Плутарх. Ликург и Нума
страница №3
...ествлял Весту с Землей), но всей вселенной {22}, всредоточии которой пифагорейцы помещают огонь, называемый или Гестией
[Вестой], или же Монадой. Земля, по их учению, не недвижима и не находится в
центре небосвода, но вращается вокруг огня и не принадлежит к числу самых
высокочтимых составных частей вселенной. Так же, говорят, судил в старости о
Земле и Платон: он пришел к мысли, что Земля занимает стороннее положение,
тогда как срединное и главенствующее место подобает другому, более
совершенному телу.
12. Понтифики разрешают также вопросы, касающиеся погребальных обычаев,
ибо Нума научил их не страшиться мертвого тела как чего-то оскверняющего, но
воздавать должное и подземным богам, в чье владение переходит важнейшая
часть нашего существа, особенно - так называемой Либитине, божеству,
надзирающему за похоронами (в ней видят либо Персефону, либо - с еще большим
основанием - Афродиту, причем последняя точка зрения принадлежит ученейшим
из римлян, вполне разумно соотносящих и рождения и смерти с мощью одной
богини). Нума установил продолжительность траура соразмерно возрасту
умершего: детей моложе трех лет оплакивать вовсе не полагалось, старше - от
трех до десяти - оплакивали столько месяцев, сколько лет прожил ребенок, и
это был вообще крайний срок траура, совпадавший с наименьшим сроком вдовства
для женщины, потерявшей мужа. Вдова, снова вступавшая в брак до истечения
этих десяти месяцев, по законам царя Нумы, приносила в жертву богам стельную
корову.
Нума учредил еще множество других жреческих должностей; из них мы
упомянем только о двух, в создании которых благочестие царя сказалось
особенно ясно, - о салиях и фециалах. Фециалы были стражами мира и свое имя
{23}, на мой взгляд, получили по самой сути своей деятельности: они
старались пресечь раздор с помощью увещательных слов и не позволяли
выступить в поход прежде, чем не бывала потеряна всякая надежда на
справедливое удовлетворение справедливых требований. Ведь и для греков "мир"
- это когда разногласия улаживаются силою слова, а не оружия! Римские
фециалы нередко отправлялись к обидчикам и убеждали их образумиться, и
только если те упорствовали в своем безрассудстве, фециалы, приглашая богов
в свидетели и призвав на себя и на свое отечество множество ужасных
проклятий, коль скоро они мстят несправедливо, объявляли войну. Вопреки их
воле или без их согласия ни простому воину, ни царю не дозволено было
взяться за оружие: командующему следовало сначала получить от них
подтверждение, что война справедлива, а лишь затем обдумывать и строить
планы. Говорят даже, что пользующееся печальной известностью взятие Рима
кельтами было карою за нарушение этих священных правил. Вот как все
произошло. Варвары осаждали Клузий, и к ним в лагерь был отправлен послом
Фабий Амбуст с наказом заключить перемирие и добиться прекращения осады.
Получив неблагоприятный ответ, Фабий счел себя освобожденным от обязанностей
посла: с юношеским легкомыслием он выступил на стороне клузийцев и вызвал на
бой храбрейшего из варваров. Поединок римлянин выиграл, он сразил противника
и снял с него доспехи, но кельты узнали победителя и послали в Рим гонца,
обвиняя Фабия в том, что он сражался против них вероломно, вопреки договору
и без объявления войны. Тогда фециалы стали убеждать сенат выдать Фабия
кельтам, но тот прибег к защите народа и, воспользовавшись расположением к
нему толпы, ускользнул от наказания. Немного спустя подступили кельты и
разрушили весь Рим, кроме Капитолия. Впрочем, об этом говорится более
подробно в жизнеописании Камилла {24}.
13. Жрецов-салиев Нума, как сообщают, назначил по следующему поводу. На
восьмом году его царствования моровая болезнь, терзавшая Италию, добралась и
до Рима. Римляне были в смятении, и вот, рассказывают, что неожиданно с
небес в руки царю упал медный щит; по этому случаю царь поведал согражданам
удивительную историю, которую якобы услышал от Эгерии и Муз. Это оружие,
утверждал он, явилось во спасение городу, и его надо беречь, сделавши
одиннадцать других щитов, совершенно подобных первому формой, размерами и
вообще всем внешним видом, чтобы ни один вор не мог узнать "низринутого
Зевсом", введенный в заблуждение их сходством. Затем луг, где упал щит, и
другие соседние луга следует посвятить Музам (богини часто приходят туда
побеседовать с ним, Нумою), а источник, орошающий это место, объявить
священным ключом весталок, которые станут ежедневно черпать из него воду для
очищения и окропления храма. Говорят, что истинность этого рассказа была
засвидетельствована внезапным прекращением болезни. Когда же царь показал
мастерам щит и предложил им потягаться, кто лучше достигнет сходства, все
отказались от состязания, и только Ветурий Мамурий, один из самых искусных
художников, добился такого подобия и такого единообразия, что даже сам Нума
не мог отыскать первого щита. Хранителями и стражами щитов царь назначил
жрецов-салиев. Салиями - вопреки утверждениям некоторых - они были названы
не по имени некоего Салия, самофракийца или мантинейца, впервые научившего
людей пляске с оружием, но скорее по самой пляске {25}, в которой они каждый
год, в марте, обходят город, взявши священные щиты, облекшись в короткий
пурпурный хитон, с широким медным поясом на бедрах и медным шлемом на
голове, звонко ударяя в щит небольшим мечом. Вся пляска состоит из прыжков,
и главное в ней - движения ног; танцоры выполняют изящные вращения, быстрые
и частые повороты, обнаруживая столько же легкости, сколько силы. Сами щиты
называют "анкилиа" [ancile] - по их форме: они не круглые и не ограничены
полукружьями, как пельты {26}, но имеют по краю вырез в виде волнистой
линии, крайние точки которой близко подходят одна к другой в самой толстой
части щита, придавая ему извилистые [ankylos] очертания. Быть может, однако,
"анкилиа" происходит от локтя [ankon], на котором носят щит, - таково мнение
Юбы, желающего возвести это слово к греческому. Но с тем же успехом древнее
это название могло указывать и на падение [anekathen] сверху и на исцеление
больных, и на прекращение засухи [akesis] и, наконец, на избавление от
напастей [auchmos] - по этой причине афиняне прозвали Диоскуров Анаками
{27}, - коль скоро действительно следует связывать слово "анкилиа" с
греческим языком! Наградою Мамурию, говорят, служит то, что салии всякий раз
упоминают о его искусстве в песне, под которую пляшут пирриху. Впрочем, по
другим сведениям, они воспевают не Ветурия Мамурия, а "ветерем мемориам"
[vetus memoria], то есть "древнее предание".
