Элиас Канетти. Масса и власть
страница №2
...сть совместной угрозы вот что такоехака. Но возникнув ради этой цели, танец стал чем-то большим. Выучиваемый с
малых лет, он имеет разные формы и исполняется по всяким возможным поводам.
Многих путешественников приветствовали, исполняя перед ними хаку. Из их
рассказов мы и получили эти сведения. Две дружественные группы,
встретившись, также приветствуют друг друга исполнением хаки; и это делается
так серьезно, что неосведомленный наблюдатель каждый миг опасается начала
битвы. При торжественном погребении большого вождя, после всех горьких
стенаний и актов самоистязания, принятых у маори, после торжественного и
весьма обильного пиршества все вдруг вскакивают, хватают свои ружья и
начинают хаку.
В этом танце, в котором могут участвовать все, племя ощущает себя
массой. Они исполняют сто всякий раз, когда испытывают потребность в том,
чтобы быть массой и предстать в этом качестве перед другими. Добившись
ритмического совершенства, племя обретает необходимую уверенность в своей
цели. Благодаря хаке его единство не подвергается серьезной внутренней
угрозе.
Неподвижность
Замершая масса плотно стиснута, действительно свободное движение было
бы для нее невозможно. В се состоянии есть нечто пассивное, замершая масса
ждет. Она ждет, пока ей покажут обещанную голову или что-то скажут, или она
следит за борьбой. Плотность значит здесь особенно много: давление, которое
отдельный человек ощущает со всех сторон, дает ему представление о мощи
целого, лишь частицу которого он собой представляет. Чем больше стекаегся
людей, тем это давление сильней. Ноги никуда не могут двинуться, руки
стиснуты, свободными остаются лишь головы, они могут видеть и слышать;
всякое возбуждение передастся непосредственно от тела к телу. Чувствуешь
себя телесно связанным одновременно со многими вокруг. Знаешь, что это
разные люди, но, поскольку они здесь так плотно объединены, ощущаешь их как
единство. Этот вид плотности существует определенное время, действуя
какой-то срок как постоянная величина; она аморфна, не подчинена никакому
известному или выученному ритму. Долго ничего не происходит, однако
потребность в действии нагнетается, возрастает и тем сильней в конце концов
прорывается.
Терпение замершей массы, возможно, не покажется таким удивительным,
если как следует уяснить, что значит для нее это чувство плотности. Чем
масса плотнее, тем больше она притягивает к себе новых людей. Плотность для
нес мера собственной величины, и она же побуждает ее к новому росту. Самая
плотная масса растет быстрее всего. Неподвижность перед разрядкой есть
выражение этой плотности. Чем дольше масса остается неподвижной, тем дольше
чувствует и проявляет свою плотность.
Для каждого в отдельности из составляющих массу длительность
неподвижного состояния есть длительность накопления;
можно отложить в сторону оружие, убрать многочисленные шипы, обычно
направленные Друг против друга; можно стоять тесно и не чувствовать тесноты,
не испытывать страха перед прикосновением, не бояться Друг друга. Прежде чем
тронешься с места, все равно куда, хочется проникнуться уверенностью, что ты
останешься вместе со всеми. Нужно, чтобы ничто не мешало этому процессу
срастания. Замершая масса еще не вполне уверена в своем единстве и потому
как можно дольше держится тихо.
Но у этого терпения есть свои границы. Разрядка в конце концов
необходима, без нее вообще нельзя сказать, действительно ли масса
существовала. Крик, звучавший обычно при публичных казнях, когда палач
поднимал голову преступника, или возгласы, знакомые по нынешним спортивным
соревнованиям, это голоса массы. Важнее всего их спонтанность. Возгласы,
выученные заранее и регулярно повторяемые время от времени, еще не означают,
что масса обрела собственную жизнь. Они, видимо, должны способствовать
этому, но они могут быть чисто внешними, как отрепетированные движения
воинской части. Напротив, спонтанный, заранее не подготовленный массой крик
это без обмана, и его воздействие огромно. Он может выражать эмоции любого
рода; порой не так важен их характер, как сила, разнообразие и
непредсказуемость последствий. Именно они формируют душу массы.
Впрочем, порой они бывают столь сильными и концентрированными, что в
следующий момент взрывают массу. Таков эффект публичных казней ведь одну и
ту же жертву можно убить лишь однажды. Если казнят кого-то, кто считался
неуязвимым, в возможности его смерти можно сомневаться до последнего
момента. Такое сомнение еще усиливает неподвижность массы. Тем острее и
резче действует затем вид отрубленной головы. Крик, следующий за этим, будет
ужасен, но это уже последний крик данной определенной массы. Таким образом,
можно сказать, что в этом случае она расплачивается мгновенной смертью за
избыток напряженного ожидания, которое переживает с особенной
интенсивностью.
Гораздо целесообразнее наши нынешние спортивные мероприятия. Зрители
могут сидеть; это наглядно подчеркивает общее терпение. Свобода ног им дана,
чтобы топать, но они не двигаются с места. Рукам обеспечена свобода хлопать.
Для состязания предусмотрено определенное время; обычно не предполагается,
что оно может быть сокращено; по меньшей мере какое-то время все остаются
вместе. За это время может произойти что угодно. Нельзя знать заранее,
когда, в какие ворота и будет ли вообще забит гол; а наряду с этим
вожделенным главным событием существует много других, порождающих бурные
вспышки. Возгласы звучат здесь часто и по разным поводам. Однако
необходимость распада, когда все в конце концов должны разойтись, заранее
предусмотрена по истечении срока и потому не имеет такого болезненного
характера. Кроме того, проигравший может взять реванш, а значит, здесь нет
ничего совсем уж окончательного. Итак, масса получает возможность
по-настоящему удобно расположиться; скопиться сначала у входа, затем
замереть на сидениях, при подходящем случае как угодно кричать, и, даже
когда все кончится, в будущем у нее есть надежда на повторение.
Замершие массы гораздо более пассивного рода образуются в театрах.
