Марк Азов, Валерий Михайловский. Визит "Джалиты"
страница №2
...дя на море. Тамплавало нефтяное пятно, будто утонул не человек, а подводная лодка.
Однорукий дернул его за рукав:
- Прошу, господин Михалокопулос.
- Не понимаю.
- Вы арестованы.
Гуров быстро сунул руку за широкий пояс грека и вытащил кривой
турецкий ножик.
По дырявым мосткам застучали бутсы. Гуров с подручными уходил,
уводя арестованного. Все смотрели только на грека, а если бы поглядели
вниз, увидели бы сквозь щели мостков среди желтой пены и плавающего
мусора запрокинутое лицо. Глаза у беглеца были открыты, он видел
подбитые гвоздями подошвы, желтые краги Гурова и туфли господина
Михалокопулоса...
"НА ЛОВЦА И ЗВЕРЬ БЕЖИТ"
Обычно Гарбузенко устраивал баню по субботам и тогда же -
постирушку. Но сегодня он изменил своим обычаям: в пятницу среди бела
дня искупался в ночвах - деревянном корыте и уже заодно вымыл Весту.
Купая, он с ней беседовал:
- Ты когда-нибудь бачила такого дурня? Все люди приходят домой
скрозь калитку, а он через забор. Это раз. Второе: все люди сперва
стирают - потом выкручивают. А он с себя все снял, выкрутил - потом
уже выстирал. И повесил сушить не на солнышке, как все люди, а в
темном сарайчике. Такой дурень... Хотя и не дурее за других людей.
Человек прыгнул в море - они и стреляют в море. А зачем человеку плыть
в море, когда он может плыть до берега? Глупо и не умно. Что, нельзя
поднырнуть под днище и вынырнуть под мостками? Воно же не пароход, что
под него не поднырнешь. Воно такое же корыто, как это, только заместо
собаки в нем дизель стоит. - Гарбузенко задумался. - Слухай! А что,
если в случае чего мы скажем, что я ремонтировал дизель? Га? Я ж таки
правда ремонтировал дизель на "Джалите", когда они пришли... А что я
еще там делал, кого интересует? Да-а.... но почему тогда прыгнул в
море, если только ремонтировал дизель? Что бы ты ответила на такой
вопрос, если бы тебя спросили? Измазался в мазуте - хотел помыться?..
Может, Веста и нашла бы что ответить, если бы ее спросили, но
странный посторонний звук прервал монолог Гарбузенко. Это было
кваканье автомобильного клаксона. Поспешно вытерев руки, Гарбузенко
стащил с вешалки парадный бушлат, оставшийся еще от морской службы,
мичманку и выскочил на улицу.
У дувала, под гарбузенковской вывеской, стоял открытый автомобиль
с красными кожаными сиденьями, никелированными фарами, откинутым
гармошкой верхом. Местная пацанва густо облепила авто.
На грушу клаксона жал офицер в кожаном реглане. На флотской
фуражке красовались автомобильные очки.
- Вы не тот, за кого себя выдаете, Гарбузенко, вы не механик, -
офицер вышел из машины и рукой в огромной перчатке приподнял капот. -
Это, по-вашему, ремонт?
Пацанва, открыв рты, разглядывала автомобильные внутренности.
- Киш! - прикрикнул Гарбузенко. - Саранча! - захлопнул капот и
сел в машину вслед за офицером. - Дайте газ. Проверим клапана.
Машина поехала, пацаны побежали сзади, но скоро отстали...
- Так кто кого поймал, Вильям Владимирович? - улыбнулся
Гарбузенко. - Может, я нарочно того-сего не докручиваю, чтоб вы
приезжали.
- Получается: я, офицер морской контрразведки, у вас на
побегушках?
- Не у меня, а у своего автомобиля... По-моему, стучит во втором
и третьем цилиндре...
Автомобиль выехал на набережную, стал пробираться среди телег с
военными грузами, пугая клаксоном лошадей. О чем еще говорил
Гарбузенко, расслышать в уличном шуме и грохоте было невозможно. Но
чем больше он говорил, тем больше мрачнел его собеседник.
ДОПРОС
Автомобиль остановился у особняка в стиле провинциального
модерна.
- Займитесь клапанам", - сказал старший лейтенант, - а я поговорю
с Гуровым.
Гарбузенко откинул капот, стал копаться в моторе, а старший
лейтенант прошел в кабинет Гурова, громадный, с модерными окнами
разной величины и формы. Посреди кабинета на паркетном полу с
виноградным орнаментом стояла кухонная табуретка. На табуретке сидел
грек, господин Михалокопулос.
- А-а, Дубцов! - обрадовался Гуров. - Ты-то мне и нужен. Ты ведь
еще в восемнадцатом году служил в морской контрразведке. Ну-ка
взгляни. Узнаешь? Выдает себя за грека. Присмотрись. Хорошо, что я еще
не успел разбить ему морду.
- Вы будете извиняться перед турецкий консул! - возмутился грек.
- А-а! Он турок!
- Он такой же турок, как и грек! Французский матрос - вот он кто!
В восемнадцатом был арестован вами же, морской контрразведкой, в
Одессе за большевистскую агитацию на французском транспорте.
- Не помню, чтобы мы арестовывали французов из экспедиционного
корпуса.
- Да какой он француз?!
- Уже и не француз?
- Он болгарин!
- Еще и болгарин?