14. Закончив с учреждением жречества, Нума выстроил подле храма Весты
так называемую "Регию" - царский дом и почти все время проводил там, творя
священные обряды, наставляя жрецов или вместе с ними размышляя о
божественных предметах. На холме Квирина у царя был еще один дом, и римляне
до сих пор показывают место, на котором он стоял. Во время торжественных
шествий и вообще всяких процессий с участием жрецов впереди выступали
глашатаи, повелевая гражданам прекратить работы и отдаться покою. Говорят,
что пифагорейцы не разрешают поклоняться и молиться богам между делом, но
требуют, чтобы каждый вышел для этого из дому, соответственно настроивши
свой ум; точно так же и Нума полагал, что гражданам не должно ни слышать ни
видеть ничто божественное как бы мимоходом или же мельком, а потому пусть
оставят все прочие занятия и устремят помыслы к самому важному - почитанию
святыни, очистив на это время улицы от криков, скрежета, вздохов и тому
подобных звуков, которыми сопровождается тяжкий труд ремесленника. След
этого обычая сохранился у римлян до сего дня. Когда консул гадает по птицам
или приносит жертву, громко восклицают: "Хок аге!" [Hoc age!], то есть
"Делай это!", призывая присутствующих к порядку и вниманию.
О пифагорейском учении напоминают и многие другие предписания Нумы. Как
пифагорейцы внушали не садиться на меру для зерна, не разгребать огонь ножом
{28}, не оборачиваться назад, отправляясь в путешествие, приносить в жертву
небесным богам нечетное число животных, а подземным - четное, причем смысл
каждого из этих наставлений от толпы утаивался, так и смысл иных правил,
идущих от Нумы, остается скрытым. Например: не делать возлияний вином,
полученным от необрезанной лозы, не совершать жертвоприношений без муки,
молясь богам, поворачиваться, а по окончании молитвы - садиться. Два первых
правила, по-видимому, указывают, на то, что возделывание почвы неотъемлемо
от благочестия. Поворот во время молитвы воспроизводит, говорят, вращение
вселенной. Скорее, однако, поскольку двери храмов обращены к утренней заре
и, входя в храм, оказываешься к востоку спиной, молящийся сначала
поворачивается лицом к Солнцу, а потом снова к изображению бога, описывая
полный круг и привлекая к исполнению своей молитвы обоих этих богов.
Впрочем, клянусь Зевсом, тут может быть и намек на египетские колеса {29}, и
тогда круговое движение знаменует непрочность всех дел и надежд человеческих
и призывает, как бы ни повернул бог нашу жизнь, как бы ни распорядился ею,
все принимать с любовью. Сидеть после молитвы полагалось, как сообщают, в
знак того, что просьбам будет даровано исполнение, а благам, о которых
просят, - надежность. Вдобавок, отдых служит границей между действиями, а
потому, положив конец одному делу, присаживались перед богами, дабы затем, с
их же изволения, приступить к другому. Но возможно, и это согласуется с
намерениями законодателя, о которых речь уже была выше: он приучает нас
вступать в общение с божеством не между делом, не впопыхах, но лишь тогда,
когда у нас есть для этого время и досуг.
15. Воспитание в духе благочестия исполнило город такою покорностью,
таким восхищением пред могуществом Нумы, что речи, совершенно несообразные и
баснословные, стали приниматься на веру: римляне решили, что для их царя нет
ничего невозможного - стоит ему только захотеть. Говорят, что однажды,
позвав к себе много народу, он предложил гостям самые дешевые и простые
кушанья на весьма неприглядной посуде. Когда обед уже начался, царь вдруг
заявил, что к нему пришла богиня, его возлюбленная, и в тот же миг повсюду
появились драгоценные кубки, а стол ломился от всевозможных яств и богатой
утвари.
Но все превосходит нелепостью рассказ о встрече Нумы с Юпитером.
Предание гласит, что на Авентинский холм, который тогда не принадлежал еще к
городу и не был заселен, но изобиловал полноводными ключами и тенистыми
рощами, нередко приходили два божества - Пик и Фавн {30}. Их можно было бы
уподобить сатирам или панам, но, владея тайнами колдовских снадобий и
заклинаний, они бродили по Италии, играя те же шутки, которые греки
приписывают дактилам с горы Иды. Нума их поймал, подмешавши вина и меда к
воде источника, из которого они обычно пили. Оказавшись в плену, Пик и Фавн
многократно изменяли свой облик, совлекая всегдашнюю свою наружность и
оборачиваясь непонятными и страшными для взора призраками, но, чувствуя, что
царь держит их крепко и что вырваться невозможно, предсказали многие из
грядущих событий и научили очищению, которое следует совершать после удара
молнии и которое совершают и по сей день с помощью лука, волос и рыбешек.
Некоторые утверждают, будто Пик с Фавном не открывали Нуме порядка очищения,
но своим волшебством свели с неба Юпитера, а бог в гневе возвестил, что
очищение надлежит произвести головами. "Луковичными?" - подхватил Нума.
"Нет. Человеческими..." начал Юпитер. Желая обойти это ужасное распоряжение
Нума быстро переспросил: "Волосами?" - "Нет живыми..." "Рыбешками," перебил
Нума, наученный Эгерией. Тогда Юпитер удалился, смилостивившись, отчего
место, где это происходило, было названо Иликием {31}; очищение же совершают
в соответствии со словами Нумы.
Эти смехотворные басни свидетельствуют, каково было в те времена
отношение людей к религии, созданное силой привычки. Сам Нума, как
рассказывают, полагался на богов с уверенностью, поистине неколебимой.
Однажды ему сообщили, что приближаются враги. "А я приношу жертву", -
откликнулся царь, улыбаясь.
16. По преданию, Нума впервые воздвиг храмы Верности и Термина. Он
внушил римлянам, что клятва Верностью - величайшая из всех клятв, и они
держатся этого убеждения и посейчас. Термин - божественное олицетворение
границы; ему приносят жертвы, общественные и частные, на рубежах полей, ныне
- кровавые, но когда-то - бескровные: Нума мудро рассудил, что бог рубежей,
страж мира и свидетель справедливости, не должен быть запятнан убийством.
