — ответил Саша, — а что, не годится?
— Годится-то годится, да только в нем прописки нет.
— Ну и что же, что нет?
— А то, что ты у нас получаешься лицо без определенного места
жительства.
— И что?
Капитан замешкался. Вся сегодняшняя суматоха была ему не по душе.
Вначале позвонил полковник и приказал очистить отделение. Переправить
алкашей во второе, а блядей - на Конюшенную. Чтобы к моменту прибытия
политических, ни души не было. Потом привезли этих. Девять мужиков и семь
баб. Приказ был - обходиться без рукоприкладства, ненормативную лексику
отставить, говорить вежливо, согласно конвенции.
Говорили арестованные странно, постоянно ставя писарей в тупик. Теперь
вот он не знал, что ответить этому волосатому хлюпарю, который глядел на
него вопросительно, даже где-то изучающе.
— А то, — сказал капитан, — что дальше мы будем говорить в моем
кабинете.
Закрыв за Сашей дверь, он прошел за стол и сел, положив локти на край:
— Вопросы задавать буду я. Понятно?
— Понятно.
— Так откуда у вас загранпаспорт?
— Из ОВИРа.
Капитан опять замешкался, поняв, что еще раз сморозил чушь, но тут же
поправился:
— По какому поводу вам выдан загранпаспорт?
— По поводу предстоящей поездки за границу.
— Когда?
— Послезавтра.
— В какую страну конкретно?
— В Польскую Народную Республику.
Капитан обрадовался. "Спекулянт", - подумал он. После падения железного
занавеса, тысячи советских фарсофщиков и спекулянтов устремились на
барахолки Варшавы и Кракова.
— Цель поездки? — строго спросил он, уже предвидя юлящие попытки
сослаться на визит к друзьям.
— Разрешите сесть, — вдруг спросил этот, побледнев.
"Ну, вот и обмочился", - радостно подумал капитан, уже предвкушая, как
этот начнет сейчас путаться и врать.
— Разрешаю. Что, очко играет?
— Локоть ваши орлы повредили. Больно очень. Да, а цель поездки -
участие во всемирной конференции по интеллектуальным играм.
Капитан молчал одиннадцать секунд. Потом он как-то обмяк, и вдруг
спросил, как будто бы удивляясь самому себе:
— Слушай, ты вообще куда собираешься?
— Как куда? В ПНР, я же объяснил.
— Нет, вообще куда? Ну, из-за чего вас взяли?
— Аа, в Америку.
Капитан пригнул голову и тихо спросил:
— Ну, а что делать, если ты не еврей?
— В каков смысле?
— Ну, если не еврей, как можно отсюда прорваться?
— Это вы, товарищ капитан, себя имеете в виду?
— Нет, родственника одного, все спрашивает. А, хер с тобой, что если
даже и себя?
— Если откровенно, я не знаю, есть пути. Надо попасть в преследуемые.
Тогда американцы за вас начнут бороться, как за нас. Насколько я знаю,
адвентисты седьмого дня тоже годятся.
Капитан помолчал, мерно покачиваясь на стуле. Потом сказал:
— Ладно, иди. Налево, вниз по лестнице.
73.
Из Машины Времени
Кто бы мне сказал в письме или словом
Отчего печаль присуща коровам
По приближении к коровникам, источник запаха стал очевидным. Первая из
трех стоящих параллельно приземистых построек была уже запущена в
производство. Второй коровник блестел на солнце свежим рубероидом, а на
третьем еще возилась давешняя стройбригада.
Действующий коровник напоминал осажденную крепость, глядящую на мир
сквозь узкие амбразуры и окруженную, как и положено крепостям, широкой
полосой нечистот. Путь Шумакова лежал прямо к воротам сквозь пометно-мочевое
заграждение. Вот где обрело смысл и значимость водолазное снаряжение.
Митя помахал рукой доктору медицинских наук профессору Сергею
Матвеевичу Короткову, видневшемуся невдалеке сквозь стропила, глубоко
вздохнул и нырнул в настоявшуюся тьму, стараясь не упустить из виду старшего
дояра Шумакова.
74.
Присутсвенное место опустело. Только разбросанные бумаги да сдвинутые
столы хранили, казалось, напряжение допроса. Саша нашел лестницу и,
придерживая правой ладонью левое предплечье, начал спускаться.
Сержант поднял на него глаза:
— Ты кто таков?
— Человек.
— Вижу, что не вша. Чего надо?
— Ничего, — глядя на открытую входную дверь, сказал Саша.
— А ничего, так проходи, не свети.
— Куда?
— Как куда? Ты что, не проспался? Без очков дверей не видишь?
— Я, сержант, — сказал Саша, разглядывая водосточную трубу на другой
стороне улицы, — арестованый демонстрант.
— А, — протянул сержант Федоров без удивления, — тогда следуй сюда.
Он встал, взял со стола связку ключей и, пригнувшись, нырнул в уходящий
вниз полутемный проход. Саша едва успевал следом. Открылся длинный,
выкрашеный темно-зеленой краской, коридор. Редкие, закрытые металлической
сеткой, лампы скудно освещали частые вертикальные канализационные чугунные
стояки и решетки по сторонам. Вскоре решетки сменились коваными дверями.
Сержант остановился, позвенел ключами и, со словами — Прошу пожаловать, --
открыл надсадно заскрипевшую дверь.
— Какой пленэр, — прошептал арестованый и шагнул во мглу.
— Самуил, что с рукой? — услушал он голос Рубинштейна из тьмы, --
садись.
Глаза постепенно привыкали к сумраку. Помещение все-же освещалось
гвоздевыми пробоинами в металлическом листе, герметично закрывавшем окно.
Камера представляла собой абсолютно пустое пространство, разделенное
пополам уступом на полу. Саша присел на край. То, что повыше, оказалось
нарами, то, что внизу - холодным бетонным полом.
