Вячеслав Всеволодович Иванов. Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем

сторінка №6

вывод информации (на экране дисплея),
представляют собой как бы переставленные частями две половины человеческого
комплекса полушарий. Специализированное устройство для вывода информации у
вычислительной системы в этом случае является оптическим, а не акустическим,
как в норме у человека, а часть вычислительной системы, совершающая основные
операции со значениями, представляет собой аналог логизированного левого
полушария.
Взаимодействие машин с человеком, использующее такие оптические
средства, как экран дисплея, создает, несомненно,




преимущества для быстрого вывода больших массивов информации, которые
правое полушарие может успевать обрабатывать с гораздо большей скоростью,
чем обрабатывает левое полушарие речевую информацию. Поэтому возможно, что
оптимальной формой общения человека с машиной является такая беседа, при
которой человек обращается к машине на естественном языке, а машина передает
существенную часть информации различными зрительными кодами типа киноязыка.
Существенную опасность для человеческого мозга представляет то, что
зрительные средства передачи информации могут в гораздо большей степени, чем
звуковые, преодолевать защитные барьеры мозга, так как количество
информации, вводимой с помощью глаз, несравненно больше той, которая
передается звуковыми кодами. Недаром в научно-фантастическом романе
английского астрофизика Хойла "Черное облако" мозг ученого не выдерживает
всего объема сведений, которые ему посылает посредством телевизора
гигантское мыслящее облако.

Биологическая теория отпечатывания (imprinting), согласно которой та
часть поведения организма, которая не зависит от наследуемых программ, в
большей степени определяется его первыми впечатлениями после появления на
свет, согласуется с самыми общими принципами психоанализа. Согласно им
программы поведения взрослого человека в существенной мере предопределены
ранними травмами, которые он получает в доречевой период.
Малореальным, однако, представляется допущение, по которому эти травмы
можно выявить при разговоре во время психоаналитического сеанса. Для этого
надо было бы предположить, что программы, построенные в доречевой период,
после усвоения языка переписываются на естественном языке. Значительно более
реальным было бы предположение, по которому они хранятся в неречевом
полушарии в форме, отличной от словесной. С такой точкой зрения согласуется
иероглифический характер символов подсознания, предполагаемый в
психоанализе, и исключительная трудность сознательных воспоминаний о
доречевом периоде (сохранились только свидетельства отдельных людей,
помнивших свое младенчество, как Андрей Белый). На подсознание могут влиять
зрительные образы.
Возможную опасность воздействия зрительных и других несловесных средств
общения на подсознание можно пояснить таким примером. Химические средства
сигнализации имеют огромное значение на низших этапах эволюции (у
беспозвоночных). В человеческом же обществе (как и у высших обезьян) они
почти не играют роли при сознательном общении. Но они



остаются существенными для менее осознанных и бессознательных ситуаций
общения и способов стимуляции.
Известны целые типы человеческих культур (в частности, в древней
Америке до Колумба), подвергшихся опасности вследствие распространения
химической стимуляции (вследствие использования грибов, вызывающих
зрительные галлюцинации). В таких культурах искусственная химическая
стимуляция низших отделов мозга рассматривалась как особая форма общения с
божеством. Иначе говоря, наркомания была важнейшей составной частью духовной
культуры (отчасти сходная ситуация предположена в мрачной утопии "Славного
нового мира" Олдосом Хаксли). По-видимому, этот исторический опыт полезен
как свидетельство того, что некоторые типы сигнализации и стимуляции, в
особенности химические, должны быть исключены из человеческой культуры.
В более общем виде можно было бы предположить необходимость социальной
гигиены средств общения, в том числе и тех средств, которые можно
использовать в пределах системы
человек — машина.
•
ЕСТЕСТВЕННЫЕ И ИСКУССТВЕННЫЕ ЯЗЫКИ
Сравнение естественного языка с искусственными (в частности, с языками
математической логики) важно не только для решения таких практических задач
кибернетики, как перевод с "внешнего" (естественного) языка на "внутренний"
(машинный). Сравнение этих языков проливает свет и на историческое
соотношение между ними [80, с. 59].
Сравнение искусственных языков математики (в частности, математической
логики) с разными типами естественных языков позволяет в какой-то степени
проникнуть в историю этих форм выражения. Специалисты в области
математической логики уже несколько десятилетий назад обратили внимание на
далеко идущее сходство естественного языка с одним из логических языков --
исчислением предикатов. В этом логическом языке предметы отделяются от
свойств (предикатов), которые этим предметам приписываются. Предикаты
обозначаются знаками функций с пустыми местами, в которые могут быть
подставлены обозначения предметов (индивидов). Если знаком Ρ
обозначается предикат быть простым числом, то выражение Ρ (3) означает
3 является простым, числом.
Пустые места при предикатах могут быть заполнены переменными: Ρ
(x)
означает x является простым числом. В языке исчисления предикатов
индивиды и переменные соответствуют в известной мере существительным, а
предикаты — глаголам