По-видимому, вообще лишь Нума впервые провел границы римских владений: Ромул
не хотел мерить свою землю, чтобы не признаваться, сколько земли отнял он у
других. Ведь рубеж, если его соблюдать, сковывает силу, а если не соблюдать,
- уличает в насилии. В самом начале владения Рима были очень невелики, и в
дальнейшем большую их часть Ромул приобрел вооруженной рукой.
Все эти новые приобретения Нума разделил меж неимущими гражданами, дабы
уничтожить бедность, неизбежно ведущую к преступлениям, и обратить к
земледелию народ, умиротворив его вместе с землею. Нет другого занятия,
которое бы столь же быстро внушало страстную привязанность к миру, как труд
на земле: он сохраняет воинскую доблесть, потребную для защиты своего добра,
но совершенно искореняет воинственность, служащую несправедливости и
корысти. Поэтому Нума, видя в земледелии своего рода приворотное средство,
которым он потчевал граждан в намерении привить им любовь к миру, и ценя его
как путь скорее к добрым нравам, нежели к богатству, разделил землю на
участки, которые назвал "пагами" [pagus], и над каждым поставил надзирателя
и стража. Случалось, что он и сам обходил поля, судя о характере того или
иного гражданина по его работе, и одним свидетельствовал свое уважение и
доверие, а других, нерадивых и беззаботных, бранил и порицал, стараясь
образумить.
17. Среди остальных государственных преобразований Нумы наиболее
замечательно разделение граждан соответственно их занятиям. Казалось, что в
Риме объединены, как мы уже говорили, два народа, но вернее город был
расколот надвое и никоим образом не желал слиться воедино, ни (если можно
прибегнуть к такому выражению) стереть, зачеркнуть существующие различия и
разногласия; между враждебными сторонами шли беспрерывные столкновения и
споры, и Нума, рассудив, что, когда хотят смешать твердые и по природе своей
плохо поддающиеся смешению тела, их ломают и крошат, ибо малые размеры
частиц способствуют взаимному сближению, решил разбить весь народ на
множество разрядов, чтобы заставить первоначальное и основное различие
исчезнуть, рассеявшись среди менее значительных. Итак, царь создал,
соответственно роду занятий, цехи флейтистов, золотых дел мастеров,
плотников, красильщиков, сапожников, дубильщиков, медников и гончаров; все
же остальные ремесла он свел в один цех. Каждому цеху Нума дал право на
подобающие ему собрания и назначил религиозные обряды, впервые изгнав из
города то чувство обособленности, которое побуждало одних называть и считать
себя сабинянами, других - римлянами, одних - согражданами Татия, других -
Ромула.
Хвалят еще поправку к закону, разрешавшему отцам продавать своих
сыновей: Нума сделал из него исключение в пользу женатых, если брак был
заключен с одобрения и по приказу отца. Царь видел страшную несправедливость
в том, что женщина, вышедшая замуж за свободного, вдруг оказывается женою
раба.
18. Занимался Нума и движением небесного свода - хотя и не вполне
основательно, но и не вовсе без знания дела. При Ромуле в исчислении и
чередовании месяцев не соблюдалось никакого порядка: в некоторых месяцах не
было и двадцати дней, зато в других - целых тридцать пять, а в иных - и того
более. Римляне понятия не имели о различии в обращении луны и солнца, и
следили только за тем, чтобы год неизменно состоял из трехсот шестидесяти
дней. Нума, высчитав, что лунный год разнится от солнечного на одиннадцать
дней и что в первом триста пятьдесят четыре дня, а во втором - триста
шестьдесят пять, удвоил эти одиннадцать дней и ввел дополнительный месяц (у
римлян - мерцедин {32}), повторявшийся каждые два года и следовавший за
февралем; его продолжительность - двадцать два дня. Однако оказалось, что
применение этого средства, которое, по мысли Нумы, должно было сгладить
указанное различие, впоследствии потребовало еще более решительных поправок
{33}. Нума изменил и порядок месяцев. Март, который прежде был первым, он
поставил третьим, а первым - январь, занимавший при Ромуле одиннадцатое
место, тогда как двенадцатым и последним был тогда февраль, ныне - второй
месяц. Многие считают, что январь и февраль вообще прибавлены Нумой, а что
сначала римляне обходились десятью месяцами, подобно тому как иные из
варваров обходятся тремя, у греков же аркадяне - четырьмя и акарнанцы -
шестью. Египетский год, как сообщают, насчитывал всего один месяц, а
впоследствии - четыре. Вот почему египтяне кажутся самым древним народом на
земле: считая месяц за год, они вписывают себе в родословные бесконечные
множества лет.
19. О том, что у римлян в году было не двенадцать месяцев, а десять,
свидетельствует название последнего из них: до сих пор его именуют
"десятым". А что первым был март, явствует из порядка месяцев: пятый после
марта так и зовется "пятым", шестой - "шестым" и так далее. Между тем, ставя
январь и февраль перед мартом, римлянам пришлось означенный выше месяц
называть пятым, а числить седьмым. С другой стороны, вполне разумно
предполагать, что Ромул посвятил первый месяц Марсу, чьим именем месяц и
назван. Второй месяц, апрель, назван в честь Афродиты: в апреле приносят
жертвы богине, а в апрельские календы женщины купаются, украсив голову
венком из мирта. Некоторые, правда, считают, что слово "апрель" никак не
связано с Афродитой, поскольку звук "п" в первом случае не имеет придыхания;
но этот месяц, падающий на разгар весны, пускает в рост всходы и молодые
побеги - таков же как раз и смысл, заложенный в слове "апрель" {34}. Из
следующих месяцев май назван по богине Майе (он посвящен Меркурию), июнь -
по Юноне. Впрочем, иные говорят, что эти два месяца получили свои
наименования по двум возрастам - старшему и младшему: "майорес" [maior]
по-латыни старшие, "юниорес" [iunior] - младшие. Все остальные назывались
порядковыми числами, в зависимости от места, которое принадлежало каждому -
пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый и десятый. Впоследствии пятый был
назван июлем в честь Цезаря, победителя Помпея, а шестой августом в честь
второго императора именовавшегося Священным. Седьмому и восьмому Домициан
дал было свои имена {35}, но это новшество продержалось недолго: как только
Домициан был убит, они опять стали называться по-прежнему. Лишь два
последних всегда сохраняли каждый свое первоначальное название.