- Среди матросов французского транспорта были болгары, тебе ли не
знать. И этот - болгарин, без дураков, натуральный. - Гуров усадил
Дубцова на диван, такой же громадный, как все в этой комнате, и уселся
рядом. - Поздравь меня, Виля, я жар-птицу поймал. Это Райко Христов -
болгарский коммунист, моряк по профессии. Большевики его используют
как связного между бюро Коминтерна в Константинополе и Крымревкомом.
Грек схватился за голову и закачался на табурете:
- Если вы не доверяете документы, спросите турецкий консул!
- Как раз документам я и доверяю, - Гуров повернулся к Дубцову. -
С последним рейсом "Спинозы" приезжал один человек из Константинополя
- там видели Райко Христова с документами на имя грека Михалокопулоса,
- Гуров наклонился к арестованному. - Эти документы ваш смертный
приговор! - Гуров снова подсел к арестованному. - Поэтому буду с вами
откровенен, мертвые ведь умеют хранить секреты: у нас в контрразведке
пытают зверски. Так что уж лучше не тянуть с ответами. Кто прятался в
трюме "Джалиты", когда мы пришли с обыском?
Дубцов встал с дивана. Настроение у него было препаршивое.
- До чего вы мне надоели... оба, - сказал он. - Никакой он не
болгарин, не грек, не француз, а самый элементарный русский.
Гуров обиделся:
- Ну знаешь, Виля... Чтобы так говорить, надо...
- Уметь читать. На нем написано. - Дубцов шагнул к арестованному.
- Руки! Руки на стол!
На каждом пальце растопыренной пятерни можно было различить
старую татуировку - шалость детских лет, крохотные зеленые буковки:
"г", "р", "и", "ш", "а".
- Гриша, - прочитал Гуров.
- Гриша, - повторил Дубцов, - а не Ксенофонт и не Райко.
ГРИША
Итак, это был Гриша. Второй член экипажа "Джалиты"
Гриша-моторист. Разоблачение пришлось ему как раз кстати, под видом
грека его вполне могли поставить к стенке в белой контрразведке.
Теперь он честно рассказывал, как нанялся к греку в мотористы.
- А где тот болгарин? - Гуров так и впился глазами в Гришу. - Где
болгарин, который выдавал себя за грека? Это он прыгнул за борт?..
- Не знаю, грек он или болгарин, но только он вообще не дотянул
до Крыма - в бора погиб. Под это время, вот господин старший лейтенант
не даст соврать, бора срывается с гор.
Гуров посмотрел на Дубцова, - он никогда не видел его таким
мрачным.
- Да, - процедил Дубцов, - были сводки, в районе Туапсе -
Новороссийск свирепствовал северо-восточный ветер.
- Кабы не дизель, мы бы оба потонули, - продолжал Гриша.- Вы же
видели, на "Джалите" дизель-мотор стоит. А погиб он из-за того же
дизеля. Форсунка засорилась, я бросился прочищать, но недополз и до
люка - шарахнуло волной о фальшборт. - Гриша снял феску грека, показал
ссадину на затылке. - Вот он и сунулся сам в трюм. Но он же не
моторист. Поднял фланец с двигателя, а оттуда так и хлынуло - пары
отработанного мазута скопились под фланцем. Я оклемался - нет его.
Полез в трюм, а он уже все - надышался.
- Отравление парами бензола, - сказал Дубцов после долгой паузы.
- Случай на флоте не единичный.
- А зачем ты переоделся греком?
- Так ведь сам просил. Еще на траверсе Мысхака, как сорвался бора
- договорились, если из нас двоих я один дотяну до Крыма, должен взять
его бумаги и разный там шурум-бурум из сундучка: феску, запонки...
Иначе, он сказал, вся коммерция прогорит...
- И куда пойти? С кем встретиться?
- Он сказал, ко мне сами подойдут, если признают за грека.
- По-твоему, один грек на всем Черном море?
- А запонки? Он сказал, таких запонок других нет.
- Ну-ка, отстегни.
Гриша отстегнул и положил на зеленое сукно стола рубиновые
якорьки.
- Значит, это пароль? Интересно. Ну и что ты должен был передать?
- Только, что "Спиноза" не вышел в рейс. В Константинополе на
приколе стоит, котлы холодные. Капитана под суд отдали за то, что
"Спиноза" из Крыма в Константинополь пришел без груза.
- Хватит! - Гуров вскочил.- Ври да не завирайся!
- Пусть говорит, - впервые за все время допроса Дубцов
заинтересовался. - Что значит - без груза?
- Ну не вообще, а без продовольствия с военных складов: ни муки,
ни сахара, ни масло-какао. Он сказал: если продукты остались в Крыму,
с ними тут можно делать коммерцию. А от коммерции кто откажется?..
Дубцов бросил на Гурова вопросительный взгляд.
- Да ну-у... Это какая-то панама, Виля, - пожал плечами Гуров.
- Но "Спинозы" действительно нет.
- Скорей всего, его задержали коммунисты. Их там полно в
Константинополе: и турки, и греки, и французы, и болгары. По всему
свету звонят в газетах, что мы у детей вырываем последний кусок из
глотки.
Гриша на минуту забыл, что его допрашивают, так его заинтересовал
этот разговор.
- Ты нам не нужен, - вдруг сказал Гуров Грише. - Тебя под видом
коммерции втравили в политику. Назови человека, который прятался в
трюме "Джалиты", когда мы пришли, и я даю тебе слово дворянина...
