Арсен Ревазов. Одиночество-12
страница №7
...лу камеры за простынейспециальными тряпками отгораживается плотина, кипятильником в ведре
нагревается вода, а дальше - тазики и вперед), помогли постираться (за это
отвечают специально обученные люди низкого ранга) и определили вполне
достойное место на шконках. Второй этаж, недалеко от Смотрящего. И что самое
главное - не сменное. То есть мое личное. Знающие люди сказали,что для
первой ходки - лучше не бывает.
В конце дня, в окружении незатихающего гула и возгласов, ворочаясь на
влажном матрасе, и давя ползающих по чистому телу клопов, я понял, что раз
117 человек смогли разместиться на весьма долгий и часто неопределенный срок
на площади не больше 60 кв. метров, значит, Лиля права. Жизнь существует в
разных формах.
Особенно забавно, что некоторые из них расположены в ста метрах от
обычной жизни. Где ходят трамваи, работают, пьют, отдыхают и трахаются
простые москвичи. Собственно, в километре от того места, где я родился и
вырос.
"...В этой зоне барин крутой, сам торчит на шмонах. Кумовья абвера
просто волчары. Один старлей хотел Витька ссучить, за это западло фаловал
его в придурки в плеху, шнырем или тушилой. Витек по третьей ходке все еще
ходит в пацанах, но он золотой пацан и быть ему в авторитете на следующем
сходняке."
"В живодерке шамовка в норме, мандра и рассыпуха завсегда в гараже. Как
заварганим грузинским веником! Имеем и дурь женатую, и косячок. Санитары
дыбают на цырлах перед главным и другими коновалами, чтобы не шуранули на
биржу..."
Я слушал феню и удивлялся, что я почти все понимаю. Правда, в рамках
контекста. Как же криминализировалось современное русское языковое сознание,
если мне, человеку, который еще недавно далек от преступного мира, настолько
понятна феня. Она же - блатная музыка. Она же - рыбий язык. Она же - стук по
блату!
- Задержанный Мезенин!
- Я!
- Выдергивайся...
- Как, гражданин начальник?
- Слегка.
За 8 неполных дней в СИЗО я выяснил, что вызывают из камеры "слегка"
(следователь, адвокат, свидание - все внутри тюрьмы), "по сезону" (суд,
РУВД, следственный эксперимент, в общем, поездка), "с вещами" (другая хата,
другая зона, свобода)
- Руки за спину, лицом к стене!
(Это - не унижение, это - формальность. Дальше легкое движение рук над
телом, имитирующее обыск: зачем вертухаю лишние вши и клопы?)
- Руки за спиной. На два шага впереди шагом марш!
Наручники не одели. Хороший признак. Опять какие-то километры еле
освещенных коридоров. Лестницы, камеры, решетчатые двери. По дороге
встречаются тележки с баландой, другие подконвойные в вертухаями, какую-то
хату в полном составе ведут ведут мыться - они громко и радостно топают, а
мы ждем, пока колонна пройдет - словом, тюрьма живет своей жизнью. А я
удовольствием оглядываюсь по сторонам, набирался свежего (ну, относительно
свежего) воздуха и свежих впечатлений.
- Куда идем-то, гражданин начальник?
- За кудыкину гору. Пришли. Стой!
Щелкает дверь. Я захожу в камеру. Маленькую, пустую (только рукомойник
и одна шконка), довольно чистую.
- За что мне одиночку, начальник?
Дверь захлопнулась без ответа. Я присел на нары.
К этому времени я почувствовал, что начинаю привыкать к тюрьме. Даже
атмосфера, наэлектризованная жарой и сотней сложных изломанных душ,
перестала восприниматься мной как взрывоопасная.
Меня угнетало два обстоятельства: полное отсутствие известий с воли и
вынужденное безделье. Опытные люди объяснили мне, что на допросы здесь
вызывают редко, особенно в случае простых дел, а свиданий чаще чем раз в
месяц не дают. Впрочем, это не объясняло отсутствие передач. И отсутствие
адвоката.
С бездельем я боролся как все - общался, играл в шахматы, нарды и
пытался читать - камерная библиотека предлагала достойный выбор - от Акунина
до Якобсона. Меня только удивило бесчисленное количество разных гадательных
пособий - сонники, руководства по хиромантии, гадание на картах.
Оказалось, что заключенные - народ суеверный - но при этом предсказаний
требуют конкретных - когда будет суд, какой срок впаяют, на какой зоне
валандаться ипр. Особенной популярностью пользуется трактовка снов. Спят в
тюрьме много. Сны видят яркие. Меня, как человека образованного, несколько
раз спросили, что означают те или иные сны, но я, убедившись, что
расплывчатые ответы не принимаются, а за конкретный базар потом придется
отвечать, тактично уклонялся от ответа.
Тем не менее, окончательное имя я получил "Пророк". Не погоняло,
которое выдавалось только блатным, а просто кличку. Это случилось на второй
день после растолкования какого-то фрейдистского сна Поддержки с кровавыми
огурцами, которые ему приходилось чистить тупым перочинным ножиком.
Первая, не приставшая ко мне кликуха, была Музыкант. Еще во время
изначальной беседы со Смотрящим я на вопрос, какие имею таланты, не подумав,
указал на гитару. Я сыграл как умел несколько рок-композиций, отказался петь
Круга и Шафутинского, сославшись на незнание слов и музыки. На вопрос, какие
же песни знаю, сказал, что только иностранные. Спел Love Street (одна из
немногих песен Doors, которые можно петь, не имея нормального голоса).
Послушав забойный ритм
She lives on love street
Lingers long on love street
She has a house and garden
I would like to see what happens
народ немного повеселел, но я тут же был ревниво уличен Фонарем,
главным гитаристом камеры, в непатриотизме. Тогда я спел Баньку Высоцкого,
после чего передал Фонарю гитару, не желая создавать конфликты, и пошел
разговаривать с руководством дальше.
Фонарь продолжил выдавать камере современный блатной репертуар. К
сожалению, за несколько дней я убедился, что настоящая тюремная лирика
исчезла, по крайней мере в этой камере. Настоящих тюремных песен типа "Гоп
со смыком это буду я", или "Постой, паровоз" или на худой конец "Мурку" я не
услышал ни разу и понял, что сегодняшняя тюремная музыка пишется в студиях,
а не в камерах. Когда меня переименовали из Музыканта в Пророка, Фонарь
заметно повеселел.
Я осматривался по сторонам и пытался понять, зачем меня привели в новую
камеру, и что будет со мной дальше. Было очевидно, что в одиночке я лишался
сигарет (в моей пачке оставались всего три штуки), водки, нормальной
(относительно) еды, книг, общения, моральной поддержки. С другой стороны при
переводе из камеры в камеру следует команда "с вещами". Если, конечно тебя
переводят не в карцер. Но на карцер камера не тянула чистотой. И по слухам
там на день шконка поднималась. Так что надо было по 16 часов или стоять или
сидеть на цементом полу, покрытом 5 сантиметровым слоем воды. Нет, это явно
не карцер. Здесь сухо.