— Да, так вот, — сказал Мойше, — государство, по определению, должно
защищать граждан от бандитизма. Что же произошло здесь в семнадцатом? Очень
простая штука, я вам доложу: бандиты взяли власть в свои руки. То есть вы
понимаете, какой нонсенс: бандиты получили в свои руки главное орудие власти
- государство.
Кузнецов закурил. Язычок пламени осветил на мгновение скрючившихся на
нарах людей и погас, оставив их в на какое-то время в непроглядной тьме.
— Да, так вот, — продолжил Мойше, — а что умеют бандиты? Ясное дело,
бандиты умеют грабить. Убивать, воровать и больше ничего. Вот они и грабили
семьдесят лет. Но все когда-то кончается, и становится нечего грабить.
— Самуил, что ты за руку держишься? — Рубинштейн спросил настойчивее,
— Они что, тебя били?
— Дед бил, не разбил.
— Что-что? — не понял Рубинштейн.
— Баба била, не разбила.
— И тогда, — продолжил Мойше, — какой у них выход? Или самим
сдохнуть, или дать немного нажить, чтобы было, что грабить. Было это уже сто
раз, и во время НЭПа, и позже. А дураки думают, свобода пришла. Держи
карман. Бандит могуч. Он всегда найдет, как грабить. Даже и при свободах и
демократиях.
— Нет, ты не шути, — не унимался Рубинштейн, — если тебя били, мы
должны это как-то запротоколировать. Надо вызвать врача.
Он подошел к двери и начал стучать кулаком.
— А за что я сижу, объяснить невозможно, — сказал Кузнецов, будто бы
продолжая прерванную беседу — я на атомной подлодке служил, четырнадцать
лет назад. Лодка давно списана, а я сижу.
Рубинштейн продолжал стучать.
Кузнецов погасил сигарету: — Я им нашел мою субмарину в американском
журнале "армейское и военно-морское вооружение". Заметьте, не просто
подлодку, а конкретно мою, "Красный Таран". Со всеми планами и разрезами.
Где сколько торпед и боеголовок с точностью расписано. Приношу, показываю.
Сиди, говорят, и не залупайся. Когда решим, тогда и выедешь. Я им, смотрите,
говорю, здесь все до мелочей описано, коммуникации, реактор, все до одной
переборки прорисованы...
Рубинштейн глухо бил ногой в переборку. Кузнецов закричал надсадно:
— Вода прорвалась в реактор! — и побежал по длинному, выкрашеному
темно-зеленой краской, коридору, тяжко топая водолазными "утюгами". Редкие,
закрытые металлической сеткой, лампы скудно освещали частые вертикальные
канализационные чугунные стояки и змеящиеся по стенам пыльные жгуты кабелей.
Саша едва успевал следом, задраивая за собой кингстоны шлюзов. Зеленая,
флюоресцирующая вода сдерживала движения, кабели обвивали ноги, руки
путались в сетях. Последний шлюз пошел неохотно, водяная стремнина никак не
прерывалась. Из прорыва дамбы через пороги тяжко ворочающихся мешков с
песком несло бешенно трепыхающуюся в обрывках трала рыбу вперемежку с
разбитой мебелью.
— Врача! — кричал Рубинштейн.
Саша просунул руку за дамбу, нашарил рычаг, дернул. Холодный бетон
плотины приятно леденил ухо. Затвор двинулся и, набирая скорость, пошел
поперек переливающегося сиренево-зеленоватым светом радиоактивного потока.
Его многотонная масса приближалась все ближе, а ладонь никак не выпускала
рычаг. Бетонная стена надвинулась и придавила руку. Локоть взорвался тысячей
ядовитых игл.
— Эй, живой что-ли? — глухо, как сквозь вату, послышался голос
сержанта Федорова.
Сознание вернулось медленно, толчками, холодным шершавым бетоном
царапая правое ухо.
— Не трогайте руку, — просипел Саша, поднимаясь на колени. — Я сам.
— Ну пошли, доктор приехал, — неожиданно добрым голосом сказал
сержант.
75.
Старший переводчик отдела международных связей Анатолий Максаков стоял
на берегу навозного моря и пытался понять, что произошло.
По порядку: большой палец правой руки привычно улегся во внутреннюю
ложбинку диска, он поднял руку вперед, повернул ее тыльной стороной налево,
затем медленно начал бросок. Диск прошел подмышкой, плечо дернулось вперед,
кисть руки хлестнула из под локтя назад и направо, описывая все ускоряющуюся
дугу... Ага! Ватник...
Диск задел за отвисшую полу, и вместо того, чтобы, со свистом рассекая
воздух, улететь метров на семьдесят вперед по дороге, ушел в кусты. Короткой
очередью стрекотнули срезанные листья и его великолепный амстердамский
летающий диск скрылся из виду.
И вот теперь этот триумф голландской спортивной технологии лежал,
переливаясь на солнце голограммами, в самой середине отвала за коровником
метрах в тридцати от берега.
76.
Добрый доктор Айболит,
Он под деревом сидит.
Приходи к нему лечиться
и корова и волчица.
В сумеречном проеме двери в грязно-желтом свете качающегося фонаря
виднелось покореженное заднее крыло Волги скорой помощи. Сквозь облезлые,
полуоблупленные геологические пласты когда-то белой, а ныне всех цветов
кариеса, краски бурела многослойная ржа. Заспанная врач грохнула обшарпанным
чемоданчиком по тяжко заскрипевшему в ответ столу дежурного, едва не
расколов видавший виды телефон.
— Левый рукав закатай, — коротко распорядилась она, разворачивая
черную сплющенную кишку аппарата для измерения давления.
— Не могу, — ответил Саша.
— Почему?
— Больно.
— Тогда правый.
— Тоже не могу, нечем. Левую не поднять.
— Коньков, помоги, — повернулась врач к подпиравшему дверь санитару,
— у нас еще два вызова, некогда канителиться.