- Не знаю. Я сам только перед этим пришел. Может, он и от меня
прятался. Поищите в бухте.
- Мы всю бухту обшарили. Господин Дубцов даже баркас нам выделил
с водолазом, но утопленник куда-то смылся.
- Я тем более не водолаз.
- Это исправимо. Мы с тобой будем искать вместе: мы - в городе, а
ты - на рифах.
- Как это?..
- Ну, рифы видел? Камни на выходе из залива.
- Знаю.
- Вот на этих камнях и посидишь, пока не вспомнишь.
На лбу у Гриши выступил пот:
- Да вы что, господин офицер?! Может, шутите? Не лето... Сами
знаете, какая на рифы накатывает волна. Меня там накроет с головой.
- Вот ты и будешь... водолаз! Если не вспомнишь.
Гуров поймал плюшевого чертика, который свисал с потолка на
шелковом шнуре, и дернул. Звякнул звонок - вошел однорукий.
Когда Гришу провели мимо Дубцова, офицер прочитал в его взгляде
целый монолог: "Как вам не совестно, господин старший лейтенант,
носить флотский мундир после этого? Вы же все знаете про эти рифы!"
Дубцов отвернулся к окну. Там, внизу, Гарбузенко копался в
моторе. Расстегивая на ходу кобуру, Дубцов выбежал из кабинета.
Гарбузенко уже закрывал капот.
- Вот что, Гарбузенко, - сказал Дубцов, вынимая из кобуры
браунинг, - придется мне вас арестовать. Гришу повезли на рифы. Там из
него все равно вытянут, кто гостил на "Джалите"... Ну, что вы на меня
смотрите? Так будет лучше для вас и для Гриши тоже.
"ГАРБУЗОВЫ РОДИЧИ"
Сдав Гарбузенко под расписку дежурному офицеру, Дубцов уехал и
вернулся к Гурову через полчаса. За это время в вестибюле
контрразведки построился взвод солдат в походном снаряжении: шинели в
скатку и вещмешки за плечами.
- Совсем оголили контрразведку, - пожаловался старшему лейтенанту
дежурный офицер с черепом на рукаве. - На фронт гонят. Видно, плохи
дела на Перекопе.
Дубцов, не отвечая, прошел в кабинет Гурова. В руке у него был
лакированный портфель, которым Дубцов, видимо, очень дорожил: усевшись
на диван, положил на колени.
Ввели Гарбузенко.
- У меня к вам вопрос, Гарбузенко, - начал Дубцов.
- У меня тоже: драндулет теперь сами будете ремонтировать?
Гуров рассмеялся:
- В России легче царя свергнуть, чем того, кто ремонтирует
автомобили.
Дубцов даже не улыбнулся.
- Давайте по-деловому, Гарбузенко, - только ответы на вопросы.
- Та что я, премьер-министр? Ответы, еще и на вопросы! Это ж
какую голову надо иметь?!
- Вопрос всего один: откуда вы знаете грека с "Джалиты"?
- Не знаю никакого грека.
- Он как Сократ, - сострил Гуров, - знает, что ничего не знает.
- А я и того Сократа не знаю. Он что, тоже грек?
- Представьте себе, да! - расхохотался Гуров. - Как раз Сократ
грек настоящий!
- Что-то мне сегодня везет на греков.
Дубцов резко прервал этот никчемный разговор:
- Вы большевистские газеты читаете?
Гарбузенко сразу стал серьезным, слегка побледнел.
- Вы, правда, думаете, Вильям Владимирович, что я большевик?
- Значит, я большевик! Я регулярно читаю большевистские газеты. А
ротмистр Гуров - тот уж точно большевик. Он из них статейки вырезает и
в альбомчик вклеивает. - Из лакированного портфеля Дубцов вынул
газету, потрепанную, но аккуратно подклеенную, протянул Гурову. - В
твоем архивчике позаимствовал, ты уж извини.
Гарбузенко всем туловищем повернулся к Гурову, пытаясь заглянуть
в газету...
- Для вас там - ничего нового, - одернул его Дубцов. - Ограбление
красного гохрана Новороссийска. Государственного хранилища! Похищены
ценности, конфискованные большевиками у буржуазии. "Угро", как всегда,
всех выловил, приговор, как всегда, приведен в исполнение. И только
главный сукин сын, организатор и вдохновитель всего этого дела, сбежал
на греческой контрабандистской лайбе с похищенными ценностями...
Конфискованными у буржуазии. Кличка - Гарбуз... Бывший судовой
механик.
Гуров, отложив газету, с интересом разглядывал Гарбузенко:
- А ведь верно - Гарбуз. Как я не подумал?
- Есть такое, что ли, присловье, - сказал Гарбузенко, -
"Гарбузовы родичи"... Ну вроде... седьмая вода на киселе. У гарбуза
много семечек, из каждой семечки, если дуже захотеть, может вырасти
Гарбузенко.
- И уплыть на греческой лайбе, которая называется "Джа-лита"...
Пошутил и хватит! - Дубцов подошел к столу и поднял салфетку, которой
были прикрыты запонки грека. - Что вы скажете об этих запонках?
- Что они без мотора. Я по моторам механик, а не по запонкам.
- Чьи это запонки?!
Гарбузенко зажмурился в ожидании удара, но Дубцов только
расстегнул портфель. Из портфеля он на этот раз извлек фотокарточку,
по всей видимости из семейного альбома. На ней был изображен молодой
Дубцов. Поясной портрет со скрещенными на груди руками.