естественных языков. Вместе с тем в исчислении предикатов есть и такие
элементы, которые в определенном смысле сходны с русским.и местоимениями
"весь", "всякий", "каждый" (" — квантор общности) и "некоторый" ($ --
квантор существования); $x означает для всех х, $х означает для некоторого x
(или существует такое х, что...).
Кванторы (и вообще операторы — "грамматические" служебные элементы
логического языка, частным случаем которых являются кванторы) употребляются
всегда при некоторых переменных, подобно тому, как артикли всегда сочетаются
с существительным в таких языках, как английский, немецкий, французский.
Кванторы общности и существования и по значению сходны с неопределенным
артиклем в этих языках (определенному артиклю соответствует логический
оператор дескрипции ι).
Переменные, относящиеся к кванторам общности или существования,
называются связанными переменными (в отличие от свободных) Областью действия
квантора называется та часть формулы, к которой он относится; ее можно
сравнить с той частью предложения в английском языке, к которой относится
артикль (например, α big red block — большой красный кубик)
В языке исчисления предикатов есть также операторы, которые
соответствуют отрицанию (­) и некоторым союзам (&, отчасти сходное с и;
V, подобное или; →, по значению напоминающее если..., то)
естественного языка. Все эти соответствия между русским или английским
языком и исчислением предикатов, однако, непросты и неоднозначны.
Сопоставление естественного языка г языками математической логики (в
частности, с целью составления правил автоматического перевода с одного
языка на другой) представляет поэтому достаточно сложную задачу, над которой
на протяжении последних десятилетий с успехом работают математики, логики и
языковеды.
Существенные трудности, выявившиеся на первых же этапах этой работы,
обусловлены некоторыми различиями языка исчисления предикатов и таких
естественных языков, как русский. В языке исчисления предикатов нет
элементов, которые прямо бы соответствовали определению (например, русским
прилагательным, большой, красный и т. п.) Основным видом определений в таком
языке, как русский, можно считать определительное предложение. Все другие
определения выводятся из этих последних, зеленый кубик означает то же самое,
что и кубик, который является зеленым. Робот, играющий с человеком в кубики,
должен уметь понимать фразы типа цвет кубика — зеленый. На основании
понимания таких фраз робот




может понять и фразы типа возьми зеленый кубик, что означает возьми тот
кубик, цвет которого
— зеленый.
Известным типам определительных предложений естественного языка
соответствует логический оператор дескрипции: ( ι х) S (х), что
означает тот именно х, который обладает свойством S (дескрипция обозначается
перевернутой греческой буквой ι — йотой, поэтому этот оператор
называют "йота-оператором"). Область действия йота-оператора — все
предложения с "х" в качестве свободной переменной. Например, (ιx)
(Ρx& ­ Qx) означает тот индивидуальный объект, который обладает
свойством Ρ и не обладает свойством Q.

Дескриптом называется объект, для которого дается дескрипция. Если
существует только один объект, удовлетворяющий условию, соответствующему
области действия йота-оператора, то дескрипция и ее дескрипт удовлетворяют
условию единственности. Согласно толкованию дескрипций в системе Гильберта и
Бернайса, индивидуальные объекты которой — натуральные числа, дескрипции
допускаются только в том случае, если они удовлетворяют условию
единственности.
В естественном языке также обязательно предполагается существование и
единственность объекта, описываемого в определительных предложениях того
типа, который соответствует дескрипциям. Таковы предложения типа Писатель,
который написал "Юрия Милославского", жил во времена Гоголя.
Предполагается,
что именно этот писатель был единственным автором "Юрия Милославского" и что
факт его существования бесспорен.
В тех случаях, когда в определительных предложениях естественного языка
речь идет не об индивидуализированных объектах, в передаче того же смысла на
логическом языке используются переменные, связанные квантором общности (")
или существования (з). Этим объясняется то, что предложение на естественном
языке Pick up a big red block (Подними большой красный кубик) (т. е. кубик,
цвет которого-- красный) робот переводит в команду Найди все большие красные
кубики.
На квантор общности (") в этом предложении указывает неопределенный
артикль а.
Если в предложении использован определенный артикль the big red block
(Этот единственный большой красный кубик), то можно в логической передаче
того же смысла использовать йота-оператор [76, с. 176, примеч. 3], но лишь
тогда, когда Дескрипция удовлетворяет условию единственности. Именно по этой
причине команду pick up the big red block (Подними этот (единственный)
большой красный кубик) робот реализует сразу же в качестве операции с
конкретным объектом (без




предварительного выбора предметов из некоторого множества), но лишь в
том случае, если имеется только один-единственный такой объект. В противном
случае робот остановится и попросит объяснить ему, какой именно предмет
имеется в виду.
Сравнение естественного языка с логическими позволяет увидеть в
некоторых естественных языках как бы окаменелые следы того пути, которым
человек пришел к открытию математики. Еще Спиноза заметил, что если человек
держит в руке сестерций и драхму (или, чтобы сделать пример более
современным, доллар и франк), у него не возникнет в уме понятия "два" до тех
пор, пока он не обнаружит общего признака у этих разных предметов — не
поймет, что это две монеты. Многие естественные языки сохранили в названиях
числительных или особых счетных слов след того времени, когда пересчитывали
конкретные множества предметов. Для каждого из таких конкретных множеств
было особое числительное.
Напротив, некоторые другие естественные языки в выражении идеи числа
скорее приближаются к тем современным логическим теориям, в которых
множества рассматриваются без какого-либо уточнения того, какие
индивидуальные объекты в них входят [76, с. 405]. В таких естественных
языках выражения типа два переводятся как количественные предикаты (быть в
количестве двух).
Понятие числа в этих языках вводится как предикат от
предиката: четыре стороны света понимается как предикат быть четырьмя от
предиката быть сторонами света, две монеты как предикат быть двумя от
предиката быть монетой. В современной китайской фразе чжэчжан чжоуцзы
саньтяо туй
(у этого стола три ножки — буквально этот стол — три ножки) в
состав предиката саньтяо входит числительное сань (три) и классификатор
длинных предметов — тяо (буквально-- ветка). Следовательно, саньтяо
означает быть тремя-- о длинных предметах — или является предикатом быть в
количестве трех
от предиката быть длинным (предметом). Буквально вся фраза
означает этот стол — его ножки (как неотъемлемая его часть) имеются в
количестве трех, будучи длинными предметами.