Лязгнула дверь.
- 30 минут. Будут проблемы - стучите!
В камеру вошла Финдиректрисса. Она была в строгой белой блузке, черном
обтягивающем пиджаке и черной юбке чуть выше колена. Ее костюм чуть-чуть
напоминал женскую нацистскую форму. Он явно шел к ее светлым волосам. Я
привстал от удивления. Дверь захлопнулась и железный засов крепко лязгнул.
- Ну, здравствуй, зек!
- Здравствуй, Оля. Нет больше зеков. ЗеКа - это заключенный
каналоармеец. А теперь каналы все выкопаны и я - арестованный. Но не
осУжденный. Я, как блатные, сделал ради прикола ударение на "У". А тебя
Матвей вместо себя прислал?
- Долгая история. Матвей в больнице. Расскажи лучше, как ты?
- Я - лучше всех. Курорт. Горный воздух. Прекрасная компания. Отличный
сервис!
- Выглядишь ты именно так. Я думала ты вшами зарос. Опустился.
- Просто так в правильной хате никого не опускают. Я скорешился с
братвой. Оказался нужен обществу. Рассказываю им истории, разгадываю сны.
Растолковываю объебон. Обсуждаю деляги. За это моюсь раз в день. Мне даже
стирают. И неплохо кормят. В какой больнице Матвей?
- Что такое объебон и деляга?
О Матвее Оля говорить явно не хотела. Она уселась на нары, и немедленно
поднялась. На колготках появился зацеп. Пока она раздумывала что же с ним
делать, на ее колено с потолка упала капля. Она подняла голову. Я начал
понимать находит Мотя находит в ней возбуждающего. У нее было полное
пренебрежение к собственной сексуальности про которую она уж, конечно, знала
все. Она не ставила ее напоказ. Она ее не стеснялась. Она, тем более, ее не
скрывала. Она просто не замечала ее. И в этом не было ни капли фальши.
Наоборот. Или я ничего не понимаю в женщинах.
Да... видит Бог, возбудить такую женщину был вызов не из простых. И не
многие бы него решились. Я вообще не знаю, кто бы решился кроме
отмороженного Матвея. У меня, правда, промелькнула мысль, что странно
приходить в тюрьму в нацистской форме но, судя по всему, Оля так одевалась
на работу всегда, а меня посетила в перерыве между бизнес-встречами. С
трудом отрывая взгляд от ее, может быть, чуть пухлых но очень
соблазнительных ножек, я чуть помедлив перевел дыхание и ответил.
- Объебон - обвинительное заключение. Деляга - уголовное дело.
Образование у моих сокамерников неполное среднее. Интеллект примерно такой
же. И шутки типа "знаешь за что Пушкина убили?" - "за что?" - "стакан
задерживал".
- Не смешно.
Оля подстелила одеяло и села рядом со мной на нары.
- О чем и речь. По шуткам можно судить об интеллектуальном и
нравственном состоянии тусовки, в которую ты только что попал.
- Матвей в Белых Столбах. У него поехала крыша.
- Надеюсь, что это шутка?!
- У меня веселый голос?
Какой у Финдиректриссы был нормальный голос я знал плохо, потому что
говорила она редко. Этот был какой-то испытывающий. Как голос человека,
который хочет тебя проверить, но при этом сам не чувствует себя уверенно.
Веселым его, в любом случае, назвать было нельзя.
- У тебя отличный голос. И если ты используешь его для рассказа о
Матвее, я буду тебе крайне признателен.
- Да пожалуйста! Матвей поговорив с тобой, вызвал меня. Когда я
приехала, он метался по квартире - собирал тебе вещи. Рассказал мне в двух
словах про ваши приключения. Я мало что поняла. Потом понесся в РУВД. Я
поехала с ним. Оттуда нас послали. Для тебя ничего не взяли, сказали, что
тебя уже перевезли, а куда - неизвестно. Сказали звонить в понедельник в
прокуратуру.
- Врали, суки! Я там три дня сидел.
- Значит врали. Я решила встретиться с одним человеком, который мог бы
тебе помочь. Но Мотю взять с собой не могла, потому что этот человек... ну в
общем не могла.
- Потому что этот человек за тобой ухаживает?
- Да. Что-то в этом роде. Матвей пришел в бешенство, обматерил меня,
бросился в свой Рейндж-Ровер, дал по газам и умчался. Я стала звонить ему
часа через два. Ни домашний ни мобильный не отвечали. Итак до ночи. Ночью я
позвонила в милицию, потом в больницы, потом в справочную о несчастных
случаях. Выяснила в конце-концов, что он вытрезвителе. Нажрался где-то в
баре. Потом разбил машину вдребезги. Срубил рекламный щит. Слава Богу, без
жертв. Когда я приехала в вытрезвитель - у него уже была белая горячка в
разгаре. Он орал, что что его разговоры прослушивают, мысли читают, что
вокруг его шеи обвились двухголовые змеи и ему скоро отрежут голову.
- А знаешь, это все правда!
Финдиректрисса подозрительно на меня посмотрела и продолжила:
- Менты к тому времени уже вызвали психиатрическую неотложку. Ему
вкололи что-то и повезли. Я поехала с ним. Врачи не поверили в двухголовых
змей и поставили диагноз "Белая Горячка". Деменция трименс. С параноидальным
синдромом.
- Delirium tremens.
- Да. Неважно. Его положили. Я дала врачам денег. Чтоб ухаживали
по-человечески. Вот и все.
- Нет не все. Как он сейчас?
- Говорят, что лучше. Спит по двадцать часов. Но когда проснется, то
плачет. Утверждает, что он во всем виноват, потому что ушел из казино и
оставил тебя одного.
- Говорят? Ты что там не была?!
- Была позавчера. Меня не пустили. Его даже Антон не видел.
- Антона куда-то не пустили? С ума сойти. Подожди, но он же в Америке?
Он прилетал на выходные, когда услышал, что с вами случилось. Прилетел
в субботу вечером, а в понедельник улетел. Я с ним встречалась. Он передал
тебе записку.
- Так что же ты молчишь?
- Ты же меня про Матвея расспросами замучил.
- Я взял конверт и развернул. 300 долларов купюрами по 10. Очень умно.
Спасибо. Я рассовал их по карманам и ботинкам. Потом взял записку. Почерк
Антона. Крупный, круглый, очень плохо читаемый.
"Держись! Ничего не признавай. Я делаю все, что могу. Матвей
поправляется. Передай мне с Олей записку. Твой Антон".
- Хорошо. Я все понял. А как ты сюда попала?
- У меня есть связи.