- Посмотри на это фото, Гуров, если ты Шерлок Холмс. Внимательно!
Гуров схватил увеличительное стекло и увидел на фотографии те же
запонки в виде якорьков:
- Это твои запонки?
- А то чьи же? Мне их отец подарил по случаю производства в
лейтенанты. Ювелир Рутберг по заказу делал: выложил из рубинов по
золоту якоря.
Гуров тщательно сквозь лупу рассмотрел запонки:
- Есть клеймо ювелира.
- Я не сомневался. Потом эти самые запонки ЧК изъяла при обыске
на моей квартире в Новороссийске, а вы, господин Гарбуз, - повернулся
он к Гарбузенко, - спереть изволили из красного гохрана заодно с
прочими ценностями, "конфискованными у буржуазии"!
- Та як бы я знав, господин старший лейтенант, что воно ваши
запонки.
- Знал бы - соломку подстелил. А теперь нам с ротмистром Гуровым
все понятно. Вы отдали запонки греку - контрабандисту Михалокопулосу,
который вывез вас тогда из Новороссийска на своей "Джалите". - Дубцов
повернулся к Гурову. - Так что этот грек был контрабандист самый
настоящий. Он знал, что его другу Гарбузу хорошо знакомы эти запонки,
потому и передал их Грише на случай, если сам погибнет в бора. Так и
получилось. Увидев на Грише запонки, вы, Гарбузенко, поспешили явиться
на "Джалиту", где вас чуть не застукал господин Гуров. - Дубцов дернул
чертика, звякнул звонок, вошел однорукий. - Отведите в соседнюю
комнату, - распорядился Дубцов. - Пусть там напишет признание.
ПРИЗНАНИЕ ГАРБУЗА
Когда однорукий возвратился в кабинет Гурова с бумагой,
исписанной каракулями Гарбузенко, Дубцов еще был там. Схватив бумагу,
он запер ее в свой заветный портфель.
- Теперь он у нас на крючке: за эту бумаженцию выполнит любое
задание. Красные ему не простят ограбления гохрана - это он понимает.
- Ты что? Предлагаешь его выпустить?! - удивился Гуров.
- А что, солить? Ты какие получил инструкции относительно
уголовного элемента? Оставить красным в наследство всю заразу, что
притащилась за нами в Крым: воров, налетчиков, спекулянтов.
- К Гарбузу это не относится. Он у красных не останется.
- Почему?
- По твоей же логике так получается: если ему красные не
простят...
- Логика - это у тебя. Ты у нас Шерлок Холмс. А у меня -
психология. Ты был когда-нибудь у Гарбузенко дома? Видел собаку да
колясочку из ивовых прутиков - все, что осталось от его детей?
- Проверял. Действительно у него жена и дети - все погибли.
- Так вот: нас с тобой, хоть мы и не воры, Россия вскоре начнет
забывать потихонечку. А этот старый орел от разбитого гнезда не
отойдет.
Гуров запустил пальцы в бороду и стал ходить по кабинету.
- Ты еще скажи, отпустить Гришу.
- А Гриша тут вообще ни при чем.
- Ну знаешь, я не Иисус Христос.
- А я думал, наоборот, ты Христос! Он ходил по воде, как посуху,
а ты тоже пойдешь пешком по волнам до самой Турции?
- Не рано ли разогнался?
- Я слов на ветер не бросаю, Гуров, ты меня знаешь, - Дубцов
проверил, плотно ли закрыта дверь, и склонился к самому уху Гурова: -
Я получил сведения по морскому телеграфу: наши сдали Турецкий вал и
откатились к Ющуньскнм позициям. А на причале тысячи беженцев ждут
прихода "Спинозы". Но "Спиноза" не придет - это ты, надеюсь, понял. И
нам с тобой для спасения собственной шкуры остается только дизельный
бот "Джалита" с мотористом Гришей да механиком Гарбузенко, который
должен отремонтировать на ней двигатель. Словом, ты как хочешь, а я не
намерен становиться к стенке в КрымЧК только лишь потому, что, по
твоим непроверенным данным, под видом грека на "Джалите" плыл
покойник... болгарин Христов Райко, которого я, кстати сказать, в
восемнадцатом году лично уничтожил. То есть сдал французам и получил
расписку, что он расстрелян в их плавучей тюрьме по приговору военного
суда.
- Что же ты раньше молчал?
- Хотел посмотреть, как ты ловишь коммунистов. Поучиться, -
Дубцов мягко, даже как-то нежно улыбнулся.
МОКРЫЙ ДОЖДЯ НЕ БОИТСЯ
Призрачными островами темнеют в море рифы. Будто сутулые циклопы
сошлись в кружок и угрюмо плещутся среди моря. Вода колышет зеленые
юбочки водорослей вокруг бедер великанов. В морщинах скал кишит
морская живность: хозяйничают крабы, погибают медузы.
С приходом осенней штормовой погоды рифы все чаще и чаще
накрывает волна.
Гриша сидит на уступе рифа. Его ноги связаны, руки примотаны к
туловищу телефонным проводом. Провод пропущен сквозь кольцо,
вмурованное в скалу. Моргая воспаленными веками, Гриша смотрит на
море, откуда неумолимо надвигается холодная водяная стена. На то, что
штормить не будет, надежды нет. Морю все равно, на кого работать, море
не разбирает: красный - белый или вообще ни при чем. Сколько людей
контрразведка уже возила на эти рифы. Не хочешь закладывать себя и
других - сиди жди, пока сомкнется над головой морская гладь. Время
тебе дается на размышления.