Идеальный случай когда играют при полном зале. Желательное число зрителей
известно с самого начала. Они собираются сами по себе, находя дорогу в зал
каждый по отдельности, если не считать некоторых скоплений перед кассами. Их
места указаны. Все установлено заранее: исполняемая пьеса, занятые артисты,
время начала и само наличие зрителей на местах. Опоздавших встречают с
легкой враждебностью. Как упорядоченное стадо, люди сидят тихо и бесконечно
терпеливо. Но каждый хорошо сознает свое отдельное существование; он
сосчитал и отметил, кто сидит рядом. Перед началом представления он спокойно
наблюдает ряды собравшихся голов: они вызывают у него приятное, но
ненавязчивое чувство плотности. Равенство зрителей состоит, собственно, лишь
в том, что все получают со сцены одно и то же. Но возможность спонтанных
реакций на происходящее здесь ограничена. Даже для аплодисментов есть свое
определенное время, и аплодируют действительно тогда, когда положено
аплодировать. Лишь по силе аплодисментов можно судить, насколько
сформировалась масса; это единственный для нее масштаб; так относятся к
аплодисментам и артисты.
Неподвижность в театре стала уже настолько ритуальной, что ее
воспринимают лишь внешне, как мягкое давление извне, которое не оказывает на
людей более глубокого воздействия и, во всяком случае, вряд ли может
породить в них чувство внутреннего единства и общности. Не следует, однако,
забывать, какой степени достигает совместное ожидание, с которым связано их
присутствие здесь, причем это ожидание длится все время, пока идет
представление. Редко покидают театр прежде, чем оно окончится; даже если
зрители разочарованы, они держатся;
но ведь это значит, что они все это время держатся вместе.
Противоположность между тихим поведением зрителей и громкой
деятельностью аппарата, на них воздействующего, еще сильней проявляется на
концертах. Здесь все рассчитано на полное отсутствие помех. Любое движение
нежелательно, любой звук предосудителен. В то время как для музыки, звучащей
со сцены, много значит ритм, никак нельзя не чувствовать, чтоб этот ритм
сказывался на зрителях. Непрерывно меняющаяся музыка вызывает самые
разнообразные и бурные чувства. Не может быть, чтобы большая часть
присутствующих их не испытывала, не может также быть, чтобы они испытывали
их не одновременно. Но никаких внешних реакций на это не заметно. Люди сидят
не шелохнувшись, как будто им удается ничего не слышать. Ясно, что такое
умение замирать нужно долго и искусно воспитывать, к результатам этого
воспитания мы уже привыкли. Ведь если взглянуть непредвзято, немногие
явления в нашей культурной жизни столь достойны удивления, как концертная
публика. Люди, позволяющие музыке действовать на себя естественно, ведут
себя совершенно иначе; если они прежде вообще не слышали музыки, первое
соприкосновение с ней может вызвать у них безудержное возбуждение. Когда
матросы, высадившиеся на берег Тасмании, сыграли туземцам "Марсельезу", те
выражали свое удовольствие такими странными телодвижениями и удивленными
жестами, что матросы тряслись от смеха. Один восторженный юноша дергал себя
за волосы, скреб себе голову обеими руками и время от времени что-то
восклицал.
На наших концертах сохранился лишь жалкий рудимент физической разрядки.
Рукоплескания звучат как благодарность за исполнение, хаотичный короткий шум
за хорошо организованный долгий. Когда аплодисменты кончаются, все так же
тихо, как сидели, расходятся, уже вполне охваченные чем-то вроде
религиозного благоговения.
Из религиозной сферы первоначально и пришла тишина концертов.
Совместное стояние перед Богом упражнение, распространенное во многих
религиях. Ему присущи те же черты неподвижности, что наблюдаются и у
светских масс, и оно может вести к таким же внезапным и сильным разрядкам.
Пожалуй, самый впечатляющий пример знаменитое "Стояние на Арафате" ',
кульминация паломничества в Мекку. На равнине Арафат в нескольких часах
ходьбы от Мекки в определенные, установленные ритуалом дни собираются 600^
700 тысяч паломников. Они располагаются большим кольцом вокруг "Горы
благодати", голого холма, возвышающегося посреди этой равнины. В два часа
пополудни, самое жаркое время, паломники занимают свои места и стоят так до
захода солнца. Головы у всех обнажены, все одеты в одинаковые белые
паломнические одежды. Со страстным напряжением слушают они слова
проповедника, который обращается к ним с холма. Его проповедь это
беспрерывная хвала Господу. Все произносят в ответ формулу, повторяемую
тысячекратно: "Мы ждем твоих повелений. Господи, мы ждем твоих повелений!"
Многие плачут от восторга, многие бьют себя в грудь. Многие падают в обморок
от чудовищной жары. Но существенно, что все эти раскаленные долгие часы они
терпеливо ждут на священной равнине. Лишь с закатом солнца дается знак
отправляться в путь.
О том, что нам известно относительно сути других религиозных обычаев,
относящихся к числу самых загадочных, будет сказано позднее и в другой
связи. Здесь нас интересует лишь многочасовой момент неподвижности. Сотни
тысяч людей в нарастающем возбуждении будут стоять на равнине Арафат и, что
бы ни случилось, не позволят себе покинуть это свое место перед лицом
Аллаха. Вместе они собираются здесь и вместе получают знак выступать.
Проповедь их воспламеняет, и они сами воспламеняют себя возгласами. В
формуле, употребляемой ими, упоми-
' Jaudefroy Dcmonhyncs, Lc Pelcrinage a la Mckkc. Paris, 1923, p. 241'
25.').
кается "ожидание", это ожидание напоминает о себе вновь и вновь.
Солнце, продвигаясь по небу, заливает всех пылающим светом, медленно и
незаметно погружает все в тот же зной; его можно назвать воплощением
неподвижности.
Существуют разные степени оцепенения и молчания религиозных масс, но в
состояние высшей пассивности масса приводится насильно, извне. В битве две
массы устремляются друг на друга, и каждая хочет оказаться сильнее другой.
