Огюст Барбье. Стихотворения
страница №3
... В честь твою составлена кантата.Эту песню жалобно когда-то
Черт луженой глоткой подпевал,
Затевая адский карнавал.
Это память о веселых гимнах,
Что во славу ураганов зимних
Пел нормандец, пенной брагой пьян,
Слушая, как воет океан.
Этот вой еще грубей, пожалуй,
Чем когда кентавров рать бежала
И раскатом страшных голосов
Оглашала глубину лесов.
Площадной божок! Тебе людское
Прозябанье в бедах и в покое.
Все тебе - все скверы, все мосты,
Все задворки черной нищеты,
Вся земля в плаще туманной ночи.
И когда, воспламеняя очи,
Веселишься ты, людей губя,
Сам Спаситель не святей тебя.
Каждый душу на прилавок кинет,
Мигом детство розовое сгинет,
Осквернят седины старики,
Мигом бросят вахту моряки,
Женщина зимой во тьме кромешной
Все продаст, вплоть до рубашки грешной.
Джина, джина! Наливай полней,
Чтобы волны золотых огней
Дивное несли самозабвенье,
Сладострастный трепет на мгновенье.
Это двери в рай, а не питье,
Горемык бездомных забытье!
К черту шерри-бренди и малагу,
Все, что старой Англии на благо
Бродит в погребах материка!
Дорогая влага нам горька,
И в сравненье с джином та водица
Согревать расслабленных годится,
Взбадривать, рассеивать недуг,
Разжигать тщедушный, вялый дух.
Для других - веселье пьяных ночек,
Хороводы вкруг тяжелых бочек,
Буйный хохот, пляску там найдешь,
Жар любви, живую молодежь!
Нет! От джина мы уж не пылаем,
Женской ласки больше не желаем.
Это пойло мы в себя вольем,
Чтобы отыскать забвенье в нем.
Здравствуй, джин! В грязи ночной таверны
Встань, безумье, как хозяин скверный,
Расставляй нам кружки, идиот!
Смерть накатит, - часу не пройдет.
Смерть не дремлет. У нее обычай:
Костяной ладонью с силой бычьей
Сеять плюхи, не жалеть пинков
Беднякам английских кабаков.
Тиф или чума на всех кладбищах
Не уложит в землю стольких нищих,
Лихорадка по размывам рек
Стольких не наделает калек.
Кожа пожелтеет, как булыжник,
Потускнеет пламя глаз недвижных,
Ошалеет мозг, трезвон в ушах, -
Только тяжелее станет шаг.
И, как пулей скошенная кляча,
Пьяный рухнет, ноги раскоряча,
Стукнется о камень головой
И уже не встанет с мостовой.
Так, не расставаясь с тяжким бредом,
Будет он и погребенью предан.
Впавших в этот роковой недуг
Мнет телега или бьет битюг.
Тот, в дупло пихнувши все наследство,
Вешает на черный сук скелет свой.
Глядь, - шагнул на шаткий мост иной,
Прыгнул спьяну в омут ледяной.
Всюду джин глушит, калечит, валит,
Всюду смерть на жертву зубы скалит.
Мать - и та, квартала не пройдя,
Выпустит из глупых рук дитя.
На глазах у женщин забубенных
Разбивает голову ребенок.
Перевод П. Антокольского
ПРЕКРАСНЫЕ ХОЛМЫ ИРЛАНДИИ
Когда с отчизною своей прощались мы,
Взволнованным очам в последний раз предстали
Зеленые луга, прекрасные холмы,
Тропинки, родники, пленительные дали,
Крутые берега, обширные леса.
Где тихо спят ветра, иных забот не зная,
Где на ветвях лежит жемчужная роса...
О Эрин дорогой! Земля моя родная!
Но все же сердце пусть сожмет клешня тоски,
Пусть нет прекраснее земли на целом свете, -
На парусных судах уходят бедняки,
Мужчины, женщины и маленькие дети.
Прочь от отчизны, прочь! Здесь беспощаден гнет
Богатой Англии, страны великолепья,
Что уделила нам от всех своих щедрот
Лишь корку черствую да жалкие отрепья.
В чужие закрома несет ирландский жнец
Зерно своих полей, принижен и печален, -
И состригают шерсть не с наших ли овец
Для прославления британских сукновален?
Так отчего же нам в отчизне места нет?
Сосцы родной земли неужто оскудели?
И навсегда ли мы - о, где найти ответ? -
От милых берегов плывем, не зная цели?
Но дует чуждый вихрь со слишком давних пор
Из поля пахоты он сделал поле брани,
И обратил его безжалостный напор
Мою страну в оплот раздоров и страданий,
Презренья и вражды... И так тяжел ярем,
Что неизбежно день наступит, я уверен,
Когда земля моя прогнется, а затем
Огромная волна поглотит милый Эрин!