Коньков подошел, умело задрал правый рукав сашиной рубашки.
— Вы знаете, — сказал тот, глядя как она туго наматывает на руку
черный рукав и застегивает крючок, — у меня сердце в порядке, как, впрочем,
и печень и селезенка. А вот левый локоть, похоже, вывихнут.
— Он меня учить будет, — сказала врач, тиская грушу, — а ты знаешь,
сколько вашего брата в КПЗ окочуривается?
— Нет.
— Вот и молчи, — продолжила она, вслушиваясь в стетоскоп:
— Так, давление в норме, пульс тоже. Коньков, турникет!
Санитар Коньков, продолжая держать рукав рубашки, быстро и умело
повязал поперек бицепса желтую резиновую ленту. Врач тем временем вынула из
чемоданчика металлическую коробку, звякнув содержимым. На свет показался
видавший виды шприц с многослойными поперечными кольцами налета на стекле.
— Это что? — спросил пациент, предвидя наихудшее.
— Морж в авто, — ответила эскулапиха, вынимая из коробки крупную
ампулу. — любознательный какой. Кулак посжимай!
Она чиркнула по горлышку взвизгнувшей наждачной пластинкой:
— Болеутоляющее, чтоб не орал. Дадим внутривенно.
— Мне не надо, — твердо сказал Саша, глядя на грязноватую иглу с явно
различимым кровяным потеком. В ту же секунду он почувствовал на затылке
ладонь санитара Конькова, берущего его правую руку захватом Нельсона, а врач
локтем прижала к столу запястье:
— Не рыпайся, а то вену изуродую!
Сопротивление с неработающей левой шансов на успех не имело никаких.
Вдруг мелькнула спасительная мысль:
— Я выпью!
— Да я уже дозу набрала. Что ж мне вторую ампулу на тебя изводить?!
Сержант, помоги придержать!
Саша отчаянно рванулся, столкнув со стола металлический ящик.
Серебристым бисером разлетелись по полу иглы. Все ракообразные планеты Земля
вцепились клешнями в левый локоть, в глазах опять потемнело. — Во,
чумной-то! Не балуй!..
Сержант Федоров вдруг шагнул к стоявшему неподалеку цинковому баку с
водой, взял висящую на унитазной цепочке кружку, протянул служительнице
Гиппократа:
— А ты со шприца слей.
Та помолчала угрюмо, потом сказала:
— Черт с ним! Давай, — струя анальгина звонко запела по жестяному
донышку, — Коньков, собери инструмент!
Саша взял кружку, глядя как санитар ползает по полу, собирая иглы.
Хинная горечь обожгла глотку. Двери скорой хлопнули, машина отъехала,
оставив сизое облако.
— Всех излечит исцелит добрый доктор Айболит...
— Что? — спросил сержант.
— Я говорю, спасибо тебе, сержант Федоров. — сказал исцеленный,
чувствуя, как постепенно отступает боль, — честно говоря, не ожидал.
Федоров присел за стол напротив. В дежурке стихло, стало слышно тиканье
больших круглых часов под потолком.
— Жалко мне вас, — сказал Федоров.
— Кого - нас?
— Ну вас всех. Вижу, люди вы нежные, к КПЗ непривычные. Ты бы видал,
какая срань у нас сидит! Не зря сегодня всех вывезли.
— Да, наверное. Это, кстати, моя первая отсидка.
— Какая ж это отсидка! Это даже не предвариловка. Так, задежание.
Двадцать четыре часа. А отсидку вам утром на суде влепят. Вздрючат по первое
число.
— Что, прям суд будет? Как взаправду?
— Ты не шути. Как вмажут вам срок на Каляева. Посадят с урками,
смеяться разучишься. Он, гавнюк, это любит.
— Кто?
— Ходырев, кто ж... Херло вонючее. Вы тоже, нашли перед кем
кобениться! Неужто думали, он вас послушает?
— Да нет, конечно. Это просто такая игра.
— Какая игра?
— Такая игра, в которую взрослые дядьки играют. Если хочешь знать, то,
что нас повязали, это как раз удача. Тут Ходырев маху дал. Надо было просто
проигнорировать, веником прикинуться. А теперь пойдут статьи в американской
прессе, по БиБиСи покажут, как нам руки ломали. Тогда американцам будет чем
крыть по вопросу о правах человека.
— Вон оно как, выходит... — сержант почесал переносицу, — игры
выходит... За нас бы кто сыграл. Мент, он ведь кто? Мусор, плюнуть и
растереть. Там тебя урка пришить за доблесть почитает. А тут - капитан,
пидорище, шею мылит. Зарплата - кукиш. А пулю схлопотать - как два пальца
обоссать.
— А вы бастуйте, выйдите на демонстрацию. За повышение заработной
платы работников правопорядка. И улучшение условий труда.
— Ну ты дал! — хохотнул сержант, — у тебя небось жар!
— А что? Подумай сам, вот ты, сержант, жизнью каждый день рискуешь, а
на начальство - ни-ни. Табу.
— Чего чего? — спросил Федоров, не переставая смеяться.
— Табу, запретная тема. Даже и упоминать нельзя... А знаешь, сержант
Федоров, кто настоящий герой? Кто осмелится не выполнить приказ. Ты вот
сегодня сделал первый шаг, не сдал меня родной медицине.
— Ну, это что ж, — протянул Федоров, постепенно отходя от смеха --
это ж так, баба дурная.
— Пускай, — продолжал Саша, — а вот если завтра вас выведут на
площадь и прикажут стрелять по демонстрации?
Улыбка постепенно сползла с лица сержанта.
— Будешь в меня стрелять?
Сержант молчал, опять стал слышен тик часового механизма. Где-то вдали
били колокола. Покрытая ржавой паутиной трещин, когда-то причислявшаяся к
эмалированой посуде, кружка мерно покачивалась в токе сквозняка, ширкая
унитазной цепочкой по помятому боку цинкового бачка.