Боевым кличем они пытаются доказать как врагу, так и себе, что они
действительно сильней. Цель битвы заставить замолкнуть другую партию. Когда
все противники повержены, их громкий, единый голос, полный действительно
серьезной угрозы, смолкает навсегда. Самая тихая масса - это масса вражеских
трупов. Чем опаснее она была, тем приятней видеть се неподвижным скоплением.
Ведь так хотелось, чтобы она стала именно такой беззащитной | рудой
мертвецов. Ибо грудой они только что на тебя нападали, грудой кричали на
тебя. Эту утихомиренную массу мертвецов раньше отнюдь не считали
безжизненной. Предполагалось, что они где-то еще будут на свой лад жить
дальше, также все вместе, и эта жизнь, по сути, должна не так уж отличаться
от прежней. Враги, лежащие в виде трупов, представляют, таким образом, для
наблюдателя крайний случай замершей массы.
Но и это еще не предел. Вместо павших врагов можно представить себе
вообще всех мертвецов, лежащих в общей земле и ждущих своего воскресения.
Каждый умерший и похороненный умножает их число; все, кто когда-либо жил,
принадлежат к их числу, а таких бесконечно много. Земля, их связывающая,
обеспечивает плотность этой массе, и, даже если они лежат раздельно, есть
чувство, будто они рядом друг с другом. Они останутся лежать так бесконечно
долго, до самого дня Страшного суда. Их жизнь замирает до момента
воскресения, и это тот самый момент, когда они соберутся перед Господом,
который их будет судить. Между ними ничего нет, они лежат как масса, и как
масса восстанут вновь. Ничто так великолепно не подтверждает реальности и
значения замершей массы, как развитие этой концепции воскресения и Страшного
суда.
Медленность, или Отдаленность цели
Понятие медленной массы связано с отдаленностью цели. Цель незыблема,
люди настойчиво движутся к ней и все время пути, что бы ни случилось,
держатся вместе. Путь далек, препятствия неведомы, опасности грозят со всех
сторон. Разрядки не дано, пока не будет достигнута цель.
Медленная масса имеет форму процессии. Поначалу она может включать в
себя всех, кто к ней принадлежит, как при исходе сынов израилевых из Египта.
Их цель--земля обетованная, и они составляют массу, покуда веруют в эту
цель. История их странствия есть история этой веры. Часто трудности столь
велики, что людей начинают терзать сомнения. Они голодают или томятся
жаждой, и, если возникает ропот, им грозит распад. Человек, который ими
предводительствует, каждый раз старается возродить в них веру. Каждый раз
это удается--если не ему, то врагам, чью угрозу они чувствуют. За время
странствий, которые длятся более сорока лет, не раз в силу той или иной
необходимости возникают отдельные кратковременные массы, и о них при случае
еще будет кое-что сказано. Однако это образования внутри одной всеобъемлющей
медленной массы, которая движется к заветной цели--земле, им обещанной.
Взрослые участники странствия стареют и умирают, рождаются и вырастают юные,
но, хотя меняются личности, шествие в целом остается тем же самым. В него не
вливаются никакие новые группы. С самого начала определено, кто к нему
принадлежит и кто имеет право на землю обетованную. Поскольку эта масса не
может скачкообразно расти, кардинальным во все время странствия остается
один вопрос: что сделать, чтобы не распасться[7]
Другую форму медленной массы можно скорее сравнить с водной системой.
Она начинается с маленьких ручейков, которые постепенно стекаются вместе; в
возникшую реку отовсюду вливаются другие реки, и, если впереди оказывается
достаточно пространства, все вместе становится потоком, цель которого море.
Наверное, самый впечатляющий пример для этой формы медленной массы ежегодное
паломничество в Мекку. Из самых отдаленных частей мусульманского мира
отправляются караваны паломников, все в направлении Мекки. Одни могут быть
поначалу совсем незначительными, другие снаряжаются властителями сразу с
таким блеском, чтобы ими могла гордиться страна, из которой они выходят. Но
и те и другие во время своего путешествия встречаются с новыми караванами, у
которых та же цель, так что все они растут, ширятся и вблизи своей цели
становятся могучими потоками. Мекка морс, в которое они впадают.
Для таких паломничеств весьма характерно то, что их участникам остается
много места для переживаний обычных, не имеющих ничего общего со смыслом
затеянного. Каждый день люди преодолевают многочисленные опасности, по
большей части бедствуют и должны заботиться о еде и питье. Жизнь их,
протекающая на чужбине, причем на чужбине все время новой, подвержена
опасности гораздо больше, чем дома. И это вовсе не опасности, связанные с
характером их предприятия. Словом, эти паломники в значительной мере
остаются индивидуумами, живущими каждый сам по себе, как люди повсюду. Но
поскольку они помнят о своей цели (а так обстоит дело с большинством из
них), они все время остаются также частью медленной массы, которая в каких
бы отношениях они с ней ни находились продолжает существовать и существует,
покуда они не достигнут цели.
Третья форма медленной массы представлена всеми случаями, где люди
обращены к невидимой и в этой жизни недостижимой цели. Потусторонний мир,
где почившие праведники ждут всех, кто заслужил здесь место, вот хорошо
обозначенная цель, доступная лишь верующим. Они видят ее перед собой ясно и
отчетливо, им нет нужды довольствоваться лишь каким-либо смутным ее
символом. Жизнь подобна паломничеству в мир иной, который отделяет от мира
реального только смерть. Путь гуда в подробностях не обозначен и
труднообозрим. Многие блуждают и пропадают на этом пути. Жизнь верующих так
сильно окрашена неугасающей надеждой попасть в потусторонний мир, что можно
с полным правом говорить о медленной массе, включающей всех приверженцев
данной религии. Поскольку друг друга они не знают и рассеяны по разным
городам и странам, анонимность этой массы особенно ярко выражена.
По что происходит внутри ее и чем этот вид массы отличается в основном
от быстрых ее форм?