И лишь деревьям здесь дано подняться в рост
Как счастливы они! И как им сердце радо!
О незабвенный край, где гомон птичьих гнезд
Вплетается в шаги пасущегося стада,
Где радостен восход и где закат красив,
Где сладок аромат лугов неистребимый,
Где ручейки журчат по склонам, оросив
Прекрасные холмы Ирландии любимой!
Перевод Е. Витковского
МЕДНАЯ ЛИРА
Только детям италийской
И германской стороны
Песни лириков слышны,
Трепетанье струн им близко,
А Британии сыны
Позабыли песен звуки:
Если струн коснутся руки,
Им в ответ начнет греметь
Только сумрачная медь.
Мать гармонии всемирной,
Полигимния, не лирный
Звон, а грубый лязг и вой
Породила в наши годы.
И гудят, гудят заводы
В устрашение природы
Гимн могучий, мировой.
Так обратитесь в слух, внимайте песне ветра,
Вы, дети стран других, и ты, Европа вся!
Фабричных городов клокочущие недра
Вздымают пыль столбом и расточают щедро
Кричащие людские голоса.
Рыданья долгие и вздохи к вам неся,
Гуляет по свету, бродяжничает ветер.
Так вот услышьте, все народы, и ответьте,
Найдется ль музыка на свете
Мрачнее этой и страшней?
Тысячеустая, - все молкнет рядом с ней.
Так мощен этот гул и так инструментован,
Что чуется в нем медь, мерещится чугун.
Как будто шпорами язвимый, неподкован,
Храпит и фыркает бесчисленный табун.
Как будто бык мычит, на привязи тоскуя,
В котлах бушует пар. Пустив струю густую,
Выталкивает он два поршня. И вослед
Колеса вертятся, и перебоев нет.
В невидимом для глаз, отчаянном круженье
Снует бесчисленных катушек хоровод.
Смертельный посвист их, змеиное их жженье
Все те же день и ночь - никто их не прервет.
Визг облаков сцепленных, железных лап объятья,
Зубчатых передач скрипенье в перекате,
Шум поршней, свист ремней и вечный гул окрест, -
Вот эта музыка, вот дьявольский оркестр,
В чьих звуках потонул стон чернолицых братьев,
Существ едва живых и видимых едва,
Глухие, вялые, чуть слышные слова:
Рабочий
Хозяин! Видишь, как я бледен,
Как после стольких лет труда
Спина согнулась, мозг изъеден, -
Мне нужен сон хоть иногда.
Измучен я дешевой платой.
За кружку пива, за рагу,
За блузу новую могу
На всякий труд пойти проклятый.
Пускай чахотка впереди,
Пускай огонь горит в груди,
Пускай хоть сотня лихорадок
В мозгу пылает ярче радуг,
Пускай умру, пускай жена
С детьми на смерть обречена,
Но в землю лечь со мной нельзя им,
Возьми же их себе, хозяин!
Дети
О мать, до чего наша жизнь тяжела!
Нам фабрика легкие с детства сожгла.
Мы вспомним деревню свою, умирая.
Ах, если б добраться до горного края,
До поля, где пахарь в сторонке глухой
Проходит по пашне со ржавой сохой.
Ах, если б пасти у холмистого склона
На травке зеленой овечьи стада!
Ах, как бы согрело нас солнце тогда,
И, вольно дыша у ложбины зеленой,
Сбежав от машины тупой, раскаленной,
Уснем, надышавшись душистой травой,
Уйдем мы, как овцы, в траву с головой.
Мать
Кричите, дети, плачьте! Долей черной
Униженные с самых малых лет,
Кричите, плачьте! На земле просторной
От века нам животные покорны,
Но и для них такого ига нет.
Придет ли срок корове отелиться,
Ее ведут в сухой и теплый хлев,
В хлеву солома чистая стелится,
Корова мирно ждет, отяжелев.
А я... Пускай набухнет грудь тугая,
Пускай ребенок, лоно раздвигая,
Рвет плоть мою! И часа не дадут!
Тобой навек машины завладели, -
Гляди, - их пасти пышут там и тут,
Следи, чтоб их ручищи не задели
Созданье божье в материнском теле!
Хозяин
Всем, кто не хочет знать труда,
Плохим работникам - беда!
Всем, кто не поспевает к сроку,
Всем, от кого мне мало проку,
Лентяям, лодырям, больным -
Беда! Не будет хлеба им.
Ни слез, ни жалоб, ни упрека!
Колеса в ход, и руки в ход!
Пускай работает завод.
Всех конкурентов разгоняя,
Все рынки мира наводняя, -
Хочу, чтоб ткань моя дрянная
Одела бы весь род людской,
А золото лилось рекой!