Из двух месяцев, прибавленных или переставленных Нумой, февраль -
очистительный месяц: таково, во-первых, почти точное значение этого слова
{36}, а, во-вторых, в феврале приносят жертвы умершим и справляют праздник
Луперкалий, во многом близкий обряду очищения. Первый месяц, январь, получил
свое имя по богу Янусу. Мне кажется, что Нума лишил первенства март,
названный в честь Марса, желая во всем без изъятия гражданскую доблесть
поставить выше воинской. Ибо Янус, один из древнейших богов или царей,
сторонник государства и общества, по преданию, неузнаваемо изменил дикий,
звериный образ жизни, который до того вели люди. Потому его и изображают
двуликим, что он придал человеческому существованию новый облик и характер.
20. В Риме Янусу воздвигнут храм с двумя дверями; храм этот называют
вратами войны, ибо принято держать его отворенным, пока идет война, и
закрывать во время мира. Последнее случалось весьма редко, ибо империя
постоянно вела войны, в силу огромных своих размеров непрерывно обороняясь
от варварских племен, ее окружающих. Все же храм был заперт при Цезаре
Августе после победы над Антонием, а еще раньше - в консульство Марка Атилия
{37} и Тита Манлия, однако недолго: его тотчас открыли, потому что снова
вспыхнула война. Но в правление Нумы храм Януса не видели отворенным хотя бы
на день - сорок три года подряд он стоял на запоре. Вот с каким тщанием
вытоптал Нума повсюду семена войны! Не только римский народ смягчился и
облагородился под влиянием справедливости и кротости своего царя, но и в
соседних городах, - словно из Рима дохнуло каким-то целительным ветром, -
начались перемены: всех охватила жажда законности и мира, желание
возделывать землю, растить спокойно детей и чтить богов. По всей Италии
справляли праздники и пировали, люди безбоязненно встречались, ходили друг к
другу, с удовольствием оказывали друг другу гостеприимство, словно мудрость
Нумы была источником, из которого добро и справедливость хлынули во все
сердца, поселяя в них ясность и безмятежность, присущие римскому
законодателю. Пред тогдашним благоденствием бледнеют, говорят, даже
поэтические преувеличения, вроде:
И в железных щитах.
Обвиты ремни
Пауков прилежных работой
или:
Съедены ржавчиной крепкие копья,
Съеден двуострый меч.
Медных труб умолкли призывы;
Сладостный сон
Не покидает ресниц {38}.
За все царствование Нумы нам неизвестна ни одна война, ни один мятеж,
ни единая попытка к перевороту. Более того - у него не было ни врагов, ни
завистников; не было и злоумышленников и заговорщиков, которые бы рвались к
власти. Быть может, страх пред богами, которые, казалось,
покровительствовали Нуме, быть может, благоговение пред его нравственным
совершенством, или, наконец, милость судьбы, зорко хранившей при нем жизнь
народа от всякого зла, доставили убедительный пример и обоснование для
знаменитого высказывания, которое Платон {39} много позже, отважился сделать
о государстве: лишь одно, сказал он, способно дать людям избавление от
бедствий - это если вышнею волею философский ум сольется с царскою властью,
и, слившись, они помогут добродетели осилить и сломить порок. "Счастлив он
(то есть истинный мудрец), счастливы и те, кто слышит речи, текущие из уст
мудреца". Очень скоро в этом случае отпадает потребность в принуждении и
угрозах, ибо народ, видя воочию на блистательном и славном примере жизни
своего правителя самое добродетель, охотно обращается к здравому смыслу и
соответственно преобразует себя для жизни безупречной и счастливой, в дружбе
и взаимном согласии, преисполненной справедливости и воздержности - к жизни,
в которой и заключена прекраснейшая цель всякого государственного правления.
Более всех воистину царь тот, кто способен внушить подданным такие правила и
такой образ мыслей. И никто, кажется, не видел этого яснее, чем Нума.
21. Относительно потомства и браков Нумы мнения историков не одинаковы.
Одни утверждают, что он был женат только раз, на Татии, и не имел детей,
кроме единственной дочери Помпилии. Вторые приписывают ему кроме Помпилии,
еще четырех сыновей - Помпона, Пина, Кальпа и Мамерка, каждый из которых
стал-де основателем знатного рода: от Помпона пошли Помпонии, от Пина -
Пинарии, от Кальпа - Кальпурнии, от Мамерка - Мамерции; все они поэтому
носили прозвище "Рексы", что означает "Цари". Третьи обвиняют вторых в том,
что они стараются угодить перечисленным выше домам и строят ложные
родословные, выводя их от Нумы; и Помпилия, продолжают эти писатели,
родилась не от Татии, а от другой женщины, Лукреции, на которой Нума
женился, уже царствуя в Риме. Все, однако, согласны, что Помпилия была
замужем за Марцием, сыном того Марция, который убедил Нуму принять царство.
Он переселился в Рим вместе с Нумой, был возведен в звание сенатора, а после
смерти царя оспаривал у Гостилия престол, но потерпел неудачу и покончил с
собой. Его сын Марций, женатый на Помпилии, не покинул Рима; он был отцом
Анка Марция, который царствовал после Тулла Гостилия. Анку Марцию
исполнилось всего пять лет, когда Нума скончался. Кончина его не была ни
скоропостижной, ни неожиданной: по словам Пизона, он угасал постепенно, от
дряхлости и длительной, вяло протекавшей болезни. Прожил он немногим более
восьмидесяти лет.
22. Насколько завидною была эта жизнь, показывают даже похороны, на
которые собрались союзные и дружественные народы с погребальными
приношениями и венками; ложе с телом подняли на плечи патриции, следом за
ложем двинулись жрецы богов и толпа прочих граждан, в которой было немало
женщин и детей. Казалось, будто хоронят не престарелого царя, но будто
каждый, с воплем и рыданием, провожает в могилу одного из самых близких себе
людей, почившего в расцвете лет. Труп не предавали огню: говорят, таково
было распоряжение самого Нумы. Сделали два каменных гроба и погребли их у
подножия Яникула; в один заключено было тело, в другой - священные книги,
которые Нума написал собственноручно (подобно тому как начертывали свои
скрижали греческие законодатели) и, при жизни сообщив жрецам их содержание,
во всех подробностях растолковав смысл этих сочинений и научив применять их
на деле, велел похоронить вместе с собою, считая неподобающим доверять
сохранение тайны безжизненным буквам. Исходя из тех же доводов, говорят, не
записывали своего учения и пифагорейцы, но неписаным предавали его памяти
достойных. И если трудные, не подлежавшие огласке геометрические
исследования поверялись человеку недостойному, божество, по словам
пифагорейцев, вещало, что за совершенное преступление и нечестие оно воздаст
великим и всеобщим бедствием. А потому вполне извинительны ошибки тех, кто,
видя так много сходного, старается сблизить Нуму с Пифагором.