Для медленной массы невозможна разрядка. Можно сказать, что это ее
важнейший признак, так что медленную массу позволительно также назвать
массой без разрядки. И все же первое определение предпочтительней, поскольку
дело не в том, что разрядка здесь вовсе не предполагается. Идея ее все время
присутствует в представлении о конечном состоянии. Она отодвинута в дальнюю
даль. Где цель, там и разрядка. О ней все время грезят, она обещана в конце.
Медленная масса ориентирована на то, чтобы как можно дольше растягивать
процесс, ведущий к разрядке. Великие религии достигли по части этого
растягивания особенного мастерства. Заполучив приверженцев, они заботятся о
том, как бы их удержать. Чтобы их сохранить и завоевать новых, необходимо
время от времени собираться. Добившись однажды на таких собраниях сильной
разрядки, нужно ее повторить, а то и превзойти по силе; во всяком случае,
регулярное повторение разрядок необходимо, чтобы объединение верующих не
распалось. Происходящее во время такого рода богослужений, которые
разыгрываются ритмическими массами, нельзя контролировать издалека.
Центральная проблема универсальных религий сохранение власти над верующими в
дальних уголках земли. Это сохранение власти возможно лишь при условии
сознательного замедления процессов, происходящих в массах. Отдаленная цель
должна стать более значительной, близкая цель становится менее важной и
наконец вовсе теряет цену. Земная разрядка никогда не бывает длительной,
постоянно то, что отодвинуто в мир потусторонний.
Итак, разрядка перемещена вдаль, но цель недостижима. Ибо земля
обетованная здесь на земле может быть занята врагами и опустошена, народ,
которому она обещана, может быть из нее изгнан. Мекка была покорена
карматами и разграблена, священный камень Кааба был ими похищен*. Много лет
никакое паломничество туда не было возможно.
Но потусторонний мир, обитель праведников, недоступен никаким подобным
опустошениям. Он живет лишь одной верой и лишь для верующих существует.
Распад медленной массы христианства начался в тот самый миг, когда начала
рушиться вера в потусторонний мир.
Переживший других
Миг, когда ты пережил других,- это миг власти. Ужас перед лицом смерти
переходит в удовлетворение от тою, что сам ты не мертвец. Мертвец лежит,
переживший ею стоит. Как будто прошла битва и ты сам победил тех, кто мертв.
Когда речь идет о выживании, каждый враг другого, по сравнению с этим
изначальным торжеством всякая боль ничтожна. При атом важно, что выживший
один противостоит одному или многим мертвым. Он видит себя одного, он
чувствует себя одного, и если говорить о власти, которую даст ему этот миг,
то нельзя забывать, что она порождается его единственностью, и только ею.
Все мечты человека о бессмертии содержат в себе что-то от желания
пережить других. Хочется не только быть всегда, хочется быть тогда, когда
других больше не будет. Каждый хочет стать старше других и знать это, а
когда его самого не будет,
пусть скажет об этом его имя.
Самая низшая форма выживания это умерщвление. Как умерщвляют животное,
чтобы употребить его в пищу, когда оно беззащитно лежит перед тобой и можно
разрезать его на куски, разделить, как добычу, которую проглотишь ты и твои
близкие, так хочется убить и человека, который оказался у тебя на пути,
который тебе противодействует, стоит перед тобой прямо, как враг. Хочется
повергнуть его, чтобы почувствовать, что ты еще тут, а его уже нет. Но он не
должен исчезнуть совсем, его телесное присутствие в виде трупа необходимо
для этого чувства триумфа. Теперь можно делать с ним что угодно, а он тебе
совсем ничего не сделает. Он лежит, он навсегда останется лежать, он никогда
уже не поднимется. Можно забрать у него оружие; можно вырезать части его
тела и сохранить навсегда, как трофей. Этот миг конфронтации с убитым
наполняет оставшегося в живых силой особого рода, которую не сравнить ни с
каким другим видом силы. Нет другого мгновения, которое так хотелось бы
повторить.
Ибо переживший других знает о многих мертвецах. Если он участвовал в
битве, он видел, как падали вокруг него другие. Он отправлялся на битву
специально, чтобы утвердить себя, увидев поверженных врагов. Он заранее
поставил себе целью убить их как можно больше, и победить он может, лишь
если это ему удастся. Победа и выживание для него совпадают. Но и победители
должны платить свою цену. Среди мертвых много и их людей. На поле битвы
вперемешку лежат друг и враг общая груда мертвецов. Нередко в битвах бывает
так, что враждовавших покойников нельзя разделить: одной массовой могиле
суждено объединить их останки.
Оставшийся в живых противостоит этой груде павших как счастливчик и
привилегированный. Тот факт, что он все еще жив, а такое множество других,
только что бывших рядом, нет, сам но себе потрясает. Беспомощно лежат
мертвецы, среди них стоит он, живой, и впечатление такое, будто битва
происходила именно для того, чтобы он их пережил. Смерть обошла его стороной
и настигла других. Не то чтобы он избегал опасности. Он, как и его друзья,
готов был встретить смерть. Они пали. Он стоит и торжествует.
Это чувство превосходства над мертвыми знакомо каждому, кто участвовал
в войнах. Оно может быть скрыто скорбью о товарищах; но товарищей немного,
мертвых же всегда много. Чувство силы от того, что ты стоишь перед ними
живой, в сущности, сильнее всякой скорби, это чувство избранности среди
многих, кого так сравняла судьба. Каким-то образом чувствуешь себя лучшим
потому, что ты еще тут. Ты утвердил себя, поскольку ты жив. Ты утвердил себя
среди многих, поскольку все, кто лежат, уже не живут. Кому пережить таким
образом других удается часто, гот герой. Он сильнее. В нем больше жизни.
Высшие силы благосклонны к нему.
Выживание и неуязвимость
Человеческое тело голо и уязвимо; в своей мягкости оно открыто любому
нападению. То, чего человек с трудом и всяческими ухищрениями не допускает
до себя на близком расстоянии, может легко настичь его издали. В него могут
вонзиться копье и огрела. Он изобрел щит и доспехи, построил вокруг себя
стены и целые крепости. Но главная цель всех его предохранительных мер
чувство неуязвимости.