А о чем тут размышлять? Выдать Гарбузенко? Сказать, что это он
прятался на "Джалите", когда пришел Гуров? Ведь так оно и было:
Гарбузенко явился на "Джалиту", потому что ему, а не кому-то другому,
грек вез сведения об исчезнувшем продовольствии... Но тогда вместо
Гриши здесь будет сидеть Гарбузенко, связанный телефонным проводом.
Спасти свою шкуру - утопить другого? Как потом жить? И как смотреть в
глаза одной женщине? Гриша даже наедине с собой боялся назвать ее по
имени. Кто он этой женщине и кто она ему? Такие женщины только в
книжках бывают. И только мужчины из книг - чистые, честные,
образованные и в белых костюмах - имеют право глядеть им в глаза, а не
те, кто, со страху обмаравшись, закладывают других...
Первая волна, навалившись, прижала Гришу к камням и откатилась...
Стало нестерпимо холодно, ноги - как не свои. А кто, собственно, такой
Гарбузенко? Почему его надо жалеть? Они с греком Михалокопулосом
задумали разыскать спрятанное продовольствие со "Спинозы". Для чего?
Для своей коммерции. А рядом голодают дети. Дети, которые посчитали
крупинки сахара и даже ему, Грише, выделили порцию. Как Олюня сказала:
"Это дяде". Нет уж! Пусть Гарбузенко сидит на рифах. Это его место!
Под ударами волн Гриша извивался на камнях, пытаясь перетереть
провод, которым был связан. Где же они, подручные ротмистра Гурова?
Может, и не думают приезжать за Гришей? Может, им вообще не до него?
Да мало ли на их совести загубленных людей? Одним больше, одним
меньше. А у него, у Гриши, жизнь одна. Но какое им дело до его жизни?
Кто такой Гриша, чтобы его беречь больше, чем других? "Заплюй-вокзал".
Да, было время, когда прилипло к нему это прозвище: Гриня
Заплюйвокзал. Мало кто знал его настоящую фамилию. Заплюйвокзал, да и
только! А почему именно Заплюйвокзал, тоже уже никто не помнил. Кроме
Гриши. Самое чистое место в городе - вокзал. Туда гулять ходили, как
на бульвар, кавалеры с барышнями. Дежурный в белоснежном кителе и
красной шапке звонил в надраенный медный колокол: "Господа, поезд
отправляется!" Вот Гриша и взялся на спор перед всем городом, на
глазах станционного жандарма и начальника станции посреди перрона...
плюнуть. И плюнул.
- Тьфу! - Гриша выплевывал заливавшую рот соленую воду. - Тьфу!
Вот это и был, Гриня, твой первый и последний подвиг. Теперь уж
ясно, что ничего лучше этого тебе уже в жизни не совершить. Жизни-то
осталось от силы полчаса. Что можно сделать за полчаса жизни?
Волна накрыла его с головой и не спешила откатываться. Неужели
так и остаться в зеленой могиле, как муха в бутылочном стекле?.. Но в
глаза вновь глянуло небо. Только невыносимый холод сковал тело. Нет!
За полчаса еще многое можно сделать: предать человека и умереть
предателем или не предать и умереть человеком. Кто бы ни был
Гарбузенко: контрабандист, спекулянт, налетчик, - но когда Гриша его
спросил: "Что бы вы хотели иметь от коммерции с продовольствием?"
Гарбузенко ответил: "Только с долгами расплатиться. Покойный профессор
Забродский Станислав Казимирович моих малых лечил - денег не брал ни
грошика, а теперь его дочка Мария Станиславовна с чужими детьми
мается". И Гриша не пожалел тогда, что передает ему, а не кому-то
другому, матросскую флягу-манерку с упрятанным в ней письмом капитана
"Спинозы". Более того, Гриша показал Гарбузенко пустой куль из-под
сахара с лиловой казенной печатью! "У докторши дети, как галчата,
голодные, а рядом в пансионе мадам-капитан сторож откармливает
свинью", - сказал он.
По сути, они, Гриша и Гарбузенко, договорились подбросить Марии
Станиславовне с детьми харчишки. Разве не так? И значит, предав
Гарбузенко, Гриша предает и Марию Станиславовну, и эту маленькую - она
показалась ему прозрачной - Олюню... Чем она больна и в чем виновата?
Наверное, этого Грише не узнать никогда...
Волна, которая ринулась на рифы, была выше всех своих сестер: она
закрыла небо...
Вдруг где-то близко застучал мотор. Огибая рифы, шел баркас, в
баркасе сидели солдаты с карабинами и однорукий.
- Ну, надумал? - спросил однорукий.
Гриша не ответил. Он даже не слышал вопроса. Вода залила уши, и в
ушах пело море.
Солдаты стали втаскивать Гришу на борт баркаса. Вахмистр обнажил
шашку...
"Нет уж, лучше море, - подумал Гриша, когда металл клинка
коснулся тела, - родней как-то..." - И потерял сознание...
Вахмистр шашкой перерезал провод, которым был обмотан Гриша.
- Везучий парень, - сказал однорукий. - Если не сдохнет, будет
жить.
Гриша очнулся, когда солдаты, вытащив его из баркаса, швырнули на
палубу "Джалиты". Он не увидел в море рифов. На этом месте плясали
волны - шторм вовсю разыгрался, и призрачные острова исчезли...