По степени близости к тому или иному типу искусственного логического
языка разные естественные языки существенно отличаются друг от др\га.
Характеристика свойств естественного языка в целом должна даваться на
основании сопоставления между собой всех известных естественных языков. Нет
оснований выбирать один из них (например, английский) в качестве эталона
естественного языка и считать другие языки менее представительными.
В последнее время предположено сходство модели смысла




основных сочетаний глаголов с существительными (дополнениями и
подлежащими) в таком европейском языке, как французский, и в формализованном
языке механики Ньютона [42, 46]. Возможно, что это сходство (в духе мысли
Дж. фон Неймана об историческом характере математики, являющейся таким же
языком, как санскрит [80, с. 59]) следует объяснять единством происхождения.
Математика Ньютона развилась на основе языков типа европейских (сам Ньютон
разговаривал по-английски, но писал на тогдашнем международном языке науки
— латинском). В основе глагольных категорий некоторых языков американских
индейцев лежат представления, которые, по мысли известного лингвиста Уорфа,
можно было бы сравнить скорее с физической моделью Эйнштейна.
Можно думать, что многообразие картин мира, описываемых естественными
языками, основано на тех же особенностях устройства человека, что и
многообразие научных языков, описывающих мир. Поэтому сравнение различных
естественных языков с искусственными может представить интерес для
современной науки в целом. Начало такого сравнения намного предшествует
возникновению кибернетики и даже современной науки о языке — лингвистики,
по возрасту намного превосходящей кибернетику. Еще Декарт, которого по праву
считают не только предтечей многих достижений точной мысли последних трех
веков, но и предвестником лингвистики второй половины нашего века, видел в
математике особый язык, вырастающий из естественного (следует помнить, что
при этом имеется в виду математика нового времени, отличная от той
древнейшей — образной и правополушарной, которая могла и не иметь истоков в
естественном языке левого полушария).
Сходную мысль неоднократно высказывал родоначальник современной
квантовой механики Нильс Бор. Он считал, "что необходимая для объективного
описания однозначность определений достигается при употреблении
математических символов именно благодаря тому, что таким способом избегаются
ссылки на сознательный субъект, которым пронизан повседневный язык" [117, с.
96].
Глубина последней мысли Бора становится ясной благодаря лингвистическим
исследованиям недавнего времени. Они подтвердили, что для всех естественных
языков в отличие от всех логических, общими являются прежде всего такие
грамматические категории, которые определяются отношениями между говорящим и
слушающим.




ГОВОРЯЩИЙ И СЛУШАЮЩИЙ
Основной точкой отсчета в описании речевого общения на любом
естественном языке является субъект речи — говорящий человек (рис. 37).
В естественном языке говорящий обозначается формами первого лица (я),
слушающий — формами второго лица (ты). Слушателей может быть много, поэтому
второе лицо может быть либо в единственном числе (ты), либо во множественном
(вы). Говорит же чаще всего один человек, если отвлечься от случаев хорового
исполнения, в современных обществах не столь частых (мы кричим, мы поем, где
мы относится ко множеству говорящих). Множественное число столы означает
"стол... (и сгол...)"... и стол, но мы обычно означает не "я... (и я)... и
я",
а "я и еще кто-то" (как русское мы с ним вдвоем).
Во многих языках мира есть особые формы первого лица множественного
числа, обозначающие говорящего вместе со слушателем: мы (называемое
"инклюзивным" или "включающим" ) в смысле я и ты вместе, мы включая и тебя
тоже
(рис. 37). Такое первое лицо множественного числа, включающее (или
инклюзивное), отличается от первого лица множественного числа, которое
обозначает говорящего вместе с другими людьми, но не включает второго
участника акта речевого общения-- слушающего (множественное число
"эксклюзивное" или "исключающее").
Известен рассказ о миссионере, который неудачно пытался обратить членов
одного африканского племени, начав со слов: Мы все грешники, и мы все
нуждаемся в обращении в веру,
но, говоря на языке этого племени, употребил
вместо "включающей" формы множественного числа форму "исключающую" и поэтому
слушатели его должны были понять так: Я и мои близкие (но не вы — мои
слушатели), мы грешники, и я и все мои близкие, мы (но не вы — мои
слушатели) нуждаемся в обращении в веру.

Разница между инклюзивными и эксклюзивными формами в русском языке
обнаруживается в некоторых случаях в глаголе. Пожелание Отдохнем! является
инклюзивным, оно относится одновременно и к говорящему, и к слушающему,
тогда как Отдохни! обращено только к слушающему. Точно так же Пойдемте!
является инклюзивным обращением (к себе самому и к группе слушающих или к
одному слушающему, если к нему обращаются вежливо а Вы), а Пойдите! --
форма, обращенная к слушающему (или слушающим).
Если первые два лица в естественных языках обозначают уча






Рис. 37. Акт речевого общения и категория лица в естественном языке

стников речевого общения, то формы третьего лица (а отчасти и формы
эксклюзивного множественного числа) относятся, как правило, к тому человеку
или тем людям, которые не участвуют в речевом общении.
Третье лицо по своему значению определяется отрицательно: тем, что
человек (или люди) не участвует в речевом общении, не является ни говорящим
(первым лицом), ни слушающим (вторым лицом). С этим значением третьего лица
согласуются и особенности его выражения во многих языках, где оно в глаголе
часто обозначается отсутствием какого бы то ни было оконча