- Тот самый человек, к которому ты не хотела брать Матвея, отчего он
запил, разбил машину и получил белую горячку?
- Тот самый человек. Надеюсь моей вины в том, что случилось нет.
Я задумался. Как люди не любят оказываться виноватыми в том, в чем их
даже никто не собирается подозревать!
- Тюремная философия, Оля, не подразумевает наличие собственной вины,
как этической категории. В этом смысл тюремной жизни. Иначе можно и до
чистосердечного раскаяния дойти, а это здесь не принято.
- Иосиф, как начинающий тюремный философ, может, ты знаешь, в чем смысл
жизни на воле?
- Хм..., в тюрьме не принято отвечать однозначно.
Она усмехнулась. Так усмехались мои одноклассники, когда я не мог
правильно ответить на какой-нибудь их дурацкий вопрос. Типа "не жужжит и в
жопу не лезет". Я, не обратив внимание на усмешку, продолжал.
- Но я могу сформулировать ответы на вопрос о смысле жизни в виде
экзаменационного теста. А ты сможешь выбрать полюбившийся тебе ответ.
- Давай, - она с интересом посмотрела на меня.
- Вариант А.Человек, как и все живое, существо биологическое. Поэтому
смысл его жизни - оставить по себе плодовитое потомство. То есть много
сильных, умных и красивых детей. И этим обеспечить бессмертие и процветание
своих генов.
Вариант B.Человек, в отличии от всего живого, - существо социальное.
Поэтому смысл его жизни - изменить жизнь к лучшему. Выиграть войну с врагом
человеческого рода. Уничтожить болезни. Придумать новый источник энергии. И
этим обеспечить бессмертие и процветание человечества.
Вариант C.Человек - существо, созданное Богом по Его образу и подобию.
Он должен придумывать, рисовать, писать, лепить, строить, изобретать.
Создавать что-то новое, конкурируя с Творцом (причем, с точки зрения евреев,
лучше делать это не по субботам). И творчеством обеспечить бессмертие и
процветание собственного имени.
Вариант D.Вопрос поставлен некорректно.
- Ну хорошо. Допустим. А к какому ответу склоняешься лично ты?
- Я, лично, склоняюсь к вопросу.
- Ты, похоже, атеист.
- С чего ты взяла?
- Потому что о служении Богу и выполнении заповедей с попаданием в рай
в качестве призовой игры ты так и не упомянул. Вариант E.
- Да? (Мне стало стыдно). Ну забыл... Что же ты хочешь? - Сложный
вопрос. Экзистенциальный.
Мне стало обидно, что отпущенные тридцать минут скоро истекут, а я веду
бессмысленные разговоры о смысле жизни. Похоже, Оля решила, что я пытаюсь
произвести на нее впечатление. Она смотрела мне в глаза и внимательно
слушала. Я понял, что пора заканчивать.
- Ты не знаешь, как там Маша и мама?
- Антон говорил, что они носятся по адвокатам, которые уже слупили с
них порядком денег. Эффекта, как видишь, нет.
Мне не понравилось слово "носятся". Когда Маша бралась за дело, можно
было быть абсолютно спокойным. Лучше чем она сделать его никто не мог. Тем
не менее, эффекта действительно не было. Пока.
- Ты, кстати, не знаешь, почему ко мне не пускают адвокатов?
- Твоему делу присвоен статус ОК. Что означает особый контроль.
Интересно, чем это ты его заслужил?
Мне, в свою очередь, стало интересно, не за ответом ли на этот вопрос
пришла Оля?
- Двухголовыми змеями и отрезанными головами. Но не в камере же об этом
рассказывать.
Она спокойно восприняла отказ.
- А почему ты не спросишь, зачем я здесь?
Я решил, что самое время прикинуться полным идиотом. Потому что иначе,
как писал журнал Юность во времена моей молодости, может случиться
непоправимое.
- Да вообще-то я думал, что ты пришла навестить меня. Передать передачу
и записку. А почему ты здесь, Оля?
- Потому что я хочу, чтобы ты оказался на свободе.
- А зачем тебе моя свобода?
- Потому что потом я хочу тебя ее лишить.
Это был ход конем в глаз. Но я решил все-таки уточнить.
- Ты хочешь замуж? За меня? И предлагаешь мне сменить одну несвободу на
другую?!!
- Если бы все было так просто. Но ты мне нравишься.
Это было сказано так непринужденно! Как будто она все уже давно решила,
но понимает, что для меня это новость и готова терпеливо мне все объяснить.
Мм... Кажется, все таки Оля пользовалась своей сексуальностью.
- У меня есть Маша. У тебя есть Мотя...
- Никого ни у кого нет.
- Оля, но Мотя... ты с ним э... (я пытался подобрать приличное, но не
антихудожественное слово) занимаешься любовью?
- Ну если это можно так назвать. И что?
Она немного ехидно улыбнулась. Я знал, что так назвать это нельзя. Но
было очевидно: для того, чтобы возбуждать, даже сводить с ума, двигаться в
постели Оле было не обязательно.
- Мотя тебя любит. Мотя хочет твоей любви. И я...
- Да. Он даже рассказал мне про твои советы. Они универсальны. Но не
полноценны. Потому что не отвечают на вопрос "а что дальше". Мотя откажется
от меня, как только меня получит. И он это знает. И я это знаю. И он знает,
что я это знаю.
- Пусть сначала получит, а потом откажется. Что ты хочешь от меня? А
может (мне пришла в голову дикая мысль), а может, ты оттуда? Калипсол.
Дейр-Эль-Бахри. Одиночество. 222461215?
- А может, у тебя тоже белая горячка? Я не предлагаю тебе сделку по
смене несвобод. Ты мне нравишься. Я буду тебе помогать. Бескорыстно. Не
прося ничего взамен. Даже, чтобы ты со мной занялся любовью. Я уже давно
заметил, люди приписывают мне избыточную практичность.
Я вдруг услышал в ее голосе усталость. Это был первое проявление хоть
чего-то человеческого. Но если так пойдет дальше...
Я посмотрел на нары. Это, конечно, будет номер. Представляю, как будет
смотреть на меня вся камера. Если кто-нибудь поверит. В тюрьме про баб врут
страшно. Только в нашей камере как минимум 15 человек успели рассказать,
каких именно звезд шоу-бизнеса они лично трахали и почем (деньги, кольца,
автомобили, дома, яхты). Особенно меня прикалывало, что все безоговорочно
верят. Или делают вид. Когда чья-нибудь телка появляется по ящику - то по
камере идет общий крик "Вован! Иди сюда! Твоя пизда поет!".
Настоящий секс с петухами - происходит обычно ночью, тихо. Петухов
поставляет мамка - старший петух в камере. И за них надо платить. Деньгами,
чаем или сигаретами.
- Ты, Оля, любишь экзотику?