И снова этот гул крепчает миг от мига.
Котлы кипят и ждут, чтоб поршнями задвигать,
Как будто великан отплясывает джигу,
Вколачивая в мир два крепких каблука.
Раскачанный рычаг коснулся рычага -
И тысячи колес от гонки центробежной
Визжат пронзительно. И гибнут безнадежно
Людские голоса средь этой тьмы безбрежной,
Слабеют жалкие биения сердец,
Как с бурей бьющийся и тонущий пловец.
О, ни глухой раскат прибоев беспокойных,
Ни мощный вой собачьих свор,
Ни вздохи тяжкие седых верхушек хвойных,
Когда над бурей гнется бор,
Ни жалкий крик солдат, что в беспощадных войнах
Не встанут на последний сбор,
Ни в яви, ни в бреду нет голосов, достойных
В ужасный этот влиться хор.
Да! Ибо в этом трубном хоре,
В скрипичных голосах, настроенных не в лад,
Не оратория звучит, а черный ад.
Тут алчность черная и нищенское горе
Не могут спеться и кричат.
А вы, счастливые сыны благого края!
Вам музыка цветет, как роза, обагряя
Ярчайшим блеском утренние сны,
И дышит свежестью и сладостью весны.
Вас многие сочтут в сей жизни быстротечной
Толпой изнеженной, ленивой и беспечной
За то, что так легко, без скуки и невзгод,
Дыша амврозией и опьяняясь вечно,
Вы празднуете жизнь уже который год.
Вы, граждане Италии счастливой,
Красавцы кроткие, как мир ваш негой полн,
Как безмятежны очертанья волн!
Вам мир завидует ревнивый.
А северян одна гордыня леденит.
Пускай же целый мир бушует и звенит,
Пускай свои дары швыряет благосклонно
Ему Промышленность из урны златодонной!
Вас, дети бедности, она не соблазнит.
Зачем же вам менять богиню дорогую,
Возлюбленную вашу - на другую,
На ту, что утешать пытается, торгуя,
Но чаще бедами вселенную дарит,
Повсюду войнами гражданскими горит, -
Где ради пятака, под вой титанов злобных,
Один использует мильон себе подобных.
Перевод П. Антокольского
ПЛЕТЬ
"Солдат! Иди вперед, сгибайся и молчи!
Ровней держите строй, вояки-палачи!
В лохмотья превратить нетрудно будет спины
Нарушивших закон военной дисциплины".
И гордый человек, дитя твое, Творец,
Не смея глаз поднять, предчувствуя конец,
Бредет, меняя речь на стоны междометий,
И синий студень плеч, как осы, жалят плети.
Ужасный инструмент взлетает вновь и вновь,
И, выход отыскав, фонтаном хлещет кровь,
О Альбион! Ужель не знаешь ты твердыни,
Где этой пытке честь не подвергают ныне?
Не знаешь, что костры, где корчились тела,
Гуманность наших дней водою залила?
Что дыбы тех времен, когда ярмо страданья
Влачил усталый раб под гнетом наказанья,
Сегодня сожжены и превратились в прах?
Тебе ль того не знать? Но снова гнев в сердцах-
Твоя античная жестокость пробуждает.
Увы! Не только там, где рабство процветает,
Касаясь черных спин, владычествует плеть, -
И дома у себя ты можешь лицезреть,
Как бьет твоих детей закон своей дубиной,
Как за малейший грех у дочери невинной,
Которая тебе приносит в дар не лесть -
Кровь чистую свою, - он отнимает честь,
О мудрый Альбион! О римская матрона!
Не время ль обуздать всевластие закона
И уничтожить плеть, не думая о том,
Что скажет гордый пэр в парламенте твоем?
Спеши же, Альбион, чтоб в новые скрижали
Бесчувственность твою потомки не вписали,
Чтоб громогласно всем герольд не объявил,
Что ты во лжи клинок закона закалил,
Что трона твоего пурпурные покровы
Клевретов сатаны от глаз скрывать готовы!
Твой доблестный солдат, твой бастион живой,
Тебе свои права отдав своей рукой,
Покорен, словно бык. И воплощенье ада -
Церковников толпа - на бойню гонит стадо,
Которое, травой набивши свой живот,
Под щелканье бичей неспешно в рай бредет.
Перевод В. Швыряева
ШАХТЕРЫ НЬЮКАСЛА
Иные с высоты прекрасных плоскогорий
Впивают соль ветров, несущихся в просторе,
И обращают взор в высокий небосвод;
Иные, поклонись восходу утром рано,
Выводят корабли на волны океана
И гордо бороздят лазурь бескрайних вод;
Иные, трепетом проникнуты глубоко,
Восторженно следят, когда сверкнет с востока
Лучей живительных широкая струя;
Иные, не томясь в плену забот нетрудных,
Весь день работают в долинах изумрудных"
Чтоб вечером заснуть под песню соловья:
Как радостны они! Им выпал добрый жребий,
Счастливая звезда для них сверкает в небе,
И солнце светит им, и полная луна;
Рукой Всевышнего, в чьей власти судьбы наши,
Избавлены они от самой горькой чаши, -
Благая участь им вовеки суждена.