Антиат сообщает, что в гробу было двенадцать жреческих книг и еще
двенадцать философских, на греческом языке. Около четырехсот лет спустя
{40}, в консульство Публия Корнелия и Марка Бебия, проливные дожди размыли
могильную насыпь и обнажили гробы. Крышки свалились, и когда заглянули
внутрь, один оказался совершенно пуст, без малейшей частицы праха, без
всяких остатков мертвого тела, а в другом нашли книги, которые прочел,
говорят, тогдашний претор Петилий, и, прочтя, доложил сенату, что считает
противным законам человеческим и божеским доводить их содержание до сведения
толпы. Итак, книги отнесли на Комитий и сожгли.
После кончины похвала справедливому и достойному мужу звучит громче
прежнего, тогда как зависть переживает умершего не намного, а иной раз даже
умирает первой. Но славу Нумы сделала особенно блистательной горькая участь
его преемников. Пятеро царей правили после него, и последний потерял власть
и состарился в изгнании, из остальных же четырех ни один не умер своей
смертью. Троих погубили злоумышленники, а Тулл Гостилий, который сменил Нуму
на царском престоле, предал поношению и осмеянию почти все его добрые дела,
в особенности благочестие своего предшественника, якобы превратившее римлян
в бездельников и трусов, и вновь обратил сограждан к войне; однако он и сам
недолго упорствовал в этой ребяческой дерзости, ибо под бременем тяжкой и
непонятной болезни впал в противоположную крайность, в суеверие, не имеющее
ничего общего с благоговением Нумы перед богами, и - в еще большей мере -
заразил суеверными страхами народ, сгорев, как сообщают, от удара молнии.
[Сопоставление]
23 (1). Теперь, когда изложение событий жизни Нумы и Ликурга закончено
и оба жизнеописания находятся у нас перед глазами, нельзя не попытаться, как
это ни трудно, свести воедино все черты различия. То, что было между ними
общего, сразу же обнаруживается в их поступках: это воздержность,
благочестие, искусство государственного мужа, искусство воспитателя, то,
наконец, что единственной основой своего законодательства оба полагали волю
богов. Но вот первые из благородных действий, в которых один не схож с
другим: Нума принял царство, Ликург от него отказался. Первый не искал, но
взял, второй владел, но добровольно отдал. Первого, иноземца и частного
гражданина, чужой народ поставил над собою владыкой, второй сам превратил
себя из царя в простого гражданина. Справедливо приобрести царство -
прекрасно, но прекрасно и предпочесть справедливость царству. Первого
добродетель прославила настолько, что он был сочтен достойным царства,
второго - так возвысила духом, что он пренебрег верховною властью.
Далее, подобно искусным музыкантам, настраивающим лиру, один натянул
ослабевшие и потерявшие строй струны лиры спартанской, другой, в Риме,
ослабил струны слишком туго натянутые, причем, большие трудности выпали на
долю Ликурга. Не панцири снять с себя, не отложить в сторону мечи уговаривал
он сограждан, но расстаться с серебром и золотом, выбросить вон дорогие
покрывала и столы, не справлять празднества и приносить жертвы богам,
покончивши с войнами, но, простившись с пирами и попойками, неустанно
закалять себя упражнениями с оружием и в палестрах {41}. Вот почему один
осуществил свои замыслы с помощью убеждений, окруженный любовью и почетом, а
другой подвергался опасностям, был ранен и едва-едва достиг намеченной цели.
Ласкова и человечна Муза Нумы, смягчившего необузданный и горячий нрав
сограждан и повернувшего их лицом к миру и справедливости. Если же расправы
над илотами - дело до крайности жестокое и противозаконное! - нам придется
числить среди нововведений Ликурга, то мы должны признать Нуму
законодателем, гораздо полнее воплотившим дух эллинства: ведь он даже
совершенно бесправным рабам дал вкусить от радостей свободы, приучив хозяев
сажать их в Сатурналии {42} рядом с собою за один стол. Да, говорят, что и
этот обычай ведет свое начало от Нумы, приглашавшего насладиться плодами
годичного труда тех, кто помог их вырастить. Некоторые же видят в этом
воспоминание о пресловутом всеобщем равенстве, уцелевшее со времен Сатурна,
когда не было ни раба, ни господина, но все считались родичами и
пользовались одинаковыми правами.
24 (2). В целом, по-видимому, оба одинаково направляли народ к
воздержности и довольству тем, что есть. Среди прочих достоинств один ставил
выше всего мужество, другой - справедливость. Но, клянусь Зевсом, вполне
вероятно, что несходство приемов и средств определено природой или
привычками тех людей, которыми им довелось править. В самом деле, и Нума
отучил римлян воевать не из трусости, но дабы положить конец насилию и
обидам, и Ликург готовил спартанцев к войне не для того, чтобы чинить
насилия, но чтобы оградить от них Лакедемон. Устраняя излишнее и восполняя
недостающее, оба вынуждены были совершить большие перемены в жизни своих
народов.
Что касается разделения граждан, то у Нумы оно всецело соответствует
желаниям простонародья и угождает вкусу толпы - народ выглядит пестрою
смесью из золотых дел мастеров, флейтистов, сапожников; у Ликурга же оно
сурово и аристократично: занятия ремеслами Ликург презрительно и брезгливо
поручает рабам и пришельцам, а гражданам оставляет только щит и копье, делая
их мастерами войны и слугами Ареса, знающими одну лишь науку и одну лишь
заботу - повиноваться начальникам и побеждать врагов. Свободным не
разрешалось и наживать богатство - дабы они были совершенно свободны;
денежные дела были отданы рабам и илотам, точно так же как прислуживание за
обедом и приготовление кушаний. Нума подобных различий не устанавливал; он
ограничился тем, что пресек солдатскую алчность, в остальном же обогащению
не препятствовал, имущественного неравенства не уничтожил, но и богатству
предоставил возрастать неограниченно, а на жестокую бедность, проникавшую в
город и усиливавшуюся в нем, не обращал внимания, тогда как следовало сразу,
с самого начала, пока различие в состояниях было еще невелико и все жили
почти одинаково, воспротивиться корыстолюбию, по примеру Ликурга, и таким
образом предупредить пагубные последствия этой страсти, последствия
тягчайшие, ставшие семенем и началом многочисленных и самых грозных
бедствий, постигших Рим. Передел земель, произведенный Ликургом, нельзя,
по-моему, ставить ему в укор, равно как нельзя укорять Нуму за то, что он
подобного передела не произвел. Первому равенство наделов доставило основу
для нового государственного устройства в целом, второй, застав землю лишь
недавно нарезанной на участки, не имел ни малейшего основания ни затевать
передел, ни как-либо изменять границы владений, по всей видимости, еще
сохранивших свои первоначальные размеры.