Достичь его он пытался двумя различными путями. Они прямо
противоположны друг другу, а потому и весьма различны их результаты. С одной
стороны, он старался отдалить от себя опасность, отделиться от нее
пространствами большими, но обозримыми, которые можно было бы охранять. Он,
так сказать, прятался от опасности, и он отгонял опасность.
Но больше всего отвечал его гордости другой путь. Во всех древних
текстах полно хвастовства и самовосхвалений такого рода: человек сообщает,
что он искал опасности и подвергал себя ей. Он подпускал ее к себе как можно
ближе и рисковал всем. Из всех возможных ситуаций он выбирал ту, где был
больше всего уязвим, и обострял ее до крайности. Он кого-то сделал своим
врагом и вызвал его на бой. Возможно, это уже и прежде был его враг,
возможно, он только сейчас его объявил врагом. Как бы там ни было, он
сознательно выбирал путь высшей опасности и не старался оттягивать решение.
Это путь героя. Чего хочет герой? На что он в действительности нацелен?
Слава, которой все народы окружают своих героев, стойкая, непреходящая
слава, если их деяния разнообразны или достаточно часто повторяются, может
обмануть относительно более глубоких мотивов этих деяний. Предполагается,
что лишь слава их и интересует, но я думаю, в основе здесь лежит нечто
совсем другое: возможность быстрее всего обеспечить себе таким образом
чувство неуязвимости.
Конкретная ситуация, в которой оказывается герой после испытанной
опасности, это ситуация пережившего других. Враг покушался на его жизнь, как
он на жизнь врага. С этой ясной и твердой целью они выступили друг против
друга. Враг повержен. С героем же во время борьбы ничего не случилось.
Переполненный необычайным чувством этого превосходства, он бросается в
следующую битву. Ему было все нипочем, ему будет все нипочем. От победы к
победе, от одного мертвого врага к другому он чувствует себя все уверенней:
возрастает его неуязвимость, а значит, надежней становятся его доспехи.
Чувство такой неуязвимости нельзя добыть иначе. Кто отогнал опасность,
кто от нее укрылся, тот просто отодвинул решение. Но кто принял решение, кто
действительно пережил других, кто вновь утвердился, кто множит эпизоды
своего превосходства над убитыми, тот может достичь чувства неуязвимости. В
сущности, он лишь тогда герой, когда этого добивается. Теперь он готов на
все, ему нечего бояться. Возможно, мы больше бы восхищались им, если бы ему
еще было чего бояться. Но это взгляд постороннего наблюдателя. Народ хочет
неуязвимого героя.
Однако деяния героя отнюдь не исчерпываются поединком, которого он сам
искал. Ему может встретиться целое скопище врагов, и если он тем не менее их
атакует, если он не только не избегает их, но всех их убивает это может
мгновенно породить в нем чувство собственной неуязвимости.
Один из самых давних и верных друзей спросил как-то Чингисхана: "Ты
повелитель, и тебя называют героем. Какими знаками завоевания и победы
отмечена твоя рука?" Чингисхан ответил ему: "Перед тем, как взойти на
царство, я скакал однажды но дороге и натолкнулся на шестерых, которые
поджидали меня в засаде у моста, чтобы лишить меня жизни. Приблизившись, я
вынул свой меч и напал на них. Они осыпали меня градом стрел, но все стрелы
пролетели мимо, и ни одна меня не тронула. Я перебил их всех своим мечом и
невредимый поскакал дальше. На обратном пути я вновь скакал мимо места, где
убил этих шестерых. Шесть их лошадей бродили без хозяев. Я привел всех
лошадей к себе домой" '.
Эту неуязвимость в борьбе против шестерых врагов одновременно Чингисхан
считает верным знаком завоевания и победы.
Стремление пережить других как страсть
Удовлетворение от того, что удалось пережить других, своего рода
наслаждение, может перейти в опасную и ненасытную страсть. Она растет при
каждом новом случае. Чем больше груда мертвых, перед которой ты стоишь
живой, чем чаще видишь такие груды, тем сильней и настоятельней потребность
повторить это переживание. Карьеры героев и наемников свидетельствуют о том,
что здесь возникает своего рода наркомания, от которой ничто не избавляет.
Обычное объяснение, которое дается в таких случаях, гласит: такие люди
способны дышать лишь воздухом опасности; безопасное существование для них
тускло и пусто; мирная жизнь уже неспособна доставить им никакого
удовольствия. Опасность обладает притягательной силой, этого не следует
недооценивать. Но нельзя и забывать, что эти люди выходят навстречу своим
приключениям не в одиночку, вместе с ними подвергаются опасности и другие.
Что им действительно нужно, без чего они уже не могут обойтись, так это
возобновляющееся вновь и вновь наслаждение от того, что ты пережил других.
Дело также и не в том, что для удовлетворения этой потребности надо
вновь и вновь подвергать опасности самого себя. Ради победы на полях
сражений действует несметное множество
Vladimirov. The I.ili- "I Chingis-Khan. London, Routledge, 1ЭДО, p.
168.
людей, и если ты их предводитель, если ты контролируешь их движения,
если ты лично принял решение о битве, можно присвоить и ее результат, за
который несешь ответственность, с кожей и волосами всех трупов. Полководец
не случайно носит свое гордое имя. Он повелевает, он посылает своих людей
против врага на смерть. Если он побеждает, ему принадлежит все поле битвы,
усеянное мертвецами. Одни пали за него, другие против него. От победы к
победе он переживает их всех. Триумфы, которые он празднует, наиболее полно
соответствуют его стремлениям. Их значение измеряется числом мертвых. Этот
успех достоин усмешки, даже если враг храбро защищался, даже если победа
далась тяжело и стоила множества жертв.
"Цезарь превзошел всех героев и полководцев тем, что он провел больше
всех битв и уложил больше всех врагов. Ибо за те неполные десять лет, что
шла война в Галлии, он взял штурмом более 800 городов, покорил 300
народностей, сражался в общей сложности с тремя миллионами людей, и миллион
из этого числа убил в боях, а еще столько же взял в плен" .