ния в отличие от первого и второго лиц, имеющих особые окончания.
Естественные языки различаются лишь тем, как в них выражается лицо: в
глаголе (как это обычно в большинстве языков мира), в личном местоимении или
же в каких-либо других фирмах.
В русском предложении я думаю лицо (первое, указывающее на то, что
мыслит говорящий — субъект речи, являющийся одновременно и сознающим себя
субъектом мысли) выражено личным местоимением (я) и окончанием глагола
(думаю). В аналогичном латинском предложении cogito (я мыслю) нет
необходимости в выражении лица посредством особого личного местоимения:
латинское личное местоимение ego (я) может быть добавлено только для
усиления (например, чтобы передать смысл именно я, а не кто-нибудь другой).
В английском / think (я мыслю) лицо выражено только местоимением, что
видно из противоположного ему you think (ты думаешь). Этим объясняется
разница между латинским изречением Декарта cogito ergo sum (я мыслю,
следовательно, я существую), где союз ergo связывает две глагольные формы
первого лица, и английским переводом этой фразы / thihk, therefore I am, в
котором при каждом сказуемом — глаголе в форме первого лица (мыслю,
существую)
ставится подлежащее-- личное местоимение первого лица, как и в
обычном русском переводе изречения. Отличие русского способа выражения
категории лица посредством личного местоимения от латинского обозначения с
помощью личного окончания отчетливо видно в русских формах прошедшего
времени, где в глаголе (я думал, ты думал, он думал) лицо не выражается, оно
передается личным местоимением.
Есть некоторые языки, где категория лица почти не выражена в глаголе,
но и личные местоимения тоже употребляются в них ограниченно. Примером могут
служить такие языки Восточной Азии, как китайский и литературный корейский
язык. Однако именно в подобных языках наглядно видна связь этой категории с
характером речевого общения. В разговоре с незнакомым человеком на
литературном корейском языке (как и в литературном китайском) употребление
личных местоимений считалось невежливым, они заменялись другими словами:
господин, учитель, хозяин дома и т. п. Такое почтительное наименование
слушающего составляет одну из характерных черт феодально-вежливых языков
многих стран Азии определенного периода. Здесь отчетливо видна зависимость
языковых форм выражения от самой социальной ситуации, преобладавшей в
большинстве случаев речевого общения (рис. 38).




Перефразируя слова Бора, можно сказать, что естественный язык весь
пронизан ссылками на самый акт речевого общения. Этот вывод подтверждается
исследованием целого ряда других основных грамматических категорий, которые
свойственны значительному числу языков мира.
Ссылками на акт речи определяются такие основные категории глагола, как
время: настоящее время — это время, совпадающее с актом речи, прошедшее
время ему предшествует,




"Раб, слуга"
"Ученик" "Младший брат" "Ничтожный человек"
"Мелкая личность" "Маленький человек"


"Ваша милость" "Господин" "Учитель" "Старый старший брат"



Рис. 38. Замены личных местоимений в феодально-вежливых языках
а будущее за ним следует [118, с. 129]. Место "мига говорения" между
ему предшествующим прошлым и будущим, которое за ним следует, раскрыла
Марина Цветаева с присущей ей поэтической силой проникновения в душу языка:
Да вот и сейчас, словарю
Предавши бессмертную силу --
Да разве я то говорю,
Что знала, — пока не раскрыла
Рта, знала еще на черте
Губ, той — за которой осколки...
И снова, во всей полноте,
Знать буду — как только умолкну.
Сами глагольные времена в этих заключительных строфах стихотворения
"Куст" обозначают миг речи (сейчас...говорю--




настоящее время), предшествовавшее ему состояние (Что знала — пока не
раскрыла рта
— прошедшее время) и будущее время, наступающее сразу по
окончании речи (знать буду — как только умолкну).
Лирическая поэзия сосредоточена на выражении личности поэта в минуту
самого акта поэтической речи. Оттого поэту может быть удивительно
несовпадение его я, каким оно предстает в момент речи, и того — другого
человека, который называл себя прежде тем же словом, как в первых строфах
стихотворения В. Ходасевича "Перед зеркалом", где тот — отражение поэта в
зеркале:
Я, я, я Что за дикое слово'
Неужели вон тот — это я?
Разве мама любила такого,
Желтосерого, полуседого
И всезнающего, как змея?
В этих стихах поэт до боли остро ощущает, что я принадлежит только
сейчас, только моменту речи. С прошедшим временем связаны другие я — мы
меняем души, не тела,
по словам Гумилева.
Характерно, что, издавая давно написанное сочинение, автор нередко
делает примечание, в котором оговаривается, что сейчас он уже не согласен с
тем, что думал раньше.
С точки зрения естественного языка представление о я вне времени
("существующем довременно и единолично", говоря словами Ивана Карамазова)
парадоксально, я определяется самим моментом речи. Сейчас — это временная
точка, которую можно определить, только сославшись на акт речи: сейчас --
это когда я говорю. Точно так же сегодня, в отличие от вчера и завтра,
определяется как день, в который происходит акт речи. Естественный язык
описывает время, отсчитывая от момента речи, выступающего всегда как точка
отсчета: этим языковое время отличается от времени физического и от времени
психологического (описанием различий между которыми начинаются книги Винера
по кибернетике).
Напротив, именно та теория времени, которая коренится в особенностях
естественного языка, оказала влияние на исследования в области оснований
математики. Одно из направлений этих исследований, восходящее к идеям
Пуанкаре [76, с. 293], рассматривает натуральный ряд как такую
последовательность, еще не наступившие члены которой могут быть построены в
будущем. Здесь проявляется то, что современная математика не только выросла
из естественного языка, но и до сих пор иногда сохраняет с ним неразрывную
связь в осмыслении самих своих основ.