А мы, чей тяжкий путь безвыходен и темен,
Во всем подобные рабам каменоломен
Не потому, что мы осуждены судом, -
Нет выбора у нас и нет свободной воли,
Мы - дети нищеты, страдания и боли,
И шахта черная для нас - родимый дом,
Мы - слуги Англии, мы - бедные шахтеры,
Мы роемся в земле, мы в ней копаем норы,
За шестипенсовик шагаем в шахту мы,
Мы рубим уголь там, усталости не зная,
И дышим сыростью, а смерть, сова ночная,
Над нами кружится среди кромешной тьмы.
И горе юноше, который в день веселья
Придет, не протрезвясь, - страшнее нет похмелья:
В глубинах пропасти он смерть свою найдет.
И горе старику, который в темном штреке
Замедлит шаг - волна зальет его навеки,
И погребет его обрушившийся свод.
Тебе, о дерзостный, но взявший лампы, - горе!
Свое безумие ты осознаешь вскоре:
Уж если ты шахтер - не расставайся с ней!
Злой дух во мраке ждет - и сгинешь ты задаром:
Он тихо подползет голубоватым паром,
И, бездыханный, ты замрешь среди камней.
О, горе, горе всем! С усердьем небывалым
Мы трудимся во тьме, но нам грозит обвалом
Всего один удар тяжелого кайла -
И не один из нас с тоскою вспомнит ныне
О ласковой жене, о дочери, о сыне
В тот краткий миг, когда обрушится скала.
Но все же это мы, затерянные в штреках,
Даем энергию судам в морях и реках,
Чтобы до гавани доплыть они могли, -
Ты солнца свет от нас навеки заслонила,
Цивилизация, - для твоего горнила
Мы рубим черное сокровище земли.
Мы рубим уголь здесь, питая пламя в домнах,
Для паровых котлов, для поездов огромных,
Для устрашения неведомых племен, -
Мы рубим уголь здесь, чтоб все на свете люди
Смогли почувствовать могущество орудий,
Что против них пошлет туманный Альбион.
Мы отданы служить безжалостной маммоне,
Мы в тягостном труде даруем блеск короне
И умножать должны ее сиянье впредь,
Чтоб жили радостней, счастливей, беззаботней,
Влиятельных господ едва четыре сотни,
Всегда готовых нам позволить умереть.
О Всеблагой Господь! Поверь, себе в угоду
Не просим мы, чтоб ты перевернул природу
И обратил дворцы земные в прах и тлен,
Чтоб ты сполна отмстил ученым и богатым
И наши пригоршни чужим наполнил златом, -
Нет, мы не требуем подобных перемен;
Нет, лишь одну мольбу мы обращаем к небу:
Смири сердца владык, о Господи, потребуй
От них внимания хоть небольшого к нам,
Пусть низойдут до нас они по доброй воле, -
Ведь если червь точить фундамент станет доле,
То, всех и вся губя, на землю рухнет храм.
Перевод Е. Витковского
ВЕСТМИНСТЕР
Аббатство мрачное - гигантский мавзолей, -
Омытый Темзою и в глубине своей
Скрывающий гранит, седой и отсырелый!
Гордиться вправе ты блистательной капеллой,
И строем башенным, и входом, где в пыли
Тяжелый пурпур свой влачили короли.
Ты вправе с гордостью являть пришельцам плиты,
Под коими сыны Британии зарыты -
От повелителей в их каменных гробах
До граждан доблестных, чей знаменитый прах
Отчизна бережет с почтеньем и любовью;
Хоть и не счесть в тебе достойных славословья,
Хоть испокон веков и весь заполонен
Их изваяньями твой дивный пантеон,
Хоть лики светлые Ньютона и Шекспира
Сияют посреди божественного клира,
О скорбный памятник, о саван роковой
Величья гордого и славы вековой!
И все же: сонмы душ, краса и цвет народа,
Стучатся в пыльные и сумрачные своды
И молят, чтобы их в кругу святых могил
Ты средь соперников великих приютил!
Они тебя клянут настойчиво и страстно
И хлещут мощными крылами - но напрасно!
И потрясает мир, и длится без конца
Их исступленный крик, терзающий сердца!