— Ладно, сержант, спасибо тебе за все, медицинское священнодействие,
судя по всему, закончено, — сказал чудодейственно исцеленный, вставая и
придерживая левое предплечье, — пора и по палатам.
Сержант потянулся, вытянув руки над головой. Скрипнула кобура.
77.
Когда глаза привыкли к полутьме, Митя огляделся. Шумаков широко шагал
по проходу между стойлами вдоль гусеничных бульдозерных следов.
"Матка Уганда" - с удивлением прочел Митя на табличке, косо прибитой
над первым стойлом. Сама табличка была металлическая, напоминавшая надгробия
местного кладбища. "Телка Гвадалахара" - вещала надпись на следующем стойле.
— Товарищ старший дояр, — спросил он бодро удалявшуюся фигуру, — а
кто дает имена коровам?
— Старший зоотехник, — ответил тот,
— поспевай, сепарацию закончить надоть пока коровы в поле.
— А я думал - замполит.
— Башку не расшиби.
Они приблизились к помещению в дальнем конце коровника, отделенную
стеной от остального пространства. Митя глянул на последнее, большее чем
остальные, стойло под именем "Бык Гондурас", пригнувшись, шагнул через порог
и замер, пораженный.
Комната была покрыта говном сильнее, чем остальной коровник. Коровий
помет был везде, на стенах, на потолке, толстым слоем покрывал пол,
закругляясь кверху в углах. Даже с металлического абажура монотонно
покачивающейся лампы свисали засохшие шмотья. А в самом центре этого царства
испражнений, стоял, блестя никелироваными боками, огромный биллиардный стол,
покрытый, по капризу неизвестного создателя, желтовато-белым сукном.
— Ну, чего примерз? — спросил Шумаков дружелюбно, — техники не
видал?
Митя медленно приблизился. Стол был неправдоподобно чист. В этом
противостоянии полированного до блеска металла и царства фекалий было что-то
апокалиптически неземное. Он осторожно протянул руку и погладил борт. Потом
похлопал. Поверхность белого сукна вдруг нарушилась еле заметно. По ней
прошло едва приметное волнение и тут же исчезло. Тут только до него дошло,
что этот предмет, с надписью "Sartorius", вовсе никакой не биллиардный стол
без луз, а огромный, глубокий, прямоугольный чан, почти доверху наполненный
молоком.
— Ознакомляйся со шведской техникой, — сказал старший дояр Шумаков,
щелкнув несколько раз рубильником — а я пойду фазу найду, а то ушла.
Вернусь, дадим напор и начнем.
Митя остался один. Жужжали мухи. Мерно покачивалась, поскрипывая,
жестяная тарелка фонаря. С косо прилепленной к стене вырезки из журнала
"Современная агротехника" жизнерадостные империалистические коровы бодро
взирали на шведский сепаратор, торчащий в центре комнаты неестественным
ацтекским саркофагом.
"Странно, ни одна муха не села на молоко", - подумал Митя и вдруг
неожиданно для себя уловил в агротехнической статье знакомое, но совершенно
неуместное здесь словосочетание - "Юрайа Хип". Он вчитался.
Интересные результаты получены нидерландской исследовательской
лабораторией "Сарториус" по воздействию звукового фона в стойлах на размеры
удоев. Оказалось, что ритмическая музыка в коровнике резко увеличивает
надой. Наибольший эффект принесли произведения вокально-инструментальных
ансамблей Лед Зеппелин и Юрайа Хип.
Сюрпризом для исследователей послужил тот факт, что почти такое же
влияние на выход молочной продукции показала героическая симфония Бетховена.
Митя вдруг с удивлением заметил, что чан сепаратора меняется в
размерах, ползет на него, удаляясь от стен, которые тоже ожили и,
выпучиваясь, начали расползаться в стороны, нарушая перспективу.
"Это от вони", - вяло всплыло в мозгу. Покачиваясь, он подошел к
амбразуре и попробовал высунуть голову наружу. Шершавое прикосновение к
вискам срезов вулканического туфа кирпичей привело его в себя, хотя
свежестью снаружи не пахло.
— Митя, — услышал он вдруг знакомый голос, — вы сапоги получили?
— Получили, — машинально ответил он, поднимая глаза на стоящего у
кромки леса Максакова.
— Не могли бы вы мне помочь? — спросил Максаков, переминаясь с ноги
на ногу на краю пометного моря, окружающего коровник. Митя опустил глаза и
заметил переливающиеся в говне голограммы максаковского голландского
летающего диска.
— Могли бы.
Он вышел за ворота и, хлюпая водолазным обмундированием, медленно
направился в сторону голограмм.
78.
— Ну что, — жадно спросил Рубинштейн, — удалось как-нибудь
зарегистрировать вызов врача?
— Конечно, — ответил Саша, опускаясь на нары, — с личной подписью
Жоржа Помпиду. И королевы Маргреты Второй.
Кузнецов непрерывно курил, зажигая следующую сигарету от предыдущей.
Краткие оранжевые светлячки затяжек постепенно становились мерилом времени.
Время начало медленно терять структуру.
— Ты-то чего сидишь? — спросил Кузнецов, — как режимник, по
секретности?
— И да и нет, — ответил Саша сквозь подступающее оцепенение.
— Это каким же образом?
— Загадка природы. Сижу по секретности, а секретности не имел.
— Во дела!
— Подождите, подождите, — вдруг вмешался Лев Леопольдович, — а как
же вы тогда загранпаспорт получили?
— Пошел и получил. Да ведь это только для Польши.
— Нет, нет, режимников никуда не пускают. А вы в том же ОВИРе
подавали?
— Да.
— Странно... Каким-то образом они вас зевнули. А имя там то же, что и
в обычном паспорте?