25 (3). Хотя общность жен и детей и в Спарте и в Риме разумно и на
благо государству изгнала чувство ревности, мысль обоих законодателей
совпадала не во всем. Римлянин, полагавший, что у него достаточно детей,
мог, вняв просьбам того, у кого детей не было вовсе, уступить ему свою жену
{43}, обладая правом снова выдать ее замуж, и даже неоднократно. Спартанец
разрешал вступать в связь со своею женой тому, кто об этом просил, чтобы та
от него понесла, но женщина по-прежнему оставалась в доме мужа и узы
законного брака не расторгались. А многие, как уже говорилось выше, сами
приглашали и приводили мужчин или юношей, от которых, по их расчетам, могли
родиться красивые и удачные дети. В чем же здесь различие? Не в том ли, что
Ликурговы порядки предполагают полнейшее равнодушие к супруге и большинству
людей принесли бы жгучие тревоги и муки ревности, а порядки Нумы как бы
оставляют место стыду и скромности, прикрываются, словно завесою, новым
обручением и совместность в браке признают невозможной?
Еще более согласуется с благопристойностью и женской природой
учрежденный Нумою надзор над девушками, меж тем как Ликург предоставил им
полную, поистине неженскую свободу, что вызвало насмешки поэтов. Спартанок
зовут "оголяющими бедра" (таково слово Ивика), говорят, будто они одержимы
похотью; так судит о них Эврипид {44}, утверждающий, что делят
Они палестру с юношей, и пеплос
Им бедра обнажает на бегах.
И в самом деле, полы девичьего хитона не были сшиты снизу, а потому при
ходьбе распахивались и обнажали все бедро. Об этом совершенно ясно сказал
Софокл {45} в следующих стихах:
Она без столы; лишь хитоном легким
Едва прикрыто юное бедро
У Гермионы.
Говорят еще, что по той же причине спартанки были дерзки и самонадеянны
и мужской свой нрав давали чувствовать прежде всего собственным мужьям, ибо
безраздельно властвовали в доме, да и в делах общественных высказывали свое
мнение с величайшей свободой. Нума в неприкосновенности сохранил уважение и
почет, которыми при Ромуле окружали римляне своих жен, надеясь, что это
поможет им забыть о похищении. Вместе с тем он привил женщинам скромность и
застенчивость, лишил их возможности вмешиваться в чужие дела, приучил к
трезвости и молчанию, так что вина они не пили вовсе и в отсутствие мужа не
говорили даже о самых обыденных вещах. Рассказывают, что когда какая-то
женщина выступила на форуме в защиту собственного дела, сенат послал к
оракулу вопросить бога, что предвещает государству это знамение.
Немаловажным свидетельством послушания и кротости римлянок служит память о
тех, кто этими качествами не отличался. Подобно тому, как наши историки
пишут, кто впервые затеял междоусобную распрю, или пошел войною на брата,
или убил мать или отца, так римляне упоминают, что первым дал жене развод
Спурий Карвилий, а в течение двухсот тридцати лет после основания Рима
ничего подобного не случалось, и что впервые поссорилась со своей свекровью
Геганией жена Пинария по имени Талия в царствование Тарквиния Гордого. Вот
как прекрасно и стройно распорядился законодатель браками!
26 (4). Всей направленности воспитания девушек отвечало и время выдачи
их замуж. Ликург обручал девушек созревшими и жаждущими брака, дабы соитие,
которого требовала уже сама природа, было началом приязни и любви, а не
страха и ненависти (как случается в тех случаях, когда, принуждая к
супружеству, над природою чинят насилие), а тело достаточно окрепло для
вынашивания плода и родовых мук, ибо единственной целью брака у спартанского
законодателя было рождение детей. Римлянок же отдавали замуж двенадцати лет
и еще моложе, считая, что именно в этом возрасте они приходят к жениху чище,
непорочнее и телом и душою. Ясно, что спартанские порядки, пекущиеся о
произведении на свет потомства, естественнее, а римские, имеющие в виду
согласие между супругами, нравственнее.
Но что до присмотра за детьми, их объединения в отряды, совместного
пребывания и обучения, стройности и слаженности их трапез, упражнений и
забав, - в этом деле, как показывает пример Ликурга, Нума нисколько не выше
самого заурядного законодателя. Ведь он предоставил родителям свободу
воспитывать молодых, как кому вздумается или потребуется - захочет ли отец
сделать сына землепашцем, корабельным мастером, медником или флейтистом,
словно не должно с самого начала внутренне направлять и вести всех единым
путем или словно дети - это путешественники, которые сели на корабль по
различным надобностям и соображениям и объединяются ради общего блага только
в минуты опасности, страшась за собственную жизнь, в остальное же время
смотрят каждый в свою сторону.
Вообще законодателей не стоит винить за упущения, причиною коих была
недостача знаний или же сил. Но коль скоро мудрец принял царскую власть над
народом, лишь недавно возникшим и ни в чем не противящимся его начинаниям, -
на что прежде следовало такому мужу обратить свои заботы, как не на
воспитание детей и занятия юношей, дабы не в пестроте нравов, не в раздорах
вырастали они, но были единодушны, с самого начала вступив на единую стезю
добродетели, изваянные и отчеканенные на один лад? Подобный образ действий,
помимо всего прочего, способствовал незыблемости законов Ликурга. Страх,
внушенный клятвою, стоил бы немногого, если бы Ликург посредством воспитания
не внедрил свои законы в сердца детей, если бы преданность существующему
государственному строю не усваивалась вместе с пищею и питьем. Вот почему
самые главные и основные из его установлений продержались более пятисот лет,
наподобие беспримесной, сильной и глубоко вошедшей в грунт краски. Напротив,
то, к чему стремился на государственном поприще Нума - мир и согласие с
соседями, - исчезло вместе с ним. Сразу после его кончины обе двери дома,
который Нума держал всегда закрытым, точно действительно замкнул в нем
укрощенную войну, распахнулись, и вся Италия обагрилась кровью и наполнилась
трупами. Даже недолгое время не смогли сохраниться прекрасные и справедливые
порядки, которым не хватало связующей силы - воспитания.