К пониманию я в его отношении к моменту речи достаточно близок и
общенаучный принцип, сформулированный крупнейшим математиком XX в. Г.
Вейлем: "Предположим, что существует в момент / только один индивид в
некотором состоянии С, существенно отличном от состояний всех других
индивидов, если через некоторый промежуток времени, особенно если это очень
малый промежуток, в момент t' один и только один индивид находится в
состоянии С', мало отличающемся от состояния С, или "подобного типа" для
состояния С, то это свидетельствует о справедливости предположения, что мы
имеем дело с тем же самым индивидом и в момент t, и в момент t'. Вместо t и
t' можно рассматривать целую последовательность моментов t, t', t"... Это
волна, двигающаяся на поверхности воды. Если отбросить внутреннюю
уверенность в тождестве чьего-то "Я" и все связи, основанные на этой
уверенности (Я тот же человек, который встречал вас тогда и сейчас), то
нужно воспользоваться теми же средствами (вспомним знаменитые сцены
узнавания в мировой литературе, начиная с "Одиссеи")..." [119, с. 315--
316J.
В финале "Одиссеи" Пенелопа сперва сомневается в том, в самом ли деле
перед ней ее супруг, вернувшийся из ;алеких странствий. Сама она так говорит
своему сыну Телемаху:
когда он
Подлинно царь Одиссей, возвратившийся в дом свой,
мы способ
Оба имеем надежный друг другу открыться. Свои мы
Тайные, людям другим неизвестные, знаки имеем.
(Перевод В А. Жуковского)
Подобным образом и в волшебных сказках героиня узнает героя по примете,
одной ей известной. Следовательно, самый сюжет подобных древних произведений
словесности основан в известной мере на особенностях представления времени в
естественном языке.
Не только формы времени, но и формы наклонения в естественном языке
ориентированы на точку зрения говорящего. Фраза ему следовало бы давно
прийти
означает, что, как полагает говорящий, кто-то третий, о ком идет
речь, должен уже давно быть в том месте, где происходит разговор.
Каждое высказывание на естественном языке предполагает наличие в нем
такого субъективного глагола, который можег быть опущен говорящим, но должен
домысливаться слушающим. Даже нейтральное предложение, казалось бы просто
утверждающее объективный факт, Сегодня холодно при правильном его понимании
слушающим (человеком или вычислительной машиной) предполагает возможность
таких реплик,






Рис. 39. Время и пространство с точки зрения говорящего

как Ты что, мерзнешь? или Ты смотрел на градусник? или даже А у тебя
болит голова?
(если собеседник знает, что гово рящий реагирует на
похолодание головной болью) и т. п. Согласно математической теории
формальных грамматик, если θ — грамматически правильное выражение, то
и Я утверждаю, что θ — грамматически правильное выражение [46, с,
202]. Более того, эти два высказывания, как правило, равнозначны.
С моментом речи и самим говорящим соотносится то обоз начение
пространства,
которое выражается наречием здесь [120, с. 146]. Со слушающим
и с другими лицами, не участвх ющими в акте речи, соотносятся другие
пространственные наречия там, в той стороне, туда и т. д. Во многих языках
есть специальные пространственные обозначения, связанные с каж дым из трех
лиц: в латинском языке hic — указательное местоимение первого лица, iste --
второго лица, ille — третьего лица Латинское haec urbs (этот город)
относится к городу, где живет говорящий (мой, наш город), ista urbs (этот
город) означает твой, ваш город, ilia urbs (тот город) относится к го





роду, удаленному от говорящего (или упомянутому раньше) (рис. 39).
С точкой зрения говорящего связаны и другие пространственные
обозначения местонахождения предметов и лиц или их передвижения. В русском
предложении Слева раскинулись пустыри (начальная строка стихотворения Анны
Ахматовой) в явной форме не выражено, слева от кого они раскинулись. Во
многих языках это уточнение необходимо.
В значительном числе языков понятие я по существу мыслится как гораздо
более широкое, чем то, к которому привычны люди, говорящие на современных
европейских языках. Я включает не только тело человека и его части, но в
определенном смысле и другие предметы и даже других людей, от этого я
неотъемлемых. Например, обозначения рыболовных снастей в языках Меланезии
употребляются всегда с притяжательным местоимением типа "мой, от меня не
отделимый". В ряде языков так же обозначаются и пространственные отношения:
"мой, не отделимый от меня верх" в смысле "надо мной" и т. д.
В подобных явлениях отчетливо проявляется то, что крупнейший польский
лингвист Курилович (1895-- 1978) назвал "антропоцентрической установкой
человека, объясняемой из основной ситуации речевого общения" [118, с. 26].
Говорящий субъект оказывается в центре как временной, так и пространственной
картины, изображаемой в естественном языке.