— Не совсем. В обычном я - Самуил Элевич. А в этом - как в приглашении
записали: Александр Ильич.
— Вот в чем все и дело! — вскричал Лев Леопольдович, — вы у них
теперь в двух папках сидите. Это же вам прямо карты в руки! Закажите вызов
на Александра Ильича и подайте с этим паспортом.
— Отловят, — сказал Кузнецов.
— У вас, молодой человек, — обиделся Лев Леопольдович, — прямо
благоговейное к ним отношение какое-то, в самом деле. Вы думаете, у них там
прямо информационный центр с базами данных. А это же просто бухгалтерия,
свора учетчиков и больше ничего. Что же, по-вашему, они лица помнят? Да мы
для них просто папки с бумагой!
79.
На дверях совхозного клуба висела кривовато исполненная афишка. Сверху
было крупно написано: ЛЕКЦИЯ. Чуть пониже - помельче: К вопросу о
сексуальной гигиене. Докладчик: доктор медицинских наук, профессор Сергей
Матвеевич Коротков. После лекции - ТАНЦЫ.
— Зайдем, что-ли, товарищ последователь? — Ложакин искоса глянул на
Митю.
— От чего ж не зайти, товарищ наставник, — в тон ответил тот, --
приобщимся к вершинам отечественной науки!
К началу лекции появилось несколько групп местных. Они степенно курили,
сплевывая на кирзачи. Профессором оказался бригадир коровникостроевцев, чьи
жигули они вчера вытаскивали из кювета.
— Сергей Матвеич, а есть ли уверенность в необходимости темы для
народа? — коварно вопросил Ложакин.
— Вы знаете, уважаемый, вопрос о народе к делу отношения не имеет.
Лекцию эту я читаю каждые две недели по просьбе членов нашей бригады --
ответил тот просто.
Члены были здесь же, занимая первый ряд.
— Не знаю, в курсе ли вы, но мы сейчас заканчиваем третий коровник,
что означает два месяца безвылазного пребывания в здешних палестинах. Так
что цель лекции - способствовать быстрейшему установлению взаимопонимания с
новой сменой работниц обьединения "Светлана". Вот, кстати, и они
подтягиваются...
Сквозь подступающую дрему Митя рассеянно слушал изложение. Профессор
суетился возле черной ученической доски, стуча мелом. На доске постепенно
появилось нечто, напоминающее продольное сечение дирижабля. Светлановки
застенчиво ерзали на стульях, оглядываясь украдкой.
— Мужской половой орган состоит из цилиндрической части и головки. --
хорошо поставленым голосом излагал доктор медицинских наук, — Сперма
образуется в яичниках, смешивается с секретом предстательной железы,
подается вперед и выталкивается наружу через отверстие в головке, называемое
наружним отверстием мочеиспускательного канала.
"Где-то я это уже слышал", - подумал Митя.
80.
Время постепенно теряло дискретность. Его острые грани, рельефно
прочерченные миллиардами часовых механизмов наружнего мира, здесь оплывали в
сизых аморфных струях табачного дыма. Рассечение времени на равные
промежутки, так необходимое в напряженном ритме постиндустриального
мироустройства, не имело больше смысла, даже если бы света от туманного
комка духоты, жмущегося к дырам, пробитым в замуровавшей окно жести, хватило
чтобы разглядеть циферблат.
Время тихонько зализывало раны, нанесенные армией часовых, минутных и
секундных стрелок. Оно оплывало, как тающий в невесомости воск, округляясь и
затекая в углы, как мед заполняет соты. Плавно покачиваясь, следуя изгибам
пластов табачного дыма, Время баюкало завязнувших в его теле арестантов,
молча бродящих вдоль стен или свернувшихся на нарах.
Настоящее медленно теряло остроту и переставало играть свою извечную
роль тонкой, кристально ясной разделительной полосы между Прошлым и Будущим,
оно растекалось и проникало назад и вперед, поглощаяя и растворяя границы
света и тени, вещества и пустоты. Ни свет ни тьма не нарушали больше ровного
спокойствия, на котором начал проступать серебристый силуэт звезды.
Звезда росла, медленно поворачиваясь и материализуясь все четче,
отбрасывая блики и переливаясь. В какой-то момент он увидел, где должны
пройти разрезы.
По ребрам звезды побежали трещины, вершины лучей сдвинулись и вот уже
вся она стала распадаться на остроугольные части, обнажая рубиновые грани,
скрытые доселе. Грани скользили, как дамасская сталь по бархату ножен. Части
разошлись в пространстве, звезда распалась на шесть одинаковых обломков.
Обломки начали медленно поворачиваться, как будто бы в поисках пути обратно.
Повернувшись, осколки звезды начали медленно сближаться, неуверенно
покачиваясь, будто бы нащупывая путь, вот они уже коснулись друг друга,
сдвинулись ближе, постепенно скрывая серебро когда-то наружней поверхности,
становящейся недрами. Вершины сближались, отсвечивая рубином.
Стала видна уже новая форма рождающейся из самой себя рубиновой звезды,
как вдруг движение со скрежетом прекратилось. Рубин косоугольных вершин
натолкнулся на четырехгранные лучи...
звезда замерла в нерешительности.
— Что рука, очень болит? — услышал он сквозь скрежет сочувственный
голос, — ты аж зубами скрипишь.
— Да нет, ничего, — ответил он, опустошенно слядя за изчезновением
звезды, — это я так...
81.
Легкая тишь расстилалась над погруженным в сны городом, опутанным
тонкой сетью красно-белых, словно росчерки сигарет, следов машин, будто бы
забытых ими в неподвижном воздухе. Медленно набирая скорость, Каменский косо
пронизал четвертый и пятый этажи, пробил крышу и вылетел в ночь. Покружил
немного над кирпичной трубой, к которой он как-то привык за годы работы,
заглянул внутрь. Неизменно, как круговорот воды в природе, из черного
туннеля поднимались клубы желтого дихлорэтанового дыма. Вдруг он заметил
внизу горящее окно. Со словами "Кому же это еще не спится" он спикировал на
огонек.