Я почему-то тоже почувствовал себя усталым. И понял, что мой голос
звучит фальшиво и неуместно.
- Я же сказала. Я не собираюсь тут с тобой заниматься сексом. Тем
более, полчаса прошли. Сейчас за мной придут. Я хочу тебе помочь. И все.
Я вспомнил астрологическую фразу Матвея из рассказов об Оле: "любовь -
не очень-то змеиное дело" и решил, что пора писать записку Антону. Оля дала
мне бумагу и ручку.
Я написал, что держусь, благодарю его и чтоб он меня вытаскивал.
Попросил передать всем-всем-всем, что у меня все - ОК. Всех-всех подчеркнул.
Антон догадается.
В ту секунду, когда она убирала записку в сумочку, в дверь дважды
стукнули, а еще секунд через двадцать она открылась. Вертухай смотрел на
меня восхищенными глазами. Он явно мне завидовал. Мне показалось, что на его
потном лбу даже прыщи разбухли. Я усмехнулся. Знал бы он, каким сексом мы
тут занимались.
- Да, спросил я напоследок, - а ты не знаешь что там с Крысой? Это моя
подчиненная. Матвей должен был взять у нее денег.
- Знаю. Матвей ей не успел позвонить. А Антон с ней говорил. Она
послала его и сказала, что не понимает, о каких деньгах вообще идет речь.
Кажется, она тебя кидает. Там много денег?
- Тысяч двадцать. Но не в деньгах дело. Это же моя работа. Мое
агентство. Я в тюрьме. А она - ...
- Освободись сначала. Потом разберешься. Ладно. Я пошла. Будь здоров.
Не кашляй. А тут у вас туберкулез.
- Да. У нас тут тех, кто кашляет, - сама понимаешь... Пока, Оля!
Спасибо за все.
Она кивнула и вышла, не оглядываясь.
Вскоре за мной пришел другой вертухай и повел меня в камеру. У меня
было ощущение, что я иду домой. Домой! Я читал, что у заложников ближе к
освобождению или сразу после него возникает чувство глубокой любви к тем,
кто их захватил. Кажется, это называется "стокгольмский синдром". Что-то в
этом духе происходило и у меня, если я стал считать камеру СИЗО на 117
человек домом за неделю. Я вернулся камеру, молча отстегнул 10% денег в
общаг, получив одобрительный взгляд Смотрящего, и лег на шконку. Видя, что я
не в духе, меня оставили в покое, хотя обычно вернувшихся заваливали
вопросами.
Конец тринадцатой главы
Глава 14
Один из углов камеры оживился. Фонарь, долговязый приблатненный,
показывал фокусы с колодой, которая воздушным веером переходила из одной
руки в другую, затем извиваясь змеей уходила в сторону, а потом, поменяв
неуловимо движение на обратное возвращалась. Я лежал и лениво наблюдал за
процессом. Фонарь уловил мой взгляд и волнистыми движениями парусника,
идущего галсами по узкому проливу подплыл ко мне.
- Пророк, предскажи! Вкатишь мне в буру или нет?
- Вкачу, если стану играть. Но не вкачу, потому что не стану.
- А если без кляуз?
- Я не играю в буру!
- А во что играешь?
- Вообще не играю!
- Пророк, зачем пургу гонишь! Ты же бухтел, что тебя после казино
замели. Что же ты с беспонтовыми фраерами бился, а с нами тебе западло? А
прописку тебе, кстати, оформили?
Я похолодел. Мое сердце опустилось сильно ниже диафрагмы. Прописки, -
этого рудимента, первобытно-общинных инициаций я боялся страшно.
Необходимость прыгать с третьей шконки на расставленные шахматные фигуры,
чтоб доказать собственную смелость или колоть себе глаз со всей силы, в
надежде, что кто-то успеет подставить книжку - меня категорически не
устраивала. Но еще на сборке мне сказали, что после тридцати - не
прописывают. Я успокоился. Когда прошли первые дни, я забыл и думать о
прописке. Теперь Фонарь поднял эту тему. Я с надеждой посмотрел на Танк.
Сейчас все было в его власти. Танк, подумав вмешался.
- Ты, Фонарь, что, не рубишь фишку? Зачем наезжаешь? После тридцати
прописка не катит. А ты, Пророк, уважь Фонаря. Раз вытолкнулся - покатай
немного. Не на три косточки играете.
Мне стало ясно, что я попал. Официальную прописку по понятиям мне
сделать было нельзя, но отказаться играть в карты, после такой находки с
казино Фонаря и вынесенного решения Танка было невозможно. Отмазки, как в
анекдоте про крысу не было. Единственный способ опротестовать слова Танка -
это писать маляву Смотрящему по СИЗО. Что значит, во-первых, резко испортить
с Танком отношения, во-вторых, получить с высокой вероятностью отказ от
вышестоящей инстанции. Получалось как с леденцами Чупа-Чупс, спонсорами
российской сборной по футболу.
"Отсосем и там, и здесь."
Я понял, что надо срочно привлечь внимание правильных мужиков и блатных
(прежде всего Смотрящего с Поддержкой ) к игре и добиться максимально
честных для меня условий. Мне уже было известно, что обыграть фраера в карты
- это заслуга для рвущегося к власти приблатненного. А Фонарь очень старался
выслужиться и изменить свой статус на блатного. Это означало, что он будет
делать все в рамках понятий, чтоб меня сделать. И болеть блатные будут за
него. Потому что он, в общем, свой. А я, в общем, чужой.
Раздумывая над всем этим в том молниеносном темпе, который был задан
Фонарем, я в первый раз проклял свою привычку ходить в казино. Было понятно,
что если я отделаюсь 300 долларами, полученными от Антона, и на этом закончу
игру, то мне надо благодарить судьбу и Бога в тех словах и действиях,
которыми я за всю жизнь не пользовался.
Потому что, судя по нездоровому блеску в глазах Фонаря, я понимал, что
он готовит серьезный спектакль. Народ почуяв, то же, что и я, начал
подтягиваться. Дикая скука заставляет выдумывать дикие развлечения. Нас
постепенно стали обступать. Фонарь предложил пересесть за дубок (обеденный
стол) и нарочито попытался отогнать зрителей, хотя видно было, что внимание
это ему весьма приятно.
Мое настроение не внушало мне никакого доверия. Я чувствовал, что хочу
проиграть поскорее и отделаться малой кровью, но понимал, что малодушничаю и
что пора менять концепцию.
Потому что уже - все. Слишком много напряжения, глаз и эмоций
вовлеклось в нашу, еще не начавшуюся игру. Я посмотрел на Фонаря. Он
сосредоточенно мешал карты.