5 Зак. 3836 129



"ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛИ", КОД И СООБЩЕНИЕ
Акт речи, определяющий по существу все основные категории естественного
языка, делает их значение чрезвычайно подвижным. Каждый человек,
произносящий высказывание, должен быть в состоянии приспособить слова и
формы, обозначающие лицо, время, наклонение, пространство и другие
категории, зависящие от акта речи, к условиям речевого общения. Эти условия
всегда различны, следовательно, значение таких слов и форм в определенном
смысле "пустое". Слова я и ты не соотносятся ни с какой реальностью, кроме
самого акта речи и его участников, каковы бы они ни были [120, с. 288].
Целый ряд языковых форм, таких, как вопрос, ответы да и нет, приказания,
поняты только на фоне конкретного диалога, вне акта речи сами по себе они
лишаются смысла.
В работе, основанной на применении к исследованию естественного языка
некоторых общих идей теории информации, один из создателей современной
лингвистики Р. О. Якобсон называет слова и формы, зависящие от акта речи,
"переключателями" — "шифтерами" [121] (английское shifter от to shift --
переключать, переводить, сдвигать).
Мысль Р. Якобсона о роли "переключателей" развивает Р. Том в своей
топологической модели естественного языка. По его модели всякое языковое
высказывание описывает пространственно-временной процесс. "Переключатели" же
локализуют область, в которой этот процесс развертывается. Локализация
дается по отношению к той пространственно-временной области, в которой
находятся говорящий и слушающий [42, 46, с. 215]. В устном естественном
языке такая локализация необходима в подавляющем большинстве высказываний.
Поэтому не только в них всегда обнаруживаются "переключатели", но и более
того — каждое высказывание в целом обязательно локализовано с их помощью.
Для описания особенностей "переключателей" Якобсон воспользовался
понятиями "код" и "сообщение", получившими точное значение в теории
информации.
Под кодом понимается способ представления информации в форме, пригодной
для передачи по некоторому каналу (рис. 40). Предполагается, что при
пользовании одним и тем же кодом (естественным языком в случае языкового
общения) декодирующее устройство (мозг слушающего человека или
вычислительная машина) восстанавливает сообщение (смысл текста) в той же
самой форме, в какой оно было закодировано кодирующим устройством (мозгом
говорящего или машиной, использующей естественный язык) Пользуясь терминами



"код" и "сообщение", заимствованными из словаря теории информации,
Якобсон характеризует "переключатели" как такие кодовые элементы, которые в
самом коде (в языке) определяются отсылками к речевому сообщению
(высказыванию). Сообщения о сообщении могут преобладать в нашей речи [121,
с. 96]. Многие виды гуманитарных областей знания характеризуются
преимущественной установкой на передачу речи других авторов в виде цитат или
переложений. Но и в повседневной речи постоянно используются разные формы
передачи чужих высказываний.


Рис. 40. Схема передачи информации

Наш замечательный исследователь истории культуры Μ. Μ. Бахтин
(1895-- 1975 гг.) показал, что по мере развития литературы происходит
постепенное усложнение способов передачи "чужого слова" — слова другого
человека, отличного от говорящего. По словам Бахтина, до недавнего времени
целому направлению европейской мысли была свойственна монологичность,
установка на мышление одного человека. Прямо противоположный диалогический
подход характерен и для науки XX века, и для его искусства, хотя
предвосхищение этой тенденции есть у более ранних мыслителей и художников.
Нильс Бор говорил о серии картин японского художника Хокусаи "Сто видов
Фудзи-ямы", что эти картины — лучшее воплощение его идеи дополнительности:
одна и та же гора предстает в каждой из картин по-новому, общее впечатление
возникает из всей их совокупности. Точно так же в романе Достоевского не
предлагается одного-единственного взгляда на мир, читатель видит мир
попеременно глазами Алеши Карамазова и каждого из его братьев.
Еще до выхода в свет в 1929 г. монографии Μ. Μ. Бахтина о
Достоевском роль принципа диалогичности для всей человеческой культуры
установил М. Бубер в книге "Я и ты", впер

5* 131




вые изданной в 1923 г. Первая часть этой книги посвящена личным
местоимениям я и ты, которые Бубер называл "основными словами" [122].
Говоря с полным правом о том, что эти слова обозначают не какие-либо
предметы, а отношения, Бубер подчеркивал, что "примитивные" языки (такие,
как зулусский и фиджи) выражают именно отношения прежде всего. В этой книге
(и двух последующих, где развернута его концепция диалога) Бубер делит
разные установления человеческих коллективов на такие, которые ориентированы
на я, и иные — ориентированные на ты. Можно было бы сравнить этот подход с
тем, что согласно современной лингвистике и поэтике различие точки зрения
говорящего (я) и слушающего (ты) лежит в основе языковых категорий.
Если, как думал Бор (под чьим влиянием лингвистика и пришла к этой
идее), Рассел и многие другие крупнейшие ученые нашего века, язык самой
науки стремится идти по пути преодоления ссылок на говорящий субъект, то и
литература в какой-то мере решает сходную задачу. Но в ней сложная картина
мира создается путем переплетения разных индивидуальных картин.
Язык литературы при этом в передаче внутреннего монолога героя
становится предельно субъективным. Эта характерная особенность искусства
нового времени была отчетливо выражена Б. Л. Пастернаком уже в его юношеском
эстетическом докладе, где утверждалось, что "эта субъективность не является
свойством отдельного человека, но есть качество родовое, сверхличное, что
это субъективность человеческого мира, человеческого рода... от каждой
умирающей личности остается доля неумирающей родовой субъективности, которая
содержалась в человеке при жизни и которою он участвовал в истории
человеческого существования" [123, с. 219].
В сохранившихся тезисах этого доклада, прочитанного 10 февраля 1913 г.,
поэзия определялась как "безумие без безумного": суть искусства состоит в
передаче необычности взгляда художника на мир, но не в характеристике
необычности самого художника. Поэтому современное искусство обнаруживает
неожиданные далеко идущие переклички с современной наукой, которая изучает
взаимодействие прибора и объекта, этим прибором исследуемого (автор\ этой
книги довелось слышать такую формулировку этой мысли от Б. Л. Пастернака
незадолго до его смерти — в апреле 1960 г.).
Понятие общечеловеческой субъективности в искусстве очень близко к
тому, что лингвисты описывают как субъективность языка [120]. Это свойство
характеризует не одного писателя