Игорь Царев утопал в облаке беломорного дыма. В завтрашней газете не
хватало поллиста. Единственным материалом, которым он мог заткнуть дыру,
были таисины "Гидравлические роды Полстернака". Когда она принесла ему тогда
черновой набросок, он вначале долго смеялся, а потом сказал, что скорее
Полстернак родит из бедра, чем он это пропустит. И вот теперь он стоял перед
выбором: включить рождение удава в номер или сорвать выпуск.
Он знал, какой трепач был Веньяминыч, но черт его знает. Слухи о
танковом заводе приходили с разных сторон, и никто не мог ни подтвердить их,
ни опровергнуть. Царев хорошо помнил, каких пиздюлей он хватанул после
сашкиной "Оды труду". Он в последний раз взъерошил пятерней затылок и
произнес громко:
— Посему повелеваю: Да быть разделу "ученые не шутют"!
82.
Коротка северная ночь. Eще не успели померкнуть полохи северного сияния
на зеленеющем небе, еще с реки не утек в поля туман, а на востоке уже
забрезжило золотом нарождающееся светило...
Полоса ждала. Вросшая металлическими зазубренными остриями в мягкую,
теплую от постоянного брожения перегноя, землю, она просто не знала другого
состояния. Разве что радость, пронизывавшую все сочленения, когда огромная
тень заслоняла небосвод и, визжа резиной по стали, многотонная туша вжимала
ее в чернозем, прокатывалась тремя утюгами подвесок шасси по всей ее длине,
не давая развестись рыжим колониям окиси железа.
Иногда аэродром затихал надолго, и тогда сквозь пробои перфорации на
поверхность листовой стали начинала робко проклевываться жизнь. Первым лез
буро-зеленый северный мох, за ним трава с радужными брызгами диких полевых
цветов. Потом поднимались, качая венчиками, ромашки, будто бы разведывая
дорогу для рвущихся ввысь стрел иван-чая. Но серебристые птицы неизменно
возвращались, срезая цветы и полируя металл. С упорством и регулярностью
хронометра начинали они выныривать из облаков, утюжа полосу и оставляя
длинные неровные черные полосы прикипевшей к железу обгорелой резины.
Так было, так есть и так будет. Ожидание и время были для полосы
тождественны. Но когда-то уходит все. Ритм посадок и взлетов неуловимо
изменился. Промежутков стало хватать на то, чтобы зеркало металла успевало
покрыться сыпными пятнами ржавчины.
Конец настал туманным скользким утром, когда тяжелый СУ-27 пошел юзом,
поскользнувшись на заиндивевшей росе. Тяжко завыли покрышки, треснула
консоль, и самолет, подмяв под себя шасси, рухнул на полосу, взрезал ее, как
консервную банку, смял гармошкой, и медленно перевернулся, задирая в небо
сиротливо оголившиеся УРы.
Тишина опустилась надолго. Двенадцать раз сковало землю льдом прежде
чем вновь послышался звук моторов. Это были совсем другие машины. Маленькие
и деловитые, они кружили вокруг, рыхля землю и перевертывая ее пластами.
Полосу они обходили. С точки зрения землепашцев полоса была мертва, несмотря
на то, что по краям ее обильно прорастал картофель. Лишь раз пьяный
бульдозерист с разгону прогремел по ней гусеницами и вспорол ей плугом край.
... Сегодня утром полоса вдруг встрепенулась ото сна, нежданно ощутив
тяжесть у своего начала, там где давным-давно самолеты заходили на взлет.
Огромная тяжелая машина взревела на старте и начала набирать скорость, давя
кусты и проросший сквозь металл молодняк.
83.
Лязгнули затворы, в проем приоткрывшейся со скрипом двери хлынул
неяркий свет от закрытой металлической решеткой лампы, достаточный, впрочим,
чтобы заставить зажмуриться сидящих во тьме арестантов.
— Ну что, граждане нарушители общественного порядка, — услышали они
голос капитана, — Подъем, пора и на суд.
С удивлением увидели они, что одет он в белые брюки и легкомысленную
цветастую рубашку.
— А я сегодня выходной, — объяснил он, переступая сандалетами через
подозрительное пятно в коридоре, — вот в суд только вас сведу, и - на
природу. Федоров, проследи там, чтоб никто в камере не задержался! А то,
может кому понравилось.
Капитан терпеливо курил, пока сержант выдавал заключенным личные вещи.
У него явно было хорошее настроение. С отеческой улыбкой взирал он на
процедуру вдевания ремней и шнурков. Наконец Федоров закончил читать список
временно изъятого:
— Арестованая Кузнецова: ожерелье с кулоном, тысяча семьсот рублей,
перстень с бриллиантом, пять тысяч триста.
Капитан похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание и коротко изложил
инструкции:
— Суд через два квартала за углом. Пойдем без конвоя. Люди вы
интеллигентные, думаю понимаете, что убегать не стоит.
— Зачем же нам убегать, — парировал Рубинштейн, — нам этот суд нужен
больше вашего.
— Ну-ну, — сказал капитан, — тогда за мной и не растягиваться.
Дружной гурьбой высыпали подсудимые на улицу Рубинштейна, вдыхая полной
грудью утренний воздух, еще не успевший провонять дизельной гарью. Сержант
Федоров с доброй улыбкой помахал им вслед рукой.
С шутками и смехом двинули они следом за капитаном в штатском,
отдаленно напоминая экскурсионную группу третьего воронежского леспромхоза.
Со спины.
— На суде будет два варианта, — сказал Кузнецов, — или взять их
адвоката, что все равно, что взять дубовый пень, или защищаться самому. Что
выйдет - все равно непонятно. Могут влепить месяц на Каляева, или того круче
- в Крестах, а могут - просто штраф и отпустить.