Вестминстер! Навсегда ль останусь я мишенью
Для воплей яростных слепого возмущенья,
И, прежде чем решил верховный судия,
В глазах сородичей всегда ли буду я
Достоин адских мук? Ах, на чужом погосте
Лежат, скорбя, мои заброшенные кости,
И шквалы южные, свирепости полны,
Заоблачных высот беспутные сыны,
Когда-нибудь взревут над голою равниной
И прах мой выметут, как прах простолюдина.
Вестминстер! Возмужав, сурова и горда,
Душа моя к страстям остыла навсегда,
Познал я клевету: походкой воровскою
Она вошла в мой дом, его лишив покоя,
На ложе брачное пустила скользких змей,
И, славой осенен, между детьми своей
Фантазии живой, я видел руку злую,
Что въяве, надо мной победу торжествуя,
На лоб повесила мне прозвище, каким
Мы сумасшедшего, введя в Бедлам, клеймим.
Потом подрыли дуб, стоявший в полной силе,
Ствол от божественных побегов отлучили,
Отца от дочери; за дух мятежный мстя,
Отторгли от меня любимое дитя,
Крича, что сызмала растление вселю я
В природу чистую его; что поцелуи
Мои кощунственны; итак, умчали прочь,
От сердца оторвав, единственную дочь,
И неоглядные легли меж ней и мною
Пространства горьких вод, затянутые мглою.
Ах, не было и нет мучительней обид
Для тех, в чьих жилах кровь высокая бежит.
О, злых ударов град! О, тот клинок ужасный,
Входящий в глубь души, разящий безучастно
Любовь нездешнюю, основу из основ
Порыва пылкого поэтов и отцов!
О, пламени укус, неукротимо-ярый!
О, плети Эвменид! Неслыханные кары
Веков язычества, из вас хотя б одна
Похожа ли на боль, что мною снесена?
Вот перечень скорбей, которым вплоть до гроба
Упрямо обрекла меня людская злоба;
Вот раны на боках, - они еще свежи, -
То проложили след священные ножи;
Неумолимая стихия буревая
Над головой моей металась, завывая,
И сердце высохло, став горше и черней
Травы, таящейся среди морских камней,
И пенистой волны, какою изначала
Природа мрачная Британию объяла.
Вестминстер! Мне досель успокоенья нет!
Иль мало вынес я лютейших зол и бед?
Зачем же должно мне страдать и за могилой,
Прослывши дьяволом, враждебной людям силой?
А угрызения с отравой тонкой их,
А реки слез, в полях изгнанья пролитых,
А бесконечное томленье агонии?
Ах, я ль не искупил ошибки роковые?
Вестминстер! Или впрямь навек в твой мирный храм
Заказан вход моим сгнивающим костям?
О призрак сумрачный, отвергнутый в отчизне!
Бездонна скорбь твоя! Ты по короткой жизни
Промчался, словно лев, затравленный в лесах;
Гонимый по пятам, летел с грозой в глазах
Средь улюлюканья, и посвиста, и лая,
Сквозь заросли кустов, повсюду оставляя
Отодранную шерсть! Ты в бегстве изнемог,
Все тяжелей гудел могущественный скок,
И кровь с твоих боков, израненных жестоко,
Бежала на песок, как два густых потока.
Но попусту ль дышал враждою свет большой
К тебе, поэт-боец с кипящею душой;
Не твой ли стих стальной, отточенный на диво,
Со смехом горьким в грудь Британии чванливой,
Как меч карающий, вонзился, рьян и смел,
И в сердце у нее так глубоко засел,
Что раною она томилась беспредельно,
И крик ее всегда звучал тоской смертельной.
И открывалась вновь при имени твоем
Та рана страшная, горящая огнем?
О Байрон, юный бог, ты вызов одинокий
Швырнул сородичам враждебным; их пороки
Ты миру обнажил с бесстрашной прямотой;
Но постеснялся ты сорвать покров святой,
Столетья долгие как будто пригвожденный
К челу великого спесивца Альбиона -
Плотнее чем из мглы и копоти покров,
Который в наши дни, недвижен и суров,
Раскидывается от края и до края,
Род человеческий как в саван облекая.
Завесы ханжества ниспали под твоим
Ударом гибельным, растаяли, как дым;
Но после стольких зол, неслыханных гонений,
Несправедливых кар, которые твой гений
Напрасным ропотом встречал издалека,
Все так же ненависть, как прежде, велика, -
И над могилою ее пылают взгляды;
Как страшен суд людской! Не знает он пощады.
Ничем, о господи, не искупить вины
Страдальцам, кто молвой людской осуждены.
О сладостный певец тоски неодолимой
Столетья нашего; о, бездною любимый,
Поэт горчайших мук, чья страсть, хлеща, как плеть,
Неблагодарное отечество краснеть
И опускать глаза заставила немало;
Бок о бок с именем твоей страны блистало
Нам имя славное твое, а между тем
Был свет большой к твоим страданьям глух и нем,
Поторопился он сокрыть тебя во мраке,
Не дав тебе лежать в великолепной раке.