Так пишет Плутарх, один из самых гуманных умов в истории человечества,
которого нельзя упрекнуть ни в воинственности, ни в кровожадности. Это
суждение особенно ценно потому, что в нем так заостряется итог. Цезарь
сражался против трех миллионов, один миллион убил, один взял в плен.
Позднейшие полководцы, монголы и немонголы, его превзошли. Но это античное
суждение примечательно еще и той наивностью, с какой все происходившее
приписывалось одному полководцу. Взятые штурмом города, покоренные народы,
миллионы поверженных, убитых, плененных врагов- все это принадлежало Цезарю.
Тут нашла выражение не наивность Плутарха, а наивность истории. Это привычно
со времен военных сообщений египетских фараонов; и здесь едва ли что
изменилось до наших дней.
Итак, Цезарь счастливо пережил великое множество врагов. В таких
случаях считается бестактным подсчитывать собственные потери. Они известны,
но их не ставят в упрек великому человеку. В войнах Цезаря их, по сравнению
с числом поверженных врагов, было не так уж и много. И все-таки он пережил
еще несколько тысяч союзников и римлян, с этой точки зрения он тоже вышел не
совсем с пустыми руками.
Эти гордые итоги передавались от поколения к поколению;
у каждого находились свои потенциальные герои-воины. Их страстное
стремление пережить массы людей распалялось, таким образом, до безумия.
Приговор истории как будто оправдывает их замысел еще до того, как им
удастся его осуществить. Наиболее изощренные в этом умении пережить других
обре-
Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь, гл. 15.
тают в ней самое величественное и надежное место. Для такого рода
посмертной славы чудовищное число жертв в конце концов важнее, чем победа
или поражение. Еще неизвестно, что в самом деле творилось в душе у Наполеона
во время русского похода.
Властитель как переживший других
Параноическим типом властителя можно назвать такого, который любыми
средствами стремится избавить себя от опасности. Вместо того чтобы бросить
вызов и выступить против псе, вместо того чтобы в борьбе с ней прийти к
какому-то результату, пусть он даже окажется и неблагоприятным, он старается
преградить ей путь хитростью и осторожностью. Он создает вокруг себя
свободное, хорошо обозримое пространство, чтобы заметить любой знак ее
приближения и принять нужные меры. Так, он будет озираться по сторонам,
поскольку сознание, что ему грозит множество врагов, которые могут выступить
против пего все одновременно, заставляет бояться окружения. Опасность грозит
отовсюду, не только спереди. Она даже больше за его спиной, где он не может
увидеть се достаточно быстро. Поэтому он оглядывается, прислушивается даже к
самому тихому шороху, ибо зa ним может крыться враждебный умысел.
Воплощение всех опасностей это, конечно, смерть. Важно знать точно,
откуда ее можно ждать. Первый и решающий признак властителя это его право
распоряжаться жизнью и смертью- К нему никто не вправе приблизиться; кто
явится к нему с известием, кто должен к нему подойти, того необходимо
обыскать, ведь он может быть вооружен. Смерть старательно отдаляется от
него: он сам может и должен ею распоряжаться. Вынесенный им смертный
приговор всегда исполняется. Это знак его власти; она абсолютна лишь до тех
нор, пока остается неоспоримым его право приговаривать к смерти.
Ибо по-настоящему подвластен ему лишь тот, кого он может послать на
смерть. Именно к этому сводится при необходимости последнее испытание
покорности. Солдаты воспитываются в двоякого рода готовности: их посылают
убивать его врагов и они сами готовы принять за него смерть. Но не только
солдаты, все другие его подданные также знают, что в любой момент от него
зависит их жизнь или смерть. Страх, который он внушает, одно из его свойств;
этот страх его право, и за это право его больше всего почитают. Поклонение
ему принимает самые крайние формы. Так сам Господь Бог держит' в своих руках
смертный приговор всем живущим и тем, кто еще будет жить. От его прихоти
зависит, когда он будет приведен в исполнение. Протестовать никому не
приходит в голову "это бесполезно.
Однако земным властителям не так просто, как Господу. Они не вечны; их
подданные знают, что их дни тоже сочтены. И конец этих дней можно даже
ускорить. Как всегда, это делается с помощью насилия. Кто перестал
повиноваться, тот решается на борьбу. Ни один властитель не может быть раз и
навсегда уверен в покорности своих людей. Покуда они позволяют ему себя
убивать, он может спать спокойно. Но едва кому-то удастся избежать
приговора, властитель оказывается в опасности.
Чувство этой опасности никогда не покидает обладателя власти. Позднее,
когда речь зайдет о природе приказа, будет показано, что его страхи должны
становиться тем сильней, чем больше его приказов выполнено. Он может
успокоить их, лишь преподав урок. Ему нужна будет казнь ради самой казни,
даже если жертва не так уж виновата. Время от времени ему придется повторять
казни, тем чаще, чем быстрее растут его сомнения. Самые надежные, можно
сказать, самые желанные его подданные это те, кто посланы им на смерть.
Ибо каждая казнь, за которую он ответствен, прибавляет ему немного
силы. Это сила пережившего других, которой он таким образом набирается. Его
жертвы вовсе не собирались на самом деле выступить против него, но они могли
бы это сделать. Его страх превращает их может быть, только задним числом во
врагов, которые против него боролись. Он их осудил, они побеждены, он их
пережил. Право выносить смертные приговоры в его руках становится оружием
наподобие любого другого, только гораздо действенней. Варварские и восточные
властители нередко очень любили собирать свои жертвы где-нибудь возле себя,
так, чтобы они всегда были перед глазами. Но и там, где обычаи этого не
позволяли, властители все-таки подумывали, как бы такое сделать. Зловещую
забаву в подобном духе устроил, как рассказывают, римский император
Домициан*. Пир, который он придумал и подобного которому наверняка никогда
больше не было, дает самое наглядное представление о глубинной сути
параноического властителя. Вот что сообщает об этом Кассий Дио*:
"В другой раз Домициан поступил с благороднейшими сенаторами и
всадниками следующим образом. Он оборудовал зал, в котором потолки, стены и
полы были совершенно черными, и приготовил непокрытые ложа такого же цвета,
которые находились на голом полу. Гостей к себе он пригласил ночью и без
сопровождающих. Возле каждого он велел сначала поставить пластинку в форме
надгробия с именем гостя, тут же был и маленький светильник, какие висят в
склепах. Затем в зал вошли хорошо сложенные нагие мальчики, тоже
раскрашенные черным, словно призраки. Они совершили вокруг гостей зловещий
танец, после чего расположились у их ног. Затем гостям были предложены
угощения, какие обычно приносят в жертву духам умерших, сплошь черные на
блюдах того же цвета. Гости же дрожали от страха, ожидая, что в следующий
миг им перережут горло. Все, кроме Домициана, онемели. Царила мертвая
тишина, как будто они уже находились в царстве мертвых. Император же
принялся громко рассуждать о смерти и об убийствах. Наконец он их отпустил.