— Мне сейчас садиться никак нельзя,
— сказал Саша, — я послезавтра должен быть в Варшаве.
— Вы же, помните, говорили, что можно запросить своего адвоката, --
расстроился Лев Леопольдович, — тогда дают отсрочку на два дня. С подпиской
о невыезде.
— Верно, можно — сказал Кузнецов, — а потом уйти в бега.
— Как в бега? — вмешался Мойше.
— А очень просто, изчезнуть из города на пару месяцев. Мы с супругой
только так и будем действовать.
— И я, пожалуй, тоже, — сказал Саша, — бега - это динамично!
— А как же подписка о невыезде? — заволновался Мойше.
— Технически, если отбросить политику, вся наша возня является
административным нарушением. Подпадает под статью мелкое хулиганство.
Отслеживается два-три месяца. Нет, конечно, если очень хочется в Кресты,
тогда можно найти адвоката и вернуться на судилище. Только я не советую, --
Кузнецов замолк на секунду, переводя дыхание, — я в Крестах побывал, не
рекомендую, место не для слабонервных.
84.
Бригада грузчиков, сонно шаркая сапогами, выползла с разбитой дороги на
картофельное поле. Начинало накрапывать. Простые смертные, вместо
продуктивного копошения в земле в поисках картофелин, кучками сидели на
перевернутых ведрах, ежась и кутаясь в полиэтилен.
Пустые, начинающие намокать, мешки валялись вдоль межей, ни одного,
наполненного даже на четверть, среди них не было. По опушке бродила
замотанная в брезент учетчица с блокнотом.
— Ну, так что? — спросил Ложакин, сдвинув брови, — как дальше
действовать будем? Срываете плановые показатели, товарищи!
— А ему хоть кол на голове теши, — отозвалась представительница
аборигенной администрации, выводя загогулины в блокноте.
Дождь заметно усиливался.
— Кому это ему?
— Да Пашке! — ответила она, неопределенно махнув в сторону
зарывшегося дышлом в перегной прицепного картофелеуборочного комбайна, --
ему копать, а он с утра опять кататься.
Крупные капли забарабанили по кожуху комбайна. Она в сердцах длинно
матюгнулась.
— Что значит катается? Где катается?
— грозно вопросил Ложакин, глядя на медленно диффундирующую в бор
бригаду, — наука, понимаешь, простаивает, нет фронта работ, а у вас
персонал не готов к созданию трудового задела?!
— Ну ты, того, горло-то не рви! — осадила она его, неожиданно изменив
политориентацию — приперлись тут и командуют! Пашка по утрам всегда
катается.
Километрах в двух, на другом конце поля, едва видимый сквозь клубящийся
над теплой землей пар, по кромке леса несся многотонный трактор Кировец.
Отсюда он казался маленькой, желтой, еле ползущей игрушкой, хотя скорость
его дошла уже до сорока километров в час.
Сжав зубы, не обращая внимания на дикие прыжки трактора по колдобинам
полевой дороги, Пашка жал на газ. Он уже врубил со скрежетом пятую, левый
кирзач нервно подрагивал на сцеплении, стрелка спидометра подползала к
сорока восьми... Eще немного, и он врубит, наконец, шестую, прямую передачу,
чего не удавалось ему раньше никогда.
Всю свою ненависть к этой земле, от которой ему не суждено оторватся,
вжимал Пашка в педаль газа. Вчера наступил конец, пришел ответ из летного
училища. Смысл мудреных слов, складывающихся в путаные фразы, был прост, как
выстрел: НЕ ГОДЕН.
"Блядь!", - неслось в мозгу телеграфной лентой, - "как яйца отрезали,
суки! Теперь по гроб в навозе копошиться!".
Не сбавляя ходу, он выдернул флягу со спиртом. Большой глоток отрезвил
на мгновение, сдавив спазмом горло. Он утер рукавом подбородок, покрытый
реденькой юношеской бородкой, и неожиданно для себя заплакал. Прямой кусок
дороги заканчивался. Грунтовка резко сворачивала влево и начинала петлять
вдоль кромки поля по краю оврага. Пашка не свернул. С ревом больного
носорога, оставляя за собой полутораметровые колеи, могучая машина пошла
поперек межей по влажной пашне. Скорость сразу упала, громадные колеса
месили чернозем, как тесто.
Пашка крутанул руль, трактор сложился в центральном шарнире и начал
выписывать сложные кривые, разбрасывая веера перегноя и картофельной ботвы.
Сквозь неровно дергающиеся щетки, каруселью несся перед ним окружающий
ландшафт, выкидывая попеременно то стену леса, то овраг, то уходящие к
горизонту межи. Мелькнула ржавая, поросшая молодняком взлетная полоса,
продолжающая бессмысленно рассекать поле надвое.Рев мотора смолк, трактор
замер, медленно развернулся и, пощелкивая на дожде перегретым металлом,
выполз на полосу.
Прищурившись, Пашка запалил погасший было хабарик.
Поглядел долгим взглядом вдоль воображаемых посадочных огней, поверх
молодых дубков и берез, обильно проросших сквозь сталь.
Прислушался к ровному гудению дизеля.
Выплюнул окурок.
Потом, не спеша, воткнул первую скорость и вдавил в пол акселератор.
Взвыв, как реактивный истребитель-бомбардировщик, Кировец начал набор
скорости.
— Митя, как вы думаете, — задумчиво произнес Максаков, поставив ногу
на вздыбленный острый край мокрого перфорированного железа, — что вызывает
в человеке ощущение безумия?
— Не знаю, как-то никогда не задумывался, — ответил тот, глядя на
замотаного в полиэтилен собеседника, сжимающего в руках переливчатый
летающий диск, — а что?