"Опомнись! - возразят мне. - Да разве войны не пошли Риму на благо?" На
такой вопрос придется отвечать пространно, если ответа ждут люди, благо
полагающие в богатстве, роскоши и главенстве, а не в безопасности,
спокойствии и соединенном со справедливостью довольстве тем, что имеешь! Во
всяком случае, в пользу Ликурга говорит, по-видимому, и то обстоятельство,
что римляне, расставшись с порядками Нумы, достигли такого величия, а
лакедемоняне, едва лишь преступили заветы Ликурга, из самых могущественных
превратились в самих ничтожных, потеряли владычество над Грецией и самое
Спарту поставили под угрозу гибели. А в судьбе Нумы поистине велико и
божественно то, что призванному на царство чужеземцу удалось изменить все
одними убеждениями и увещаниями и править городом, еще раздираемым
междоусобиями, не обращаясь ни к оружию, ни к насилью (в отличие от Ликурга,
поднявшего знать против народа), но сплотив Рим воедино, благодаря лишь
собственной мудрости и справедливости.
ПРИМЕЧАНИЯ
Предлагаемый читателю перевод "Сравнительных жизнеописаний" Плутарха
впервые вышел в серии "Литературные памятники" в 1961-1964 гг. (т. 1 подг.
С. П. Маркиш и С. И. Соболевский; т. 2 подг. М. Е. Грабарь-Пассек и С. П.
Маркиш; т. 3 подг. С. П. Маркиш). Это был третий полный перевод
"Жизнеописаний" на русском языке. Первым были "Плутарховы Сравнительные
жизнеописания славных мужей / Пер. с греч. С. Дестунисом". С. П.б.,
1814-1821. Т. 1-13; вторым - "Плутарх. Сравнительные жизнеописания / С греч.
пер. В. Алексеев, с введением и примечаниями". С. П.б.; Изд. А. С. Суворина,
Б. г. Т. 1-9. (Кроме того, следует отметить сборник: Плутарх. Избранные
биографии / Пер. с греч. под ред. и с предисл. С. Я. Лурье, М.; Л.:
Соцэкгиз, 1941, с хорошим историческим комментарием - особенно к греческой
части; некоторые из переводов этого сборника перепечатаны в переработанном
виде в настоящем издании.)
Перевод С. Дестуниса ощущается в наше время большинством читателей как
"устарелый по языку", перевод В. Алексеева больше напоминает не перевод, а
пересказ, сделанный безлично-небрежным стилем конца XIX в. Издание 1961-1964
гг. было первым, которое ставило осознанную стилистическую цель. В
послесловии от переводчика С. П. Маркиш сам выразительно описал свои
стилистические задачи.
В нынешнем переиздании в переводы 1961-1964 гг. внесены лишь
незначительные изменения - исправлены случайные неточности, унифицировано
написание собственных имен и т.п., общая же, стилистическая установка
оставлена неизменной. Сохранено и послесловие патриарха нашей классической
филологии С. И. Соболевского, которое своей старомодностью составляет
поучительный литературный памятник. Заново составлены все примечания
(конечно, с учетом опыта прежних комментаторов; некоторые примечания,
заимствованные из прежних изданий, сопровождаются именами их авторов). Цель
их - только пояснить текст: вопрос об исторической достоверности сведений,
сообщаемых Плутархом, об их соотношении со сведениями других античных
историков и пр. затрагивается лишь изредка, в самых необходимых случаях.
Наиболее известные мифологические имена и исторические реалии не
комментировались. Все важнейшие даты вынесены в хронологическую таблицу, все
справки о лицах - в именной указатель, большинство географических названий -
на прилагаемые карты.
Цитаты из "Илиады", за исключением оговоренных случаев, даются в
переводе Н. И. Гнедича, из "Одиссеи" - в переводе В. А. Жуковского, из
Аристофана - в переводах А. И. Пиотровского. Большинство остальных
стихотворных цитат переведены М. Е. Грабарь-Пассек; они тоже в примечаниях
не оговариваются.
Во избежание повторений, приводим здесь основные единицы греческой и
римской системы мер, встречающиеся у Плутарха. 1 стадий ("олимпийский"; в
разных местностях длина стадия колебалась) = 185 м; 1 оргия ("сажень") =
1,85 м; 1 фут = 30,8 см; 1 пядь = 7,7 см. 1 римская миля = 1000 шагов = 1,48
км. 1 греческий плефр как единица длины = 30,8 м, а как единица поверхности
= 0,1 га; 1 римский югер = 0,25 га. 1 талант (60 мин) = 26,2 кг; 1 мина (100
драхм) = 436,5 г; 1 драхма (6 оболов) = 4,36 г; 1 обол = 0,7 г. 1 медимн (6
гектеев) = 52,5 л; 1 гектей (римский "модий") = 8,8 л; 1 хой = 9,2 л; 1
котила ("кружка") = 0,27 л. Денежными единицами служили (по весу серебра) те
же талант, мина, драхма и обол; самой употребительной серебряной монетой был
статер ("тетрадрахма", 4 драхмы), золотыми монетами в классическую эпоху
были лишь персидский "дарик" (ок. 20 драхм) и потом македонский "филипп".
Римская монета денарий приравнивалась греческой драхме (поэтому суммы
богатств и в римских биографиях Плутарх дает в драхмах). Покупательная
стоимость денег сильно менялась (с VI по IV в. в Греции цены возросли раз в
15), поэтому никакой прямой пересчет их на наши деньги невозможен.
Все даты без оговорки "н.э." означают годы до нашей эры. Месяцы
римского года соответствовали месяцам нашего года (только июль в эпоху
республики назывался "квинтилис", а август "секстилис"); счет дней в римском
месяце опирался на именованные дни - "календы" (1 число), "ноны" (7 число в
марте, мае, июле и октябре, 5 число в остальные месяцы) и "иды" (15 число в
марте, мае, июле и октябре, 13 число в остальные месяцы). В Греции счет
месяцев был в каждом государстве свой; Плутарх обычно пользуется календарем
афинского года (начинавшегося в середине лета) и лишь иногда дает
параллельные названия:
июль-август - гекатомбеон (макед. "лой"), праздник Панафиней.