Но сперва он удалил их рабов, которые их ждали в передней. Он поручил гостей
другим рабам, им незнакомым, и велел препроводить их в повозки или носилки.
Таким образом он внушил им еще больше страха. Едва гости оказались у себя
дома и перевели дух, как к каждому стали являться посыльные императора.
Теперь каждый из них был уверен, что тут-то и настал его последний час.
Между тем один из них принес пластинку из серебра. Другие пришли с разными
предметами, среди них блюда из драгоценного материала, которые подавались во
время еды. Наконец у каждого из гостей появился мальчик, прислуживавший ему
как его особый дух, но теперь вымытый и украшенный. После ночи, проведенной
и смертельном страхе, теперь они получали подарки" '.
Таков был "Пир покойников" у Домициана, как это назвал народ.
Непрерывный страх, в каком он держал своих гостей, заставил их
замолкнуть. Говорил только он, и он говорил про смерть и умерщвление.
Казалось, будто они мертвы, а он один еще жив. На это угощение он собрал
всех своих жертв, ибо именно жертвами они должны были себя чувствовать.
Наряженный, как хозяин, но на самом деле словно переживший их, он обращался
к своим жертвам, наряженным гостями. Ситуация подчеркивалась не только
количеством тех, кого он пережил, в ней была особая утонченность. Хотя они
были как будто мертвы, он мог в любой момент умертвить их на самом деле. В
сущности, так был начат процесс, позволявший ему пережить других. Отпуская
этих людей, он их милует. Еще раз он заставляет их дрожать, поручая чужим
рабам. Они добираются до дому -он вновь посылает к ним вестников смерти. Они
приносят им подарки, в том числе самый большой--жизнь. Он может, так
сказать, послать их из жизни в смерть, а затем опять возвращать из смерти в
жизнь. Этой игрой забавляется он не раз. Она дает ему высшее чувство власти
- выше уже не придумаешь.
Dio. Romische Geschichte. Epitome von Buch LXVII, Cap. 9.
ЭЛЕМЕНТЫ ВЛАСТИ
Насилие и власть
С насилием связано представление о чем-то близком и теперешнем. В нем
больше принуждения, и оно более непосредственно, чем власть. Подчеркнуто
говорят о физическом насилии. Самые низкие и самые животные проявления
власти лучше назвать насилием. Насильно хватают добычу и насильно отправляют
се в рот. Если для насилия есть достаточно времени, оно становится властью.
Но в миг, когда ситуация потом все-таки обостряется, когда надо принять
решение и пути назад уже нет, она вновь оказывается чистым насилием. Власть
понятие более общее и более широкое, чем насилие; она гораздо содержательней
и не так динамична. Она более обстоятельна, даже по-своему терпелива. Само
немецкое слово "Macht" происходит от древнего готского корня "magan", что
значит "мочь, иметь возможность", и никак не связано с корнем "machen"
"делать".
Разницу между насилием и властью можно продемонстрировать на очень
простом примере на отношении между кошкой и мышью.
Мышь, схваченная однажды, подверглась со стороны кошки насилию. Та
поймала ее, держит и собирается умертвить. Но как только она начинает с нею
играть, возникает нечто новое. Она отпускает ее, позволяя чуть-чуть
отбежать. Стоит же мыши повернуться к кошке хвостом и побежать, как она уже
оказывается вне сферы ее насилия. Но во власти кошки настичь мышь. Если она
позволит ей убежать совсем, та покинет и сферу се власти. Однако, покуда
кошка наверняка может достать мышь, та остается в ее власти. Пространство,
которым распоряжается кошка, мгновения надежды, которые она даст мыши, но
под строжайшим надзором, не теряя интереса к ней и к се умерщвлению, все это
вместе: пространство, надежда, надзор и заинтересованность в умерщвлении
можно назвать сущностью власти или просто самой властью.
Таким образом, власти в противоположность насилию присуща несколько
большая широта, у нее больше и пространства, и времени. Можно сказать, что
тюрьма похожа на пасть:
отношение между ними это отношение между властью и насилием. В пасти
уже не остается подлинной надежды, для жертвы здесь нет уже ни времени, ни
пространства. И в том и в другом отношении тюрьма как бы расширенная пасть.
Можно сделать несколько шагов туда-сюда, как мышь под надзором кота, то и
дело чувствуя на спине взгляд надзирателя. Есть еще время и есть надежда за
это время бежать или получить свободу, при этом всегда чувствуешь
заинтересованность тех, в чьей власти ты находишься, в твоей гибели, даже
если эта гибель как будто отсрочена.
Но разницу между властью и насилием можно проследить и в совсем другой
области, в многообразных оттенках религиозной преданности. Каждый верующий в
Бога постоянно чувствует себя в божьей власти и должен с ней по-своему
считаться. 11о некоторым этого недостаточно. Они ждут открытого
вмешательства, непосредственного акта божественного насилия, чтобы
удостовериться в нем и ощутить его на себе. Они все время ждут приказа. Бог
для них имеет ярко выраженные черты повелителя. Его активная воля, их
активное подчинение в каждом отдельном случае, в каждом проявлении
составляют для них суть веры. Религии такого рода склонны подчеркивать роль
божественного предопределения, так что приверженцы их получают возможность
воспринимать все, что с ними происходит, как непосредственное выражение
божественной воли. Они всякий раз могут подчиняться ей, и так вплоть до
самого конца. Как будто они уже живут во рту Господа, который в следующий
миг их разжует. Однако в этом ужасном состоянии они должны бесстрашно жить
дальше и действовать праведно.