То - вечная судьба героев, для кого
Дороже истины нет в мире ничего!
Да, испокон веков несчастье исступленно
Грызет горящего отвагой Аполлона,
Кто твердо предстает пороку на пути,
С драконом гибельным дерзает бой вести:
О, горе! Кольцами чудовищного гада
Свирепо стиснутый, облит струями яда,
Ты поздно ль, рано ли был должен пасть в бою
И, всеми брошенный, истлеть в чужом краю.
А общество, немой свидетель агонии,
Непримиримостью дыша, как в дни былые,
Не пошевелится, чтоб вырвать наконец
Питомцев гения из роковых колец!
О, благо, если тот палач высокородный
Тела отдаст червям и в ярости холодной
Лютей, чем смерть сама, являть не станет власть,
Чтоб местью длительной насытить душу всласть
И, жертву новую свалив рукой всесильной,
Не будет прах ее тревожить в тьме могильной!
Аббатство мрачное, - гигантский мавзолей,
Омытый Темзою и в глубине своей
Скрывающий гранит, седой и отсырелый!
Гордиться вправе ты блистательной капеллой,
И строем башенным, и входом, где в пыли
Тяжелый пурпур свой влачили короли.
Ты вправе с гордостью являть пришельцам плиты,
Под коими сыны Британии зарыты -
От повелителей в их каменных гробах
До граждан доблестных, чей знаменитый прах
Отчизна бережет с почтеньем и любовью;
Хоть и не счесть в тебе достойных славословья,
Хоть испокон веков и весь заполонен
Их изваяньями твой дивный пантеон,
Хоть лики светлые Ньютона и Шекспира
Сияют посреди божественного клира,
О скорбный памятник, о саван роковой,
Величья гордого и славы вековой!
И все же: сонмы душ, краса и цвет народа,
Стучатся в пыльные и сумрачные своды
И молят, чтобы их в кругу святых могил
Ты средь соперников великих приютил!
Они тебя клянут настойчиво и страстно
И хлещут мощными крылами. Но напрасно!
И потрясает мир и длится без конца
Их исступленный крик, терзающий сердца!
Перевод Д. Бродского
КОРМЧИЙ
Правитель гордый, разумом велик,
Спустил свирепых псов раздора,
Науськав свору их на материк
И океанские просторы;
И для того, чтоб обуздать их пыл,
Чтобы продлить их исступленье,
Он предал пламени, он обратил
В пустыню нивы и селенья;
Лил кровь, как воду, холоден и строг,
И, гнев народный презирая,
Невыносимым бременем налег
На плечи собственного края;
И, расточив, как раненый боец,
Свою чудовищную силу,
Снедаем тщетной злобой, наконец
Сошел безвременно в могилу.
А все к чему? - Чтоб уготовить крах
Усильям Франции прекрасной,
Кто род людской, всем деспотам на страх,
Звала к свободе речью страстной;
Чтоб грубо оплевать ее порыв
К Британии, сестре надменной,
Кто все ж, пятнадцать лет спустя, избыв
Лишения поры военной,
Отвергла старину, резка, пряма,
И, не вступая в спор кровавый,
Рукою твердой занесла сама
Топор на дерево державы!
О Вильям Питт, верховный рулевой,
О кормчий с трезвой головою,
Воистину рожок латунный твой
Царил над силой буревою!
Невозмутим и непоколебим,
Ты бодрствовал над бездной водной
И, как Нептун, мог окриком одним
Смирять великий вал народный.
Прошло пятнадцать лет, о Вильям Питт,
Подумать - век обычной птицы, -
И вот уж сызнова поток спешит
На путь запретный обратиться.
О, если б не был ад тобой пленен,
Он осмеял тебя кругом бы, -
Ничтожный срок - неужто стоил он
Той беспримерной гекатомбы?
О, стоило ль, судьбе наперекор,
Слать дождь кровавый неустанно
И в плащ багряный облекать простор
Материка и океана?
Перевод Д. Бродского
ШЕКСПИР
Увы, увы! Зачем громады туч нависли,
Запечатляя тень на царственном челе?
Кто злобно возжелал, чтоб олимпийцы мысли
Вослед иным богам исчезли на земле?
Шекспиру славному никто не внемлет ныне;
Разящий монолог - как выстрел холостой;
И трагик вопиет, как жаждущий в пустыне,
Бросая реплики в партер полупустой.
Британцы о своем достоинстве забыли:
Отринув истину, заблудшие умы
Хулят трагедию и хвалят водевили,
Впадают в варварство и тонут в безднах тьмы,
И тем не менее - какому исполину
Так много мерзости в огне спалить дано,
Безжалостно в душе людской нащупать дно,
Провидеть всю ее туманную пучину?