Однорукий оставил на "Джалите" часового. Поглядев, как Гриша
ползает по палубе, раскорячась подобно крабу, часовой беспечно уселся
у фальшборта в обнимку с карабином. Руки "для сугреву" он спрятал в
рукава.
А Гриша, цепляясь за принайтованные детали оснастки, заполз в
жилую рубку, где сразу задвигался живей, отыскал свой разграбленный
сундучок: все вещи переворошили при обыске, но, слава богу, не изъяли
то, что искал Гриша, - клеенчатый водонепроницаемый кисет...
Часовой стерег лишь тот борт "Джалиты", что примыкал к мосткам.
Он не мог себе представить, что Грише еще не надоело купаться. Да
Гриша и сам бы не поверил, что у него хватит на это духу. Но вдруг он
вспомнил старую уличную погудку "Мокрый дождя не боится", и на
мгновение ему стало даже смешно.
Часовой чиркнул спичкой, укрыл пламя от ветра в лодочке из
ладоней и стал прикуривать. В этот момент он видел только уютно
освещенную лодочку ладоней, огонек, кончик цигарки, ощущал тепло и
вкус махорочного дымка, а Гриша, преодолевая дрожь, сползал в ледяную
воду с противоположного борта...
УТОПЛЕННИК
День этот был ветреный, но солнечный. Мария Станиславовна вывела
детей на прогулку. В санатории оставался только Коля. Тот самый
паренек, с лицом, тронутым оспой, которого чуть не свергли при
"сахарном" бунте. Коля оставался за всех: и за сторожа, и за дворника,
и за посудомойку. Зато остальные могли гулять. Они шли вдоль моря по
мелкой гальке пляжа. Шли чинно парами, держась за руки. У всех шеи
бережно закутаны кашне.
- Не надо спешить, - говорила Мария Станиславовна, - дышите
ровно. Сережа, не подходи близко к морю - ноги зальет. Олюня, дыши
только носом. Сережа! Я тебя в другой раз не возьму на прогулку!
От запаха моря и йода у Марии Станиславовны закружилась голова. А
может, и от того, что она ограничивала себя в еде: детям не хватало.
Мария Станиславовна присела на обкатанный морем камень, который
откололся от большого валуна, скатившегося с горы в незапамятные
времена. Теперь он лежал наполовину на пляже, наполовину в море,
похожий на серого мешковатого бегемота.
Дети разбрелись по пляжу. Они искали камешки. Олюня нашла камень
с дырочкой.
- Это куриный бог, - объяснил ей Сережа. - Надень на ниточку и
носи на шее.
- Да, - сказал Андрей, - куриный бог от всего помогает.
- Кроме болезни, - возразила Олюня, - от болезни помогает только
Мария Станиславовна.
"Если бы, - подумала Мария Станиславовна, - если бы это было
так".
Вдруг из-за валуна-"бегемота" выскочила Райка, старшая девочка,
ее постоянная, верная помощница. Она в волнении жадно хватала ртом
воздух:
- Там... там...
- Не смей дышать ртом! - закричала Мария Станиславовна. - Ноябрь
месяц!
- Там утопленник!
Мария Станиславовна бросилась за угол валуна.
- Я сама! Никому не подходить!
Но все уже были там. Человек в мокрой одежде лежал под нависшим
краем валуна - под брюхом "бегемота", уткнувшись носом в гальку пляжа.
Клочья водорослей и мелкие ракушки запутались в его волосах.
Мария Станиславовна, присев рядом, подняла и положила к себе на
колени тяжелую руку, стала нащупывать пульс.
- Не надо, - пробормотал "утопленник", - я живой.
ЧТО БЫЛО В КЛЕЕНЧАТОМ КИСЕТЕ
Гриша открыл глаза и увидел огненный венчик в стеклянном пузыре
под белым эмалированным абажуром.
Лампа на сложной системе блоков и шнуров с противовесами проплыла
в воздухе и зависла под Гришиным изголовьем.
Гриша увидел лицо Марии Станиславовны и зажмурился: сверкающий
диск на ее лбу ослепил его.
Металлической лопаточкой она разжала Грише рот, солнечный зайчик
осветил горло.
- Скажите "а".
- А-а-а...
Мария Станиславовна сдвинула одеяло, обнажив Гришину грудь с его
"государственным гербом": русалкой в кольцах удава. Она приложила
стетоскоп к животу русалки:
- Дышите!
Дыхание у Гриши было мощное и чистое: как будто море перекатывает
гальку пляжа.
- Не дышите!
Трубочка была деревянная, короткая. Голова Марии Станиславовны
почти касалась Гришиной груди, и от этого сердце стучало округло,
громко.
- Малярией болели?
Гриша болел тропической малярией.
- Д-да...
- Ну вот: спровоцировали приступ. Температура подскочила. Даже
бредили. Но организм у вас!.. - Она сунула Грише градусник под мышку и
бережно, как археолог античную статую, укутала Гришин выпуклый торс. -
Кто же купается в ноябре?
- Кто вам сказал, что я купался?
- В волосах была тина, как у утопленника. Еле вычесали.
- Где мои вещи?
Гриша поспешно сел, свесив на пол голые ноги.
Мария Станиславовна открыла тумбочку:
- Вот. Рая все высушила, даже отгладила... Но вам еще следует
лежать.
Гриша стал быстро одеваться. В кармане пиджака нащупал свой
клеенчатый кисет: слава богу, цел.