— Несопоставимость поступающей извне информации, — ответил Максаков,
сдув собравшуюся под кончиком носа каплю, — неспособность сознания свить
информационные потоки в единую, непротиворечивую картину. Оглядитесь.
Митя медленно огляделся. Невдалеке от картофельного комбайна, тоскливо
воздевшего к тучам сношенные транспортеры, стайка научных сотрудников
сгрудилась вокруг коптящего жирной черной сажей кострища из автопокрышек.
Вокруг костра, путаясь в полиэтилене, прыгал завсектором токсикологии Петр
Николаевич Малинин. Он всеми силами пытался совместить несовместимое:
согреться у костра и одновременно увернуться от черного удушливого дыма.
Рядом в кустах, сентиментально увитая цветущим вьюном, ощетинилась
зубьями ржавая борона, будто отпугивая инопланетные цивилизации. Веселые
ручейки начинали бежать по межам, собираясь в небольшое озерцо там где,
образовав запруду, был брошен поперек потоков полупрозрачный, как колонна
лунного камня, трехметровый рулон полиэтиленовой пленки.
Чуть поодаль, в низине у излучины реки, вздымались завалы бревен,
выброшенных на сушу мартовским разливом. Некоторые бревна занесло тогда
очень далеко от кромки реки, почти к самому полю, где они и остались, похоже
уже навсегда. Одно бревно высадило дверь в черной, невесть откуда здесь
взявшейся, русской баньке, да так и застряло внутри. По бревну, спасаясь от
усиливающегося дождя, подскальзываясь на мокрой древесине, вползал сейчас
внутрь Гольденбаум.
Река изгибалась в этом месте, изрядно подмыв высокий берег. Оползающий
чернозем просел под последними секциями металлического покрытия взлетной
полосы, и они свисали теперь с края поля, будто бы еще пытаясь уцепиться
остриями за уходящую землю. Невдалеке, грудой дюралюминиевого лома, лежали
поперек полосы останки военного самолета.
А с противоположной стороны поля приближался, набирая скорость, краса и
гордость отечественного тяжелого машиностроения, трактор Кировец К-700.
Молодой березняк нещадно хлестал по радиатору, трактор подминал его, не
замечая, наматывал с хрустом на полуоси, вырывая с корнем тонкие стволы.
— А хули на дороге стоять, — приговаривал Пашка, глядя на очередной
комель, описывающий в воздухе стремительную спираль.
Он допил спирт и выкинул флягу в окно. По ровной полосе машина шла, как
по асфальту, стрелка спидометра прошла восемьдесят.
— А сто даешь! — бормотал Пашка, глядя на стремительно приближающуюся
кромку поля, на замерших недвижно очкариков. Только учетчица бабка Настасья
орала что-то, размахивая блокнотом. До остова СУ-27 оставалось метров сто.
Если тормозить, то сейчас.
Пашка глянул на перегораживающую путь крылатую машину.
Поднял глаза на открывающуюся в проеме деревьев бескрайнюю пойму реки
под низким свинцовым небом.
Прищурился еще сильнее.
— А хули на дороге стоять, — повторил он и вдавил педаль газа в пол.
За полторы секунды до удара из-за фюзеляжа ошарашенно выскочил среднего
размера медведь и пошел по межам кавалерийским галопом. На скорости
девяносто три километра в час Кировец подмял под себя правую плоскость
истребителя СУ-27.
— Ложи-и-и-и-с-сь!!! — заорал дурным голосом Геннадий Алексеевич
Ложакин и, прыгнув рыбкой через пленочный рулон, упал вниз лицом в
полноводную межу.
"Зачем ложиться-то", - подумал Митя, - "бежать надо, а не ложиться".
Как во сне, завороженно глядел он на трактор, неторопливо взмывающий в
воздух в ореоле дюралюминиевых обломков. Огромные ребристые колеса месили
воздух, корму начало слегка заносить влево.
85.
Выпускник 1-го Московского медицинского института имени И.М.Сеченова,
космонавт-исследователь Герман Семенович Арзамазов закончил съемки земной
поверхности с помощью фотоаппарата КФА-1000 с борта космической станции
"Мир". Проходя на высоте 397 километров над территорией третьего
Воронежского леспромхоза, станция входила в ночь.
Герман Семенович оторвал глаза от окуляров, перевел взгляд на медленно
удаляющийся грузовой корабль "Прорыв-41М" и облегченно вздохнул. Судьба
грузовика, одного из новейших беспилотных кораблей, оборудованного
солнечными батареями, ОДУ и дополнительной системой балансировки грузов
"Центр", с самого начала складывалась неблагополучно...
Еще во время старта с космодрома "Бойконур" из-за неготовности
помещения монтажно-испытательного корпуса (превышение допустимых норм по
пыли) на полигоне произошел пожар на технической позиции. Сгорели две
пультовые и множество кабелей. За несколько секунд до команды "Контакт
подъема" из-за неустойчивого приема телеметрической информации (отказ
основного передатчика) главный конструктор НПО "Энергия" В.П. Бугорков выдал
запрет на запуск. При несостоявшемся запуске, учитывая сильный ветер при
высокой температуре пожара, специалисты направили все усилия на скорейшую
наладку термостатирования головного блока, чтобы сохранить
работоспособность. Повторный запуск корабля "Прорыв-41М" прошел успешно,
несмотря на серьезные проблемы с запуском корабля, вызванных выходом из
строя восьмидесяти процентов наземного оборудования.
В процессе дальней ориентации "Прорыва" произошли аварийные выключения
системы управления движением "Мира" и торможение гиродинов. ЦУП оперативно
выдал рекомендации экипажу, и за день-два эти проблемы удалось разрешить.
При первой попытке стыковки корабля "Прорыв-41М" из-за поломки антенны
"Курс" на модуле "Квант-2" в процессе сближения грузовой корабль пролетел
мимо станции по опасной траектории. В первые год...