Какой поэт умел в душе, в ее затонах,
Найти сокрытую за семь печатей страсть,
Кто чувства тайные всегда умел заклясть,
Рассудку подчинить драконов разъяренных?
Кто так еще умел приподымать завесу
Над миром ужасов, над безднами веков,
Кто выпустить дерзал чудовищ из оков,
Чтоб снова их сковать, подобно Геркулесу?
Но жаждет зритель, чтоб затасканный сюжет
Увеселял его убого и уныло.
Навеки ли лучам верховного светила
Британцы предпочли лампады тусклый свет?
Что, равное тебе, смогла создать планета?
И суждено ль, чтоб ты из наших душ исчез?
О нет! Всесильна ночь, но только до рассвета -
Она не кинет тень на светочи небес.
О ты, чей ясный путь был крут, но плодоносен,
Ты в благодатный час рожден в родном краю,
И, от сосцов земли не отрывая десен,
Ты истину впитал навеки в кровь свою.
Все то, к чему сквозь мрак ты прорубил ступени,
Все то, что создал ты движением руки,
Все то, на чем печать напечатлел твой гений, -
Должно цвести и жить распаду вопреки.
Шекспир! В борьбе за жизнь, в бесплодном поединке,
Проходят смертные, которым счету нет,
Системы рушатся, одна другой вослед,
Смывает вал времен людских трудов песчинки, -
И только гений твой нездешней силы полн;
Взойди же в небеса, над миром гордо рея,
Незыблемо займи вершину эмпирея
И озари прибой безумствующих волн.
Перевод Е. Витковского
ЭПИЛОГ
О бедность! Ты, от века
Принявшая в опеку
Людей из божьих рук,
Их ввергнув в бездну мук;
О призрак чернокрылый,
Кто ходит здесь и там
За нами по пятам
От зыбки до могилы;
Кто наши слезы рад
Пить из бездонной чаши,
Кого рыданья наши
Вовек не тяготят;
О беспощадно злая
Мать древнего греха,
Я в зеркале стиха
Твой образ выставляю,
Чтоб дрогнул перед ним
Тот, в ком живет упорство
Бок о бок с мыслью черствой
И сердцем ледяным;
Чтоб он постиг в смятенье,
Какой ценой всегда
Рождает провиденье
Большие города;
Чтоб жалостью любая
Наполнилась душа,
Всем нищим сострадая,
На них теплом дыша;
Чтоб, злобный дух утратив,
Не осуждал любой
Своих несчастных братьев,
Отвергнутых судьбой.
О бедность! Пусть на свете
Не глохнут песни эти,
Пусть в людях, там и тут,
Сочувствие найдут!
Пусть властвуют сердцами,
Гремя, как медный зов,
Руководят борцами
За дело бедняков!
Пора, чтоб, приохотив
Мир к истине живой,
Не молкнул голос против
Напасти вековой.
Изгнать бы голодуху,
Следы ее заместь
И хлеба дать краюху
Тому, кто хочет есть!
Всем странникам усталым,
Взыскующим тепла,
Дать кров и одеялом
Окутать их тела.
О зверь освирепелый,
Пора людей простых
Нам вызволить всецело
Из цепких лап твоих!
Ах, так или иначе,
Бессилен человек!
Нам с этою задачей
Не справиться вовек!
Как мы б ни хлопотали,
Чтобы уменьшить зло,
Нам преуспеть едва ли;
Растет невзгод число!
И столько испытаний
И столько злых обид
Страдальцам средь скитаний
Бесплодных предстоит,
Что ищем неизбежно
Для жалоб мир иной,
Не слишком безнадежный,
Как этот шар земной.
Перевод Д. Бродского
ГЕРОИЧЕСКИЕ СОЗВУЧИЯ
x x x
Ужель поэзией зовется
Лишь то, что праздно создается
Для сочетанья звонких слов?
О нет, в ней есть могучий зов,
Есть высший разум сокровенный
Затем, чтоб гений вдохновенный
По всей вселенной прогремел
О славе наших гордых дел!
Итак, мой дух, за дело быстро,
Раскрой ту мысль, раздуй ту искру,
Что Муза бросила в мой стих,
Чтоб нам легко и вольно пелось
О том, что нам запечатлелось
Из лучших подвигов людских!
КОЛА ДИ РИЕНЦИ
1354
Была глухая ночь. На черный небосклон
Над Римом царственным взошла луна златая,
Сиянием своим бесстрастно облекая
Дома и статуи классических времен,
Вдоль Тибра я бродил, в раздумье погружен,
И, Града Вечного красоты постигая,
Колена преклонил в безмолвии тогда я,
И чей-то вдруг ко мне донесся тяжкий стон.