август-сентябрь - метагитнион (спарт. "карней", беот. "панем", макед.
"горпей");
сентябрь-октябрь - боэдромион, праздник Элевсиний;
октябрь-ноябрь - пианепсион;
ноябрь-декабрь - мемактерион (беот. "алалкомений");
декабрь-январь - посидеон (беот. "букатий");
январь-февраль - гамелион;
февраль-март - анфестерион, праздник Анфестерий;
март-апрель - элафеболион, праздник Больших Дионисий;
апрель-май - мунихион;
май-июнь - фаргелион (макед. "десий");
июнь-июль - скирофорион.
Так как вплоть до установления юлианского календаря при Цезаре
держалась неупорядоченная система "вставных месяцев" для согласования
лунного месяца с солнечным годом, то точные даты дней упоминаемых Плутархом
событий обычно неустановимы. Так как греческий год начинался летом, то и
точные даты лет для событий греческой истории часто колеблются в пределах
двух смежных годов.
Для ссылок на биографии Плутарха в примечаниях, таблице и указателе
приняты следующие сокращения: Агес(илай), Агид, Ал(ександр), Алк(ивиад),
Ант(оний), Ар(истид), Арат, Арт(аксеркс), Бр(ут), Гай (Марций), Гал(ьба),
Г(ай) Гр(акх), Дем(осфен), Дион Д(еметри)й, Кам(илл), Ким(он), Кл(еомен),
К(атон) Мл(адший), Кр(асс), К(атон) Ст(арший), Лик(ург), Лис(андр),
Лук(улл), Мар(ий), Марц(елл), Ник(ий), Нума, Отон, Пел(опид), Пер(икл),
Пирр, Пом(пей), Поп(ликола), Ром(ул), Сер(торий), Сол(он), Сул(ла),
Т(иберий) Гр(акх), Тес(ей), Тим(олеонт), Тит (Фламинин), Фаб(ий Максим),
Фем(истокл), Фил(опемен), Фок(ион), Цез(арь), Циц(ерон), Эвм(ен), Эм(илий)
П(авел).
Сверка перевода сделана по последнему научному изданию жизнеописаний
Плутарха: Plutarchi Vitae parallelae, recogn. Cl. Lindscog et K. Ziegler,
iterum recens. K. Ziegler, Lipsiae, 1957-1973. V. I-III. Из существующих
переводов Плутарха на разные языки переводчик преимущественно пользовался
изданием: Plutarch. Grosse Griechen und Romer / Eingel, und Ubers, u. K.
Ziegler. Stuttgart; Zurich, 1954. Bd. 1-6 и комментариями к нему. Обработку
переводов для настоящего переиздания сделал С. С. Аверинцев, переработку
комментария - М. Л. Гаспаров.
ЛИКУРГ
1. ...в какую пору он жил. - Единственная твердая дата из перечисленных
- это 776 г., с которого у греков велись списки победителей Олимпийских игр;
поэтому иногда считалось, что в этом году и были утверждены (элидским Ифитом
и спартанским Ликургом) устав игр и священное перемирие на время игр.
Остальные - и счет по поколениям спартанских царей, и синхрония с Гомером -
были расплывчаты уже для греков. По-видимому, легенда о Ликурге окончательно
сложилась только в IV в.; царские списки уже были составлены, поэтому для
него пришлось искать места вне их, не царем, а царским опекуном.
2. ...предположения Ксенофонта... - "Государственное устройство
лакедемонян", 10, 8.
3. В тексте пропуск.
4. Харилай - имя это приблизительно значит "Радость народа".
5. ...некоторые из греческих писателей... - Напр., Геродот, II, 164;
Страбон (по Эфору), X, 4, 19; Диодор (по Гекатею), 1, 48.
6. Гимнософисты (букв. "нагие мудрецы") - так называли греки индийских
брахманов - аскетов, самьяши. Ср. Ал., 64.
7. ...дурное смешение соков... - Основное понятие греческой медицины:
человеческое тело содержит 4 сока (кровь, слизь, черная и желтая желчь), и
от правильной их пропорции зависит здоровье. Сравнение законодателя с врачом
нередко уже у Платона.
8. ...знаменитое изречение... - Приводится у Геродота, VII, 65.
9. ...в храме Афины Меднодомной... - На спартанском акрополе, где в ее
храме стены были покрыты бронзовыми изображениями.
10. ... по слову Платона... - "Законы", III, 691 е (та же медицинская
метафора).
11. Аристотель - ссылки на него здесь имеют в виду несохранившиеся
"Государственное устройство лакедемонян".
12. ...равно сумме своих множителей... - 28 = 1 +2 + 4 + 7 + 14. Такие
числа греки называли "совершенными".
13. Ретра - Текст, приводимый Плутархом, написан языком с примесью
дорийских слов и форм, некоторые слова в конце искажены; перевод
приблизителен.
14. Аппеллáдзейн ...Аполлона Пифийского - народное собрание в
Спарте называлось "апелла"; но связь этого слова с именем Аполлона
фантастична.
15. Текст испорчен.
16. ...проскений театра... - С IV в. во многих городах народные
собрания созывались в театре, Ср. Тес., примеч. 29.
17. Платон - "Законы", III, 692 а.
18. ...сто тридцать лет спустя... - По эратосфеновской хронологии,
относящей Ликурга к IX в., а эфорат к VIII в.
19. ...позже. - Гл. 28-29.
20. ... роскошь ... исчезла ... - По археологическим данным, этот
переход от обычной греческой "роскоши" к казарменной "простоте"
действительно имел место в Спарте, но позже, в начале VI в., когда II
Мессенская война потребовала постоянного военного положения для поддержания
власти над илотами.
21. Котон - глиняный сосуд с одной ручкой и с узким горлышком, очень
выпуклый внизу.
22. ...по словам Крития... - этот отрывок из "Государственного
устройства лакедемонян" Крития сохранен Афинеем, 483 в.
23. ...критяне зовут андриями... - Т.е. "мужскими"; остальные
этимологии сомнительны или фантастичны.
24. ...просверленному камешку... - В афинском суде голосовали
камешками, которые клали в сосуд: белый или це