Наконец, мне пришла в голову первая разумная мысль. Мне нужен был
консультант. Он же секундант. Лучше, чтобы это был не блатной. Блатной будет
вынужден отстаивать честь фонаревского мундира. Но при этом мне нужен был
человек, хорошо знающий правила и пользующийся у камерной братвы
авторитетом. Я решил взять инициативу.
- Пацаны, - сказал я. Я здесь без году неделя. Правила знаю плохо. Но
живу по понятиям. Мне нужна ваша помощь. Кто готов честно без кидалова
помочь?
- Прарок - залатой пацан. Я ему памогу.
Я посмотрел на говорящего. Кличка Коба. Плотный. Рыжеватый. Лицо в
оспинах. Глубокие карие глаза. Одет в новый тренировочный костюм, хотя жара
такая, что все ходят в трусах. Вчера рассказал мне, что он сын грузинского
вора в законе. Мы обменялись с ним адресами, по которым надо сообщить, если
с нами что-то случится. Я дал адрес мамы и Маши.
Вроде, Коба нормальный мужик. Пусть молодой. Но его отец мог многому
научить. Хотя воры редко живут со своими сыновьями. Жить с семьей - это не
по понятиям. Ладно. Если не будет тормозить - может, и отобьюсь. Лучшего все
равно нет.
- Спасибо, Коба! Расскажи, я могу выбирать игру?
Коба сел рядом со мной.
- Это как ви дагавиритес.
- Договариваемся. Я каждый раз выбираю игру сам. Какую захочу.
- Не катит, - сказал зло Фонарь, не ожидая сопротивления с моей
стороны. Ты мне свой бридж объявишь. И мы будем полдня фишки метать.
- А ты мне сику или деберц. Будешь меня полдня учить.
- Давай так забьемся: раз ты, раз я. Ставку включаем по очереди. Один
объявляет ставку, другой игру. Но чтоб без приколов - если пять пацанов эту
игру знают - играем. Если нет - ты попал. Очко переходит в зрительный зал.
Камера взорвалась хохотом. Надо было обязательно отшутиться в ответ. Я
примерно уловил стилистику местного юмора.
- Вот с твоего очка, Фонарь, и начнем. С двадцати одного.
Моей шутки смеялись больше и громче. Кто даже захлопал. Я вообще к
своим сильным сторонам всегда относил умение издеваться над людьми. Из-за
этого в школе у меня было много проблем.
В тюрьме я вел себя предельно осторожно, потому что как в любом
закрытом табуированном обществе, отношение к словам здесь предельно
серьезное. Но сейчас надо было отбиваться.
- За мое очко ты еще ответишь, сказал покрасневший Фонарь. Но очко, так
очко. Моя ставка - пятьдесят баксов. И я банкую.
- Коба, кто должен банковать?
- Сбросьте да туза. И пуст предъявит бабки!
- Не вопрос. Разбей, командир.
Фонарь бросил мне бумажку в пятьдесят долларов, которая была очень
похожа на нарисованную. В камерной полутьме понять это было невозможно. Я
решил не нагнетать обстановку и разменял ее молча. Фонарь сдал до туза (туз
выпал мне) и игра началась.
Первую игру я выиграл. Вторую тоже. Третью тоже, хотя Фонарь заставил
меня играть в сику, правила которой я знал едва-едва. Потом я заказал покер
и проиграл по собственной дури. Потом мы сыграли два круга в буру. Я опять
выиграл. У меня было уже не меньше 500 долларов. Правда, мне все больше и
больше казалось, что нарисованных. Фонарь раскраснелся и говорил обиженным
голосом, что он играет без кляуз, что фишка не прет и что я его делаю. Как
честный человек может делать карточного шулера, жонглирующего колодой, я не
знал. Поэтому решил сделать паузу.
- Фонарь, сказал я. Давай договоримся! В долг я играть с тобой не буду.
И ты со мной не будешь.
- Ты че, хезишь, я за базар не отвечу?! И он резко приподнялся над
табуреткой.
- Нет, - немного испугался я. Ответишь, конечно...
Я запнулся. Никогда не поймешь, каким словом кого в тюрьме можно
обидеть. Особенно, когда человек сам хочет обидеться и ищет повода. Но я не
готов был верить в долг, исключительно потому, что хотел закончить игру
поскорее. Кроме того, я отлично помнил сцену игры в трехкарточный покер в
одном из моих любимых фильмов "Карты, деньги, два ствола". Главное, я
помнил, чем она кончилась.
Только у меня четырех друзей и папы Стинга - не было. Я очень боялся,
что меня заставят играть в долг. В том, что Фонарь сейчас поддается, чтобы
увеличить ставки у меня не было и тени сомнения. Его расстроенный голос был
фальшив, а один раз он, играя в буру, якобы по ошибке, снес козырную
десятку. Для шулера такого класса - ошибка недопустимая. Очевидно, не сделай
он этого, партию выиграл бы он.
Но для Фонаря время косить под бешеного психа еще не пришло, поэтому он
примирительно сказал:
- Мы с тобой правильные пацаны. Я тебе верю, ты мне веришь.
Коба (да и все вокруг) поняли, чего я опасаюсь. Похоже я добился их
некоторого уважения благодаря тому, что у меня не загорелись глаза от
выигрыша, и я продолжал сечь фишку. Чтобы укрепить свой рейтинг я решил
сделать ход конем.
- А пока часть выигрыша я хочу внести в общак. А то мало ли - кончатся
бабки, а пацанам грев-то нужен.
С этими словами я сгреб четыре пятидесятидолларовых бумажки
(фонаревских, естественно) и передал их Рулевому (кассиру общака). Я
надеялся, что это мина замедленного действия. За фальшивые доллары в общаке
Фонарь мог очень серьезно ответить. Фонарь тут же понял в чем дело.
- Захарчеванного чувака строишь?
Он даже не собирался скрывать бешенство.
- Отвали, Фонарь! Когда правильные мужики зону портили?
Неожиданно мне на помощь пришел Смотрящий-Танк. Настроение в камере
постепенно сменялось в мою пользу. Я не сильно радовался, понимая, что с
дикой иезуитской логикой тюрьмы фальшивые деньги могут повесить и на меня -
ведь вложил их в общак я, а не Фонарь, но тут шанс на отмазку был большой,
для такого дела можно было и жаловаться по инстанции.
Фонарь притих, не ожидая наезда своего. Только что он на глазах у всех
собирался раздоить быка. Доставить пацанам удовольствие, а себе славу. А тут
бык берет и так формирует общественное мнение (знал бы Фонарь, что такое PR
и где я работаю), что к нему не придерешься. Я решил ковать железо пока
горячо.
- Пацаны, начал я. Скажите свое слово. У меня других бабок кроме этих
нет. Поэтому я в долг Фонарю верю. Отыграться ему по всем понятиям дам. Но
сам в долги влезать - не хочу. Не могу ответить.
- Слущай, нэ бэспокойся. Никто тэбя в долг играт нэ заставит. Всэ
видят, что он тэбе фору дает. И харашо. А ти играй. Играй сэбе.