Наиболее полно выражена эта тенденция в исламе и кальвинизме. Их
приверженцы жаждут божественного насилия. Одной божьей власти им
недостаточно, в ней есть что-то слишком общее, далекое, и она слишком много
предоставляет им самим. Постоянное ожидание приказа решающим образом влияет
на людей, раз и навсегда вручивших себя повелителю, и определяет их
отношения с другими. Оно создает тип верующего-солдата, для которого
наиболее точным выражением жизни является битва, который не страшится ее,
потому что все время чувствует себя ее участником. Об этом типе более
подробно будет сказано в связи с исследованием темы приказа.
Власть и скорость
Скорость, о которой может идти речь в связи с проблемой власти, это
скорость, позволяющая настичь и схватить. И в том и в другом случае
образцами для человека служили животные. Умению настигать он учился у быстро
бегающих хищников, особенно у волка. Умению схватить, внезапно прыгнуть его
могли научить кошки; достойными зависти и восхищения в этом искусстве были
лев, леопард и тигр. Хищные птицы соединяли оба умения: и настигать, и
хватать. Когда хищная птица парит одиноко и не скрываясь, а потом издалека
устремляется на добычу, мы наблюдаем этот процесс во всей яркости. Он
подсказал человеку такое оружие, как стрела, давшая ему в руки на долгое
время самую большую скорость: своей стрелой человек как бы устремляется к
добыче.
Вот почему эти животные с давних времен служат и символами власти. Они
олицетворяют собой богов, предков властителей. Волк был предком Чингисхана.
Сокол-Гор божество египетского фараона. В африканских империях лев и леопард
священные животные царских родов. Из пламени, на котором сжигалось тело
римского императора, вылетал в небо орел как воплощение его души.
Но быстрей всех во все времена была молния. Суеверный страх перед
молнией, от которой нет никакой защиты, распространен повсюду. Монголы,
рассказывает францисканский монах Рубрук *, посланный к ним Людовиком
Святым, больше всего на свете боятся грома и молнии. В грозу они удаляют из
своих юрт всех чужаков, сами закутываются в черный войлок и прячутся так,
покуда она не пройдет. Персидский историк Рашид, находившийся у них на
службе, сообщает, что монголы остерегаются есть мясо животного, пораженного
молнией, более того, они боятся к нему приблизиться. Множество разнообразных
запретов у монголов служит тому, чтобы умилостивить молнию. Рекомендуется
избегать всего, что могло бы ее вызвать. Зачастую молния главное оружие
самого могущественного бога.
Ее внезапная вспышка среди темноты действует как откровение. Молния
настигает и озаряет. По ее особенностям люди пытаются судить о воле богов.
Какой она имеет вид и в каком месте неба возникает? Откуда она берется? Куда
направлена? У этрусков разгадкой этого занимался особый разряд жрецов,
которые потом у римлян стали называться "фульгураторы".
"Власть повелителя,--говорится в одном древнем китайском тексте,
подобна молнии, хотя и уступает ей в мощи" *. Удивительно, как часто молния
поражала властителей. Рассказы об этом не всегда бывают достоверны. Однако
показательно уже само желание увидеть здесь связь. Известий такого рода
много у римлян и у монголов. Для обоих народов характерна вера в верховного
небесного бога, у обоих сильно развито представление о власти. Молния
рассматривается здесь как сверхъестественное повеление. Она поражает того,
кого должна поразить. Если она поражает властителя, значит, она послана
властителем еще более могущественным. Она служит самой быстрой, самой
внезапной, но при этом и самой наглядной карой.
В подражание ей человек создал и свое особое оружие огнестрельное.
Вспышка и гром выстрела из ружья и особенно из пушки вызывали страх у
народов, которым это оружие было неведомо: оно воспринималось ими как
молния.
И прежде люди всячески старались сделать себя быстрейшими из животных.
Приручение лошади и образование конницы и ее наиболее совершенной форме
привели к великому историческому прорыву с Востока. В каждом сообщении
современников о монголах подчеркивалось, насколько они были быстры. Их
появление всегда было неожиданным, они возникали так же внезапно, как
исчезали, и вновь вырастали будто из-под земли. Даже поспешное бегство они
могли обернуть атакой: стоило подумать, что они бежали, как ты уже
оказывался ими окружен.
С тех пор физическая скорость как свойство власти всячески возрастало.
Излишне останавливаться на ее проявлениях в наш технический век.
Что касается хватания, то с ним связан особый вид быстроты
разоблачение. Перед тобой безобидное или покорное существо, но сдерни с него
маску под ней окажется враг. Чтобы оказаться действенным, разоблачение
должно быть внезапным. Такого рода скорость можно назвать драматической.
Настигать приходится лишь в небольшом, ограниченном пространстве, здесь этот
процесс сконцентрирован. Засада как средство маскировки известна с
древности, ее противоположность разоблачение. От маски к маске можно
добиться решающих перемен в отношениях власти. Притворству врага
противопоставляется собственное притворство. Властитель приглашает военных и
гражданскую знать к себе на пир. Вдруг, когда они меньше всего ожидают
враждебных действий, их всех убивают. Смена одного положения другим точно
соответствует прыжку из засады. Быстрота процесса доведена до крайности; от
нес одной зависит успех замысла. Властитель, хорошо знающий свое собственное
постоянное притворство, всегда может подозревать его и в других. Всякая
быстрота, чтобы их опередить, кажется ему дозволенной и необходимой. Его
мало трогает, если он набросится на невиновного: в общей сущности масок
можно и ошибиться. Но его глубоко заденет, если из-за промедления враг
ускользнет.
...