О боже, это был последний вождь народный!
Петрарки верный друг, Риенци благородный,
Он призраком бродил у бурных берегов.
И кровь из ран его струилась черным током.
Он гневно восклицал в страдании жестоком:
"О мой несчастный край! О родина рабов!.."
ЖАННА Д'АРК
1430
О, если имя есть, что миру прогремело,
Которому удел забвенья незнаком,
То имя девушки, что огненным клинком
Отчизну от врагов освободить сумела!
Дочь Лотарингии, крестьянкой загорелой
На славные дела ты шла прямым путем,
Ты, награжденная за весь твой жар костром.
Где песня, что твои деяния воспела?
Поэты, вы должны в сердцах алтарь возвесть,
Чтоб ей бессмертную воздать хвалу и честь
И заклеймить убийц, ее каравших смертью!
Когда становится добро добычей зла,
Кто может дивные восстановить дела?
Вы, дети красоты, вы, братья милосердья!
ХРИСТОФОР КОЛУМБ
1492
Божественный поэт, сравнимый только с Дантом,
Не на бумаге ты свой путь запечатлел,
Ты начертал его движеньем каравелл,
Доверясь парусам и напряженным вантам.
Могучим гением, стремительным гигантом,
Познавшим и тюрьму, и нищенский удел, -
Так ты прошел, Колумб, свой жизненный предел,
Осмеянный ханжой, освистанный педантом.
И горестен был твой изгнаннический путь,
Но не заставило ничто тебя свернуть,
Огня твоей души ничто не погасило.
В том мире мерзости, в том море горьких слез,
Что переплыть тебе при жизни довелось,
Во тьме Полярная тебе звезда светила!
АНДРЕА ДОРИА
1528
Прими, о Дориа, прими почет и славу
За тысячи побед, когда рукой своей
Сумел ты отразить язычников ораву
От голубых границ владычицы морей;
Прими за то, что ты родную спас державу
От рук захватчиков, от тюрем и цепей,
И новый придал блеск закону, чести, праву,
И сделал Геную и крепче и сильней.
Но мною более всего в тебе ценима
Та доблесть Греции, то благородство Рима, -
Их проявить герой не смог бы ни один:
Когда была тебе поднесена порфира,
Ты звание свое простое "гражданин"
Не захотел сменить на блеск великих мира!
ЭГМОНТ
1568
Вот моя голова! Более свободной никогда еще
не рубила тирания!
Гете
Свободы гордый дух! Когда, расправив крылья,
Он плавно и легко по небесам парит
И невзначай свой взор на землю устремит, -
Там видит он Брюссель, свободный от насилья.
Что привлечет его вниманье? Что за вид
Над шумом площадей, над уличною пылью
Восстанет перед ним священной славной былью?
Что вспомнится и что его одушевит?
Быть может, ратуша шестнадцатого века,
Осуществленная фантазия Рюйсбрека,
Где дерзок острый шпиль и так крепка стена?
Иль, может быть, собор - громада мировая?
- Нет, это попросту, мой сын, та мостовая,
Что кровью Эгмонта была орошена!
БАРАБАНЩИК БАРРА
1792
Скульптору Давиду
Когда усобица владела нашим краем
И вдоль Вандеи шел пожаров страшных след,
Раз барабанщика четырнадцати лет
Взять довелось живьем шуанским негодяям.
Бестрепетно глядел тот юноша в глаза им.
Вот засверкал кинжал, вот щелкнул пистолет.
- Кричи: "Да здравствует король!" - а если нет,
На месте мы тебя, бездельник, расстреляем!
Но, презирая смерть, спокоен и суров,
Он не видал их лиц и не слыхал их слов,
Он пред собой смотрел; за гранью небосвода,
Родной народ ему видением предстал.
И с криком пламенным: "Да здравствует свобода!" -
Он под ударами убийц презренных пал!
КОСТЮШКО
1794
Когда в отчаянье, лишась последних сил,
Раздавлен силою, нахлынувшей без края,
Костюшко доблестный, весь кровью истекая,
"Finis Poloniae" ты скорбно возгласил.
И смерти стал искать, - тогда господь следил
За подвигом твоим с высот блаженных рая,
И, троны царские на гибель обрекая,
Твое геройское он сердце пощадил!
Так будет с родиной - мы видим все пример твой,
С твоею Польшею, невинной горькой жертвой,
Она, как Иисус, свершает крестный путь.
И вот уже в пыли истерзанное тело,
И кажется, что жизнь давно уж отлетела,
Но бог ее хранит, чтоб жизнь в нее вдохнуть!
РОБЕРТ ЭММЕТ
1830
Он так сказал:
- Когда и я войду в семью
Тех доблестных бойцов за нашу честь и право,
Что от...