Мы продолжили игру. Фонарь взял себя в руки. Играл больше без ахов,
вздохов и не пытался вызвать сочувствия. Когда у него кончились деньги, я
так же молча отнес еще 200 баксов в Рулевому.
- Все? - спросил я, с тайной надеждой на положительный ответ.
- Нет, сказал хитро и злобно Фонарь. Отыгрываться буду.
- В долг? - добрым голосом спросил я.
- Нет! В долг мне после твоего базара биться западло. Камень поставлю.
Звездочку.
С этими словами он вытащил блестящий камешек и положил его на дубок.
Среди зеков пронесся шепот.
- Коба, сказал я. Посмотри на него, пожалуйста. А то я в этих делах не
рублю.
Коба взял камень, понес его к свету, долго крутил, потом вернулся и
пожал плечами.
- Нэ знаю. Па виду - звэзда. А так - нэ знаю.
Обстановка накалялась. Коба положил камень на стол. Фонарь молча взял
его, затем сгреб пустую водочную бутылку, обвел камнем вокруг горлышка и с
чпокающим звукам отделил горлышко от бутылки. Затем протянул мне вторую
бутылку и камень. Я взял камень в руки, почувствовав холодок в руке и
повторил жест Фонаря. Второе горлышко отделилось с таким же звуком.
- Дорогой камень, - неожиданно подал голос Танк. На много кусков
потянет. Чем ты, Пророк, ответишь?
Я очень плохо разбираюсь в драгоценных камнях. В частности, я что-то
слышал про искусственные алмазы. При этом я понятия не имел, режут они
стекло или нет. Если камень был настоящий - то он стоил много. Очень много.
Я покачал его в руке. Вес определить было невозможно. Размер - с крупную
горошину. Даже в полутьме камеры он был фантастически красив. Я подошел к
свету, чтоб потянуть время. У камня было огромное количество граней. Внутри
светились крошечные вкрапления. Я подумал, что искусственный бриллиант так
тщательно огранивать бы не стали. Тем более вклеивать в него вкрапления. В
свое время я купил Маше в Таиланде сапфир весом в полкарата за 200 долларов.
Этот камень выглядел раз в двадцать больше. И я слышал, что чем больше
размер камня, тем не пропорционально выше его цена. Так что этот камень мог
стоить и пять, и десять, и пятьдесят тысяч долларов. Откуда такая вещь могла
взяться у Фонаря, - спрашивать было бесполезно. Пришла пора принимать
решение. Я вернулся.
- Нечем мне ответить на такую вещь. Если она настоящая. Потому что
баксы, которые мне давал Фонарь, мне не нравятся.
Я поднял несколько бумажек и протянул их желающим посмотреть. Фонарь
напрягся.
- Ты скажи, чем ответишь. С баксами Фонаря мы потом разберемся.
В голосе Смотрящего скользило раздражение от моей попытки отмазаться.
- Вот все, что есть. Больше нечем.
Настал звездный час Фонаря. Он поднялся, выгнул грудь и начал говорить.
Причем не мне, а всей камере.
- Этого мало. Ты пуговичку-то застегнул. Убоярился. А как у тебя кровь
пойдет носом против звездочки? Американку хочу. Жизнь хочу Пророческую. А то
я его спросил, вкачу я ему или нет. А он ошибся. Сказал, что не вкачу.
Плохой Пророк. Беспонтовый.
Мне, уже не в первый раз в СИЗО, вспомнилось "Место встречи изменить
нельзя". "Ты не бойся. Мы тебя не больно убьем. Чик - и ты уже на небесах."
Камера загудела. Часть мужиков осуждала Фонаря. Блатные пожимали
плечами, показывая, что пока все в пределах правил. Фонарь имеет право на
отыгрыш, ставка его хороша. Если мне нечем ответить - это мои проблемы.
Фонарю нужно наращивать авторитет. Это - нормально. Жесткость и
бескомпромиссность, а главное - понятия, в рамках которых ситуация пока
остается, - главные ценности в тюрьме. А не благородство и fair play.
Я ни говоря ни слова посмотрел в сторону Смотрящего. Он сочувственно
склонил голову.
- Фонарь имеет право откусаться. Обе ставки приняты.
Я почувствовал себя преданным. Меня же здесь так тепло приняли.
Обогрели. Поддержали. А сейчас сдают какому-то приблатненному выродку,
шулеру. А ведь он, сука, специально ждал этого момента. Естественно, что
делать карьеру на опустившихся бичах - не круто. А вот на Пророке, человеке,
который за неделю добился уважения братвы - гораздо перспективнее. И пойдут
малявы по зонам - какой у нас завелся крутой Фонарь, как он быка раздоил, а
потом и завалил, и как быть ему за это в скором времени пиковой мастью. Но,
черт возьми, все же все понимают?!
- Коба, - обернулся я. - Это не беспредел?!
Коба цокнул языком и сочувственно поднял обе руки над собой.
- Выбирай игру. И играй. Бог тэбе паможэт. Если захочэт.
Хорошо, - сказал я очень мрачно. Я могу выбрать любую игру, если в нее
играет пять пацанов. Так?
- Так, - сказал Фонарь насмешливо.
- Я выбираю шахматы.
Камера зашелестела.
- Не катит, - быстро сказал Фонарь.
- Почему не катит? - медленно и раздумчиво произнес Смотрящий. Все по
понятиям.
Очевидно, ему не улыбалась мысль быть уличенным в беспределе. Шахматы
катили. В них играли почти все в камере. И играли хорошо. Избыток свободного
времени делал уголовников замечательными шахматистами. Играл в них и сам
Фонарь. Я же последний раз играл в шахматы с компьютером года два назад. А
потом в гневе я их снес. Потому что это была единственная компьютерная игра,
в которую мне не удавалось выиграть у компьютера. Шахматы задачу выжить не
решали, но давали шанс.
- Да мне по барабану, - подумав сказал Фонарь. Я тебя и в шахматы
сделаю.
- Возможно, - сказал я. Но не руками, а головой.
Коба, возбужденный происходящим, принес доску. Очевидно, тюремное
время, описанное Солженицыным и Шаламовым, когда шахматы делались из хлеба,
прошло. Шахматы были обычные, деревянные на обычной деревянной доске. Сцена
получилась потрясающая: мы с Фонарем сидели за дубком друг напротив друга.
Вокруг нас в три яруса нависли со шконок как минимум пятьдесят человек. Для
тех, кому не хватило места, в другом углу камеры была расставлена доска, на
которой должны были дублироваться наши ходы. Смотрящий и Поддержка сидели в
стороне на табуретках рядом с нами. Кто-то притащил вентилятор, потому что
было фантастически душно. Последний раз я играл при зрителях во Дворце
Пионеров лет двадцать назад.