не одного говорящего, а каждого писателя и каждого говорящего, потому
что оно коренится в основных особенностях самого способа общения, ими
используемого. Если раньше лирика передавала речь говорящего, то теперь и в
поэзии, и в прозе учащаются опыты передачи внутренней речи.
Загадкой внутренней речи и ее происхождения все больше занимаются и
ученые. В речевом общении детей друг с другом замечается особое явление,
названное психологами "эгоцентрической речью". Дети говорят в присутствии
друг друга, но каждый из них говорит о своем. Но для того, чтобы думать
вслух, детям еще нужно присутствие других ребят.
Как установил Ж. Пиаже, в определенном возрасте эгоцентрическая речь у
детей исчезает. По гипотезе Л. С. Выготского, в этом возрасте из
эгоцентрической речи возникает внутренняя речь. В терминах кибернетики
развитие внутренней речи из "внешней" можно сравнить с движением от
программ, которые ранее вводились в машину, к программам, которые строятся
самой машиной.
В том возрасте, когда ребенок только еще научился говорить и склонен к
эгоцентрической речи, для него особую трудность представляют те слова,
которые в языке "переключают" речь от одного говорящего к другому.
Характерно, что дети, вполне уже усвоившие язык, тем не менее с большим
трудом обучаются правильному употреблению личных местоимений. Ребенку проще
называть себя постоянно по имени, избегая коварного и загадочного я: Петя
хочет кушать
вместо я хочу есть и т. п. Научившись же называть себя я,
ребенок отказывает в этом праве своему собеседнику.
Трудность обучения личным местоимениям для детей состоит в том, что
каждый из собеседников попеременно присваивает себе это наименование (я) и
возможность называть другого на ты (или вы) (рис. 41).
Научившись менять личное местоимение в разговоре, ребенок не понимает,
в каких случаях это делать не нужно. В своей книге "От двух до пяти" К. И.
Чуковский рассказывает, что когда девочка услышала от няни песню:
И никто не узнает,
Где могилка моя,
эту песню девочка стала петь так:
И никто не узнает, Где могилка твоя.
Чуковский по этому поводу вспоминает о замечательном рассказе
Пантелеева "Буква "ты". В этом рассказе девочка, обучаясь грамоте, никак не
может взять в толк, что это за буква я и
133



заменяет ее на "ты": фразу в книге "Якову дали яблоко" она прочитала
"Тыкову дали тыблоко".
Верность описания особенностей детской речи в этом рассказе можно
подтвердить словами трехлетней Наташи, пришедшей впервые из детского сада.
На вопрос "Как зовут воспитательницу?" Наташа сказала: "Ее зовут На вы", "А
как же ты ее



зовешь? "На мы", отвечает Наташа.
То, что труднее всего выучить в детстве, раньше всего теряется при
болезни, вызывающей поражение или распад речи. Эта закономерность,
сформулированная Л. С. Выготским, относится и к личным местоимениям.
Различные типы душевных болезней и неврозов характеризуются изменением
отношения человека к самому себе. При шизофрении может произойти полное
исчезновение местоимения я и других переключателей из речи больного [47].
Один из больных, описанных психиатрами с такой точки зрения, постоянно
твердил: "Я уже больше не я".
Связь особых представлений о собственном я с психологией детского
возраста хорошо видна у такого удивительного человека, как С. В.
Шерешевский, наделенный поразительной памятью. Он вспоминал о своем детстве:
"Вот утро... Мне надо идти в школу... Уже скоро восемь часов... Надо встать,
одеться, надеть пальто и шапку, галоши... Я не могу остаться в кровати..., и
вот я начинаю злиться... Я ведь вижу, как я должен идти в школу..., но
почему он не идет в школу?... Вот "он" поднимается, одевается... надевает
галоши..., вот "он" уже пошел в школу...



Рис. 41. Кто Робинзон?




Ну, теперь все в порядке... Я остаюсь дома, а "он" пойдет. Вдруг входит
отец: "Так поздно, а ты еще не ушел в школу?"
Шерешевский, многие поразительные психологические способности которого
были связаны с его крайней инфантильностью, сохранил это я и в зрелом
возрасте, когда он признался психологу. "Вот я сижу у вас, я задумываюсь...
Вы гостеприимный хозяин, вы спрашиваете: "Как вы расцениваете эти
папиросы?..." "Ничего себе, средние..." Я бы так никогда не
134


ответил, а он может так ответить. Это нетактично, но объяснить такую
оплошность ему я не могу. Я отвлекся, и он говорит не так, как надо" [39, с.
84].
Необычное отношение к своему я проявляется и у многих больших поэтов,
"наделенных каким-то вечным детством", говоря словами стихов Ахматовой.
Немецкий романист и поэт Гессе описывал, как он самого себя наблюдал со
стороны на курорте, словно раздваиваясь на наблюдателя и наблюдаемого (что
опять-таки приводит на ум аналогию с современной физикой).
Как замечает Э. Бенвенист, слова гениального французского поэта Артюра
Рембо je est un a litre (я — это кто-то другой) представляют собой
характерное выражение такого душевного состояния, когда я как бы отделяется
("отчуждается") от человека [120, с. 264] ("я для меня мало, кто-то из меня
вырывается упрямо", по словам другого большого поэта — Маяковского).
Согласно гипотезе, по которой развитие детского языка повторяет
эволюцию языка вообще (как в биологии онтогенез — развитие индивидуального
организма повторяет филогенез — эволюцию вида), следовало бы ждать, что и в
истории языков сохранились следы позднего возникновения личных местоимений.
По мысли известного философа Кассирера, одним из первых исследовавшего
субъективность в языке, древнейшими словами, обозначавшими говорящего, могли
быть указания на его тело (еще до возникновения личных местоимений).
Косвенное подтверждение этому можно видеть в том, что в аранта некоторые
слова со значением местоимений образованы и от слов, обозначающих части
тела. В развитии ребенка личному местоимению я предшествует осознание своего
тела (как бы отражение его в зеркале) [48].
Чтобы обозначить себя самого в отличие от другого человека, во многих
первобытных обществах говорящий пользуется средством, которое выходит за
пределы естественного языка; у каждого человека есть "своя песня". Такие
песни известны У саами (лопарей) на крайнем севере Европы, у индейцев
племени сирионо в джунглях Боливии, у коряков на Камчатке. Воспроизводя мир
древних германцев, Вагнер в "Кольце Нибелунгов" оживил "собственные песни",
присвоив каждому персонажу его лейтмотив. В кино сходный прием использован в
"8½" Феллини, где у главного героя есть свой лейтмотив.
Автор этой книги слышал последние "собственные песни", еще
сохранившиеся в памяти кетов (енисейских остяков), которых он видел во время
экспедиции по изучению языка кетов на Енисее летом 1962 г. У кетской
"собственной песни" семь