- Решайте, Мария Станиславовна, вы уходите со мной на "Джалите"
или нет?
- С кем это с вами я должна уходить? Вы ведь не тот, за кого себя
выдавали, не грек Михалокопулос, не торгуете коралловыми островами,
даже разговариваете без акцента.
- Да уж нечего темнить. Помните, как вы жили на даче в Кореизе?
Сандалики у вас тогда были из лосиной кожи с дырочками. Не помните?..
И ворону не помните? Ручную ворону с перебитым крылом? Она клевала вам
ножки сквозь дырочки, а вы слезами садик поливали... Значит, не
помните меня? Гришей меня звали. Гришуней, Гриней, Грицком. Из-за
палисадничка бросал в ворону палку.
- Ворону вспомнила. Ужасная птица.
- А меня забыли, значит? Где уж тут запомнить! Ваш папаша
профессор и генерал, а я был рыбацкий хлопец. Ходил босой, бычков к
вам носил продавать вяленых.
- С тех пор, значит, и пристрастились к коммерции?
- Коммерции? - Гриша не сразу понял. - А-а... Так то грек был
коммерсант, а не я.
- А кто нам достал сахар? Сразу целый мешок! Дети забыть не
могут. У вас это как в цирке получилось: фокус-покус!
Гриша невесело усмехнулся:
- Такой коммерции меня жизнь научила, Мария Станиславовна. Она
еще и не тому научит. А вообще какой я коммерсант? Я матрос. Был
русским моряком. Плавал на пароходах русского торгового флота. А где
они теперь, пароходы?.. Где "Добрфлот"? Где Черноморо-Балтийское
пароходство? Где суда частных фирм? "Мишурес и сыновья" из Одессы - и
те обмишурились. Последний их пароход "Спиноза" в Константинополе к
стенке присох. Белые угнали русские пароходы за границу. А экипажи
заблудились в иностранных портах, и я с ними. Все, что нам осталось от
России, - "Русское каботажное бюро" с конторами в Ливерпуле и
Константинополе, биржа морских извозчиков "кому, что, куда".
- А почему бы вам не вернуться в Россию?
- Кем я тут буду без флота? "Матрос с разбитого корабля"? Такая
дразнилка была у пацанов, если помните. Кому я здесь нужен, когда
голод и холод, тиф и война?
- Я вот, женщина, прожила здесь самое трудное время, а вы -
мужчина, моряк.
Гриша смотрел в сторону. Он явно что-то не договаривал.
- Ну ладно, - сказал он наконец. - Я моряк. А знаете, что для
моряка в жизни главное? Думаете, море?
- Берег.
- Нет. Кто на берегу! Вот я и выдумал себе такую сказку, вроде у
меня есть кто-то на берегу.
Гриша развязал свой клеенчатый кисет и вынул фотографию,
наклеенную на картон с выдавленной виньеточной надписью: "Фотоателье
Коржъ. Крымъ. Судакъ".
Мария Станиславовна сразу узнала себя.
- Это я! В год выпуска из гимназии.
- Да. Фотограф вашу карточку выставил в витрине, а я, извиняюсь,
стибрил. Вы меня в ту пору вплотную не видели: вас тогда разные умники
с книжками окружали, как забор. А я издали поглядывал: ну такая
красивая, что смотреть больно, как на солнце. И не смотрел бы, - вдруг
добавил Гриша с какой-то совсем новой интонацией, - но почему-то мне
вас и сейчас как-то... ну жалко, будто вас до сих пор клюет ворона.
- Так оно и есть, - сказала она тихо. - Я долго не могла... стать
взрослой, что ли, все мне казалось, кто-то подойдет и ударит, если
рядом не будет папы.
- То-то и оно. Я как прочитал в газете в Трапезунде, что вы
теперь одна остались, так и понял: самой ей не выехать - затрут. А я
возьму да и отвезу голубку к теплым морям. В России ей сейчас не
выжить: красные не больно жалуют генеральских дочек. Вот я и нанялся к
греку мотористом. Он рассчитывал взять из Крыма пассажира, вот бы и
взял пассажирку.
- А что пассажирка не согласится, вы подумали?
- Только об этом и думал, можно сказать, всю жизнь: ни за что не
согласитесь. Кто я? Матрос! А сейчас должны согласиться. Революция!
Революция всех сравняла. Вы - женщина, я - матрос, матросу нужен
кто-то на берегу, и вам надо к кому-то пришвартоваться.
Странно, но даже это словечко, с которым матросы на бульваре
знакомились с модистками: "Разрешите к вам пришвартоваться", не
показалось Марии ни смешным, ни грубым. А что? И "пришвартовалась" бы.
Ведь все так тревожно: все бегут куда-то к морю. И вдруг из-за
палисадника выходит Гриша и бросает в ворону палку...
А вслух Мария сказала:
- Так сложилась жизнь, Гриша, что между нами ничего не может
быть...
Гриша ожидал это услышать.
- Потому что я матрос, - сказал он. - Ясно!
Марии стало обидно за него.
- Зачем вы так? Что тут стыдного? Меня вынянчил матрос - папин
вестовой. Я родилась, когда папа был корабельным доктором, и выросла
среди моряков. Вы моряк! Вот вы кто! И не надо унижаться перед
генеральскими дочками, Гриша. Когда в мире - мир, а в доме - отец, мы
млеем перед интеллектуалами. Пока не очнемся в открытом море на
обломках родительского дома. Вот тогда мы предпочитаем моряков. Я
говорю о мужчинах, на которых можно опереться.