- Кто откроет пасть и чего-нибудь вякнет - будет считаться проигравшим,
- внушительно сказал Поддержка. Люди на свою жизнь играют.
Все уважительно промолчали.
- Почему Фонарь-то играет на жизнь? - шепотом спросил я Кобу,
расставлявшего фигуры.
- Если он праиграет, то ему нэ жит. Расплатиться за рэмарки в общаке он
нэ сможет. А если выиграэт - все равно алмаз атдаст. Танк его так нэ
атпустит. Он жэ видыт, что Фонар шустрит. За твой счет на кривой казе в рай
лэзет.
Почему-то это меня приободрило. Какой-то не христианской радостью.
- Из скольких партий играть будете? - спросил Танк.
- Из одной, - сказал я, зная, что начинаю дела гораздо лучше, чем
заканчиваю.
- Ну, с Богом!
Мне достались черные. Фонарь сыграл e2-e4. Я сыграл e7-e5.
Мы быстро разыграли дебют. К шестому ходу я понял, что атаковать Фонарь
боится. Видно, почуял, сволочь, ставку. Я навязал размен коней и стал
строить атаку на правый фланг. К моему удивлению, Фонарь рокировался
направо. Я, просчитав и не увидев никакого подвоха рокировался на
противоположный фланг, пожертвовал центральной пешкой и за счет этого усилил
атаку справа. Фонарь зачем-то решил меня контратаковать, вместо того, чтобы
побеспокоиться о защите. Еще через ход мой слон устроил совершено тупую
вилку его королю и ладье, съев при этом пешку. В камере зашуршали.
Цыц! - прикрикнул Поддержка.
Партия получилась не красивой. Вероятно, из-за напряжения. У меня было
качество и атака. У Фонаря бледный вид и фиолетовые ноги. Он продолжил свою
контратаку на мой левый фланг, подтянув туда последнюю ладью и ферзя. Я
решил не рисковать, отвел своего ферзя в защиту и постарался навязать обмен.
Ко моему удивлению, Фонарь на обмен согласился.
Я чувствовал себя одноглазым, выигрывающим у Остапа Бендера.
Фонарь продолжал принимать мои обмены и через несколько ходов на доске
почти не осталось фигур. У меня была ладья против его коня и две лишних
пешки.
Я решил, что пора кончать эту партию и двинул левофланговые пешки
вперед. Фонарь попытался защищаться конем. Пешки, двигаясь попарно, коня
отгоняли. Тогда Фонарь бросил на помощь коню короля. Королю было далековато
идти. Я двинул правофланговые пешки, угрожая теперь уже с двух сторон.
Ресурсов защиты у Фонаря не было.
Ситуация стала критической. Я боялся, что у Фонаря сдадут нервы и он
начнет обвинять меня в том, что у меня крапленые фигуры или устроит
какую-нибудь историю. Но Фонарь, очевидно пав духом, механически двигал
своего короля и вскоре у меня появился ферзь. Фонарь сделал вид, что он
этого не заметил. Я тоже сделал вид, что новый ферзь меня не интересует, и
провел еще одного.
Потом я поднял голову и внимательно посмотрел на Фонаря. Фонарь не
отреагировал. Тогда я решил, что издеваться и проводить третьего ферзя я не
буду и через четыре хода поставил Фонарю мат.
Фонарь молча поднялся и пошел к свое шконке. Я чувствовал, что чем
скромнее я буду вести себя сейчас, тем лучше.
- Постой-ка Фонарь, - сказал Танк.
Присутствовать при этой сцене мне, определенно, не хотелось. Эпицентр
внимания сместился к Фонарю и Танку. Я воспользовался этим, взял бриллиант и
пошел к рукомойнику. Где именно хранил Фонарь то, за что я чуть не отдал
жизнь, я не знал, поэтому решил хорошо промыть камень.
Мне показалось, что мыла недостаточно для полной дезинфекции камня, и я
бросил его с кружку с кипящей водой. Если это настоящий бриллиант, то
кипяток ему не помешает. Кипяток и не помешал. Я понял, что теперь могу
смело хранить камень даже во рту, что идеально на случай шмона. Даже если,
менты полезут ко мне в рот, я его просто проглочу.
В это время я заметил, что толпа вокруг Фонаря и Танка рассосалась. Я
подошел к Кобе и спросил, чем кончилась разборка.
- Танк его пригаварил.
- И что теперь с ним будет?
- Ночью Фонар удавится.
- Сам?
- Сам!
- А если не удавится?
- То утром его апустят.
- А если ментов позовет?
- Если начнет виламываться, то или сразу заточку палучит, или патом ему
тарпэду пришлют. Люди рэшают все. Нэт больше такого человэка. Нэту! Нэрвы
его падвели. Нэлзя так играт. Бэздарно...
Лязгнула дверь.
- Мезенин!
- Я!
- На выход!
(Второй раз за день. Мизера парами ходят.)
- С вещами?
- С хуями (ха-ха-ха-ха!). Слегка.
- Коба, если что, черкнешь письмо по тому адресу?
- Нэ бэспокойся!
Я незаметно засунул бриллиант в рот под язык. Он почти не мешал. Не
проглотить бы по ошибке. Я протиснулся сквозь ряды шконок, вышел из камеры
и, не дожидаясь команды, заложил руки за спину и встал лицом к стене. И тут
почувствовал, до какой степени я устал от партии в шахматы. Ноги просто
подкашивались.
Конец четырнадцатой главы.
Глава 15
Я входил в кабинет следователя с бриллиантом во рту и какой-то
непонятной легкостью в сердце. Уже через пять минут я, глядя на него,
заполняющего какие-то бланки, раздумывал над существованием двух разных
видов предчувствий.
Одни идут от затравленного страхами подсознания, а другие порождены
божественной эманацией, действующей снаружи. Предчувствия первого вида
сбываются, а второго - нет. Я пытался понять, можно ли как-то отличить
верное предчувствие от неверного, и если да, то как.
Может, по расположению центра предчувствия в организме? Если он
расположен где в груди, между сердцем и легкими, или еще хуже - под
диафрагмой, то предчувствие - ложно. А если оно реет вокруг лопаток, как
невидимый энергетический платок, образуя ауру, то оно, должно быть, истинно.
Еще я думал, можно ли, осознав предчувствие чего-то хорошего, это
хорошее спугнуть. То есть сглазить. Скорее всего, можно. Иначе бы откуда
взялось само понятие "сглазить", которого научились бояться даже футбольные
комментаторы.
А если можно случайно сглазить хорошие события, то значит, можно
попытаться сознательно отклонить плохие. Эта мысль сегодня не актуальна, но
надо бы ее запомнить.