Рис. 42. "Своя песнь" и позывные радиостанции

частей, потому что кеты верили, что у каждого человека семь душ, из них
шесть могут быть общие с другими животными. а седьмой душой человек (как и
медведь, у кетов считающийся человеком) от них отличается. Шаманы у кетов
могли обмениваться собственными песнями, и тогда душа от одного шамана
переходила к другому.
У песни есть неоспоримое достоинство по сравнению с личным местоимением
я: это местоимение каждый говорящий себе присваивает заново (что и сбивает с
толку детей), а собственная песнь, как имя, принадлежит только ее владельцу
(до тех


136



пор, пока он по своей воле не отдаст ее другому). В наш век таким
способом обозначают себя не люди, а радиостанции, чьи позывные можно
рассматривать как своего рода "собственные песни" в той системе связи,
которую с кибернетической точки зрения можно уподобить общению между людьми
(рис. 42).
Узнавание человека по голосу, относящееся к функциям правого полушария
[25], бесспорно, древнее, чем называние человека по имени, не говоря уже об
использовании местоимений (способ обозначения индивида особой мелодией
известен на гораздо более ранних стадиях биологической эволюции у птиц).
Любопытно, что и жест указания на свое тело, по Кассиреру предшествовавший
местоимениям, можно соотнести с функциями правого полушария.
При электросудорожном шоке правого полушария в речи больных
обнаруживается большое число переключателей, в частности личных местоимений
первого лица. Можно думать, что эти слова существенным образом связаны с
характерными особенностями доминантного речевого полушария.
По модели известного польского психиатра Кемпинского, применившего к
описанию психики человека некоторые кибернетические понятия, следует
разграничивать энергетический метаболизм (обмен энергией между средой и
организмом) и метаболизм информационный (обмен информацией между средой и
индивидом) [124]. В большой мере вторая задача — словесный обмен
информацией с другими людьми — выполняется в человеческом обществе левым
полушарием. Слова — переключатели служат для этого необходимым
инструментом.
Установка на сознание самого индивида и соответственно на личные
местоимения и другие переключатели соотносится с левым полушарием, тогда как
взаимодействие с внешним миром принадлежит к основным функциям правого.
ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИЕ СЛОВА И ЯЗЫК НАУКИ
Наблюдения над детским языком, расстройствами речи при нервных болезнях
и языком первобытных племен позволяют предположить, что такие
"переключатели", как личные местоимения, характеризуют относительно поздний
период развития естественного языка. Тем не менее во всех современных языках
(не исключая и австралийских) мы встречаем хотя бы некоторые из
"переключателей". Более того, именно они и составляют специфику
естественного языка, отличающую его от всех искусственных языков науки (в
частности, математической логики) и машинных языков. Даже в тех случаях,
когда язык


6 Зак. 3836 137




науки не стал еще полностью формализованным, в нем, например, в обычных
научных сочинениях на русском языке, наблюдается тенденция к стиранию форм
личного выражения.
Ученые избегают называть себя личным местоимением первого лица, а если
это и делают, то даже в статьях и книгах, подписанных одним автором,
используют местоимения множественного числа (мы обнаружили в своей
лаборатории),
где менее явно выражено соотнесение высказывания с одним лишь
говорящим. С этим согласуется и тяготение научного стиля к безличным или
неопределенно-личным глагольным конструкциям (было обнаружено, что...; для
этого добавляют следующие вещества
и т. д.). Если в структуру естественного
языка благодаря "переключателям" встроены ссылки на людей — участников акта
речевого общения, то в современном научном языке субъектом — автором
высказывания чаще всего оказывается целая группа людей. Одним из выражений
этого служит увеличение числа работ, под которыми подписываются группы
ученых (в идеале, не всегда осуществляющемся, все] подписывающиеся под
работой в ней реально участвуют) *.
Стремление к обобщенно-собирательному авторству проявляется не только в
числе подписей под работами или в употреблении местоимений мы, наш (и
соответствующих глагольных форм), но и в том, насколько каждый труд должен
учитывать опыт всех предшествовавших исследований по этой же теме. Не только
в обзорных сочинениях, которые становятся (особенно в быстро развивающихся
науках) одним из основных видов научных публикаций, но и в оригинальных
статьях полнота библиографии и знание современного состояния проблемы
считаются обязательными.

Для иллюстрации того, в какой степени на задний план отходит п

Сторінки

Подякувати Помилка?

Дочати пiзнiше / подiлитися