Следователь с лицом озабоченного Ежика из мультика "Ежик в Тумане"
продолжал писать какие-то акты, справки, протоколы, а я молчал и смотрел на
него с нежностью, уважением и благодарностью. Через несколько минут я буду
совершенно свободен. И выйду на улицу с чистой совестью и бриллиантом. Пусть
под подписку о невыезде, но мне ведь и ехать-то особенно никуда не надо. За
последнее время я, честно говоря, наездился.
Для начала я, не дожидаясь Антона, вытащу Матвея из психушки. Затем я
приду на работу, разберусь с Крысой. Месть моя будет страшна: стыд и позор
будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь, а бриллиант окупит финансовые
убытки от потери ценного сотрудника. А потом я уведу, наконец, Машу от
Германа. Я чувствовал, что ее отношение ко мне в последнее время изменилось.
И мое заключение будет переломным моментом всей нашей истории.
Сталинградской битвой. Оно освободит Машу от всех ее мыслимых и немыслимых
обязательств. Потом вернется Антон из своей Америки, мы соберемся вшестером:
Антон с Диной, Матвей с финдиректриссой Олей, и я с Машей и мы выпьем за
Победу.
Я очень любил слово "победа". Еще мой дед Иосиф I, недолюбливая
советские праздники, День Победы уважал без всяких шуток.
Интересно, кстати, кого мне за эту победу благодарить. Антона или Олю?
Или просто провидение вмешалось и восстановило справедливость? Конечно, я не
убивал Старикова. Удар, на две трети отделивший голову от шеи, нанес человек
на голову выше меня и на порядок сильнее. И скорее всего трезвый. С хорошей
координацией. Хотя интересно, кто же все-таки это был? От размышлений меня
отвлек следователь.
- Видите, а говорят, что милиция не умеет работать! Не сделали бы мы
экспертизу рубашечки вашей - сидели бы вы тут еще неизвестно сколько...
- А что с рубашкой?
- Да томатный сок на ней был. Пили томатный сок?
- Да... Кажется пил Bloody Mary. Я не очень помню.
- Вот не надо так больше пить. Минуточку... У меня здесь нет протокола
об изъятии у вас вещей. У вас что-нибудь изымали при задержании?
- Нет. Ничего. Отобрали рубашку еще в квартире. А... Ключи! Только
ключи от квартиры.
У российской тюремной машины ушло всего пять минут на нахождение не
значащихся в протоколе ключей.
- Распишетесь здесь. Теперь вот здесь в трех местах, где галочки.
Теперь здесь и здесь. Все. Явитесь в свое отделение милиции завтра утром.
Дальше будете отмечаться по понедельникам и четвергам. Ну и на допросы
ходить, естественно. По требованию следователя. Запомните, неявка в срок в
отделение - уже серьезное преступление. Есть вопросы?
- Можно позвонить, чтоб меня встретили?
- Да они приехать-то не успеют. Мне вас тут держать негде.
- А вернуться в камеру, чтоб попрощаться? А то как-то не-по-человечески
получится...
- Смеетесь вы, Иосиф Яковлевич? Малявы передавать? Нельзя! Вот ваши
бумаги. Всего хорошего.
Озабоченный Ежик нажал на кнопку, и через три минуты я в сопровождении
сержанта дошел до тюремных ворот, вышел через металлическую калитку,
предъявив бумаги караульному, и осмотрелся.
Город жил своей жизнью. Мимо прошел трамвай. Я оглянулся и посмотрел на
тюрьму. Место как место. Желтые корпуса. Ну за забором. Так в России каждое
второе здание стоит за забором.
Я помахал рукой тюрьме и пошел в сторону метро Сокольники. Проверил
деньги, которые я рискнул вынести из камеры - антоновские 10 долларов,
оставшихся от игры с Фонарем. Мне почему-то захотелось мороженного. Я
подошел к киоску. Девушка с толстыми губами улыбнулась 10 долларам, дала
сливочный пломбир и сдачу в рублях. Я понял, что все встало на свои места.
Все вернулось!!! Я - это я, а мир - это мир. Оказалось, что бриллиант,
лежащий за щекой, совершенно не мешает мне есть мороженное. Я переименовал
бриллиант в Звездочку, решил не перекладывать ее на улице в карман и
медленно пошел к перекрестку ловить такси.
Мне удалось сделать шагов десять, не больше, когда ко мне тихо подъехал
черный джип, задняя дверь открылась и чьи-то сильные руки взяли меня за
плечи, подняли и посадили в машину так быстро и уверенно, что я даже не
успел сказать "ой"или выронить вафельный стаканчик.
Мне стало ясно, что время, когда со мной перестанут случаться идиотские
и необъяснимые вещи, еще не наступило. Я осмотрелся.
Два качка в дешевых темных костюмах с дешевыми галстуками, абсолютно
неуместными посреди лета, зажали меня своими телами и смотрели прямо перед
собой. Я, расстроившись от такого невнимания к себе, продолжил есть
мороженное, решив, что все объяснения я еще успею получить.
Несколько минут в машине хранилось молчание. Мы подъехали к развязке
третьего кольца в районе Красносельской. Мороженное кончилось. Тогда качок
справа вытащил откуда-то большие темные очки и довольно осторожно одел мне
их на нос. Сзади на дужках что-то щелкнуло со звуком, напоминавшим мне такой
знакомый теперь звук наручников.
Очки были абсолютно непрозрачны и закрывали обзор на все 180 градусов.
Я сделал вид, что не обратил на новый предмет на моей голове никакого
внимания. Мы выехали на третье кольцо и я решил, что раз они хотят, чтобы я
не знал, куда мы едем, то есть смысл попытаться это узнать. Но - ни фига
подобного. Мы сделали несколько финтов на развязках и скоро я был совершенно
дезориентирован.
Одно мне было стало очевидно: домой я не попаду. Тогда, неожиданно для
самого себя, я почувствовал непреодолимую тоску по своей квартире. Не по
Маше. Не по маме. Не по друзьям. А по своей маленькой квартире. Мне
показалось, что она абсолютно одинока и очень скучает по мне. В ней стоит
мой маленький, тяжелый медный кофейник, моя испанская гитара с потрясающим
изгибом, моя старенькая беленькая стиральная машина, мои многочисленные и
часто бессмысленные книги, мой полупустой бар, мой стол с белым красивым
компьютером нетрадиционной ориентации, мои старые часы 1902 года (ходят,
если завести!), крошечный альпинистский фонарик, красный перочинный нож с
крестом, плоскогубцами и отверткой, выручавший меня не раз - и все они
скучают и ждут меня.
И если всех моих близких людей кто-то может приободрить, то у моих
вещей никого нет. Как же они там бедные без меня?
В машине продолжало храниться абсолютное молчание, поскольку я,
погрустив, решил играть с качками в молчанку. На сороковой минуте я выиграл.
Паджеро остановился, правый качок сказал "приехали" и открыл дверь. Я
кое-как вы...