Гриша не слушал, что она говорит: в конце концов все это слова и
слова, а он ее любит. И вся его жизнь была бы, как стоячая вода без
соли, если бы не эта, пусть несбыточная, мечта.
- Я бы полюбила моряка, - вдруг дошел до Гриши ее голос, - только
моряка и полюбила бы... если бы не полюбила моряка.
- Так вы уже?..
- Да. Он тоже моряк.
Все было кончено.
- "Он" - это совсем другое дело, - сказал Гриша. - При "Нем" мне,
конечно, нечего делать. - И направился к двери. Но уйти не мог, никак
не мог. - А где же он плавает, этот ваш "Он", что не видит, как вы тут
бедствуете?..
- Еще не хватало, чтоб я к нему обращалась с просьбами!
- Ко мне вы тоже не обращались.
- Но он даже не знает, как я к нему отношусь. И ради бога, я вас
умоляю, ни словом, ни намеком не проговоритесь ему! Этот человек -
просто друг. Он мне только друг, вы понимаете?!
- "Он" здесь?
- В том-то и дело! Вдруг ни с того ни с сего приехал!
Мария Станиславовна раздернула шторы. Окно амбулатории выходило
во двор. Во дворе санатория стоял автомобиль Дубцова. Дети, онемев от
восторга, разглядывали никелированное чудо.
- Сейчас я вас ему представлю, - сказала Мария. - Где же вы?
Гриша исчез. Мария беспомощно оглядывалась по сторонам: его нигде
не было.
МОЖЕТ ЛИ МУЖЧИНА БЫТЬ СЕСТРОЙ?
Старший лейтенант Дубцов в полной форме - фуражка с белым верхом,
китель с золотыми шевронами на рукавах и наградной кортик с темлячком
на анненской ленте - стаскивал с заднего сиденья автомобиля коробки
конфет и корзины с фруктами.
- Помоги-ка, дружок, - подозвал он Колю и подал картонную
коробку.
Коля донес коробку до крыльца, швырнул в сердцах на ступеньки и
ушел в аллею.
Там его догнала Райка:
- Зачем ты какао бросил?
- Не надо мне вашей какавы.
Коля даже не замедлил шаг.
- Почему нашей? Ну почему?
Коля остановился:
- А ты спроси офицера, кому он эти сласти привез - сыну машиниста
или внучке статского советника?
- Ах вот как ты думаешь?
- Как все!
- Значит, когда красные придут, тебя будут шоколадом кормить, а
меня отсюда вообще выгонят! Да? Ну, что молчишь? Я буржуйка? А то, что
я ноги малышне мою, и горшки за ними выношу, и ем вдвое меньше тебя,
не считается. Да?
Коля, насупившись, молча ковырял носком ботинка ракушечник аллеи.
Вдруг что-то зашуршало в кустах. Райка вздрогнула:
- Ой!
- Не бойтесь, пацанята, - прошептал чей-то голос. - Это я. -
Из-за кустов вышел Гриша. Он только что благополучно вылез из окна
амбулатории, где поначалу спрятался за шторами, и теперь держал путь к
забору, чтобы исчезнуть навсегда.
- Куда вы? - спросила Рая. - Обратно в Турцию?
- Может, и в Турцию.
- Да он не турок, - сказал Коля.
- Значит, в Грецию.
- И не грек. Теперь уже ясно - русский, и никуда не поедет.
- Нет уж, пацанята. Отдаю кормовой.
Коля насупился.
- Значит, вы из этих... из буржуев, раз тикаете от революции.
- Это я-то из буржуев?
- Ну уж не из трудящих. Все трудящие себе счастье добывают, а вы
тикаете.
Гриша невесело усмехнулся:
- "Трудящие"... А кто знает, что оно такое счастье и с чего его
едят?
- У дедушки был толковый словарь, - сказала Рая. - Там написано:
"Счастье, счастья, множественного числа нет. Ощущение полноты жизни".
- Как? - Гриша заинтересовался. - Так и написано?
- "Ощущение полноты жизни".
- Нет! Что множественного числа нет - написано?
- Написано.
- Я так и думал: множественного чиссла нет. Больше, чем на двоих,
не выдается. Третий - уже лишний. - Гриша посмотрел на Колю. - А
говоришь "трудящие". Я, хлопчик, сам по себе, где хочу, там и живу.
Могу вообще себе устроить отдельное царство-государство. Назову его,
скажем, Гришия. Меня Гришей звать.
- Лучше Гришландия, - посоветовала Рая.
- Так еще красивше, - согласился Гриша. - Островок с банановым
садочком посередке океана я уже приглядел. Так что, территория будет.
Население? Хотел там одну барышню поселить... - Гриша бросил грустный
взгляд в сторону дома, из которого ему пришлось постыдно бежать. - Ну
да ладно. Чем нас меньше, тем у нас меньше забот - армии не надо, если
населения всего один человек и тот уклоняется от службы в армии.
Полиция тоже ни к чему - у нас не воруют, только перекладывают из
кармана в карман. И революции устраивать некому: когда человек один,
кому он мешает? Никому от него ни холодно, ни жарко, - Гриша
безнадежно махнул рукой. - Прощайте, трудящие, дай вам бог счастья.
Он направился к забору санатория, но Рая схватила его за рукав:
- Возьмите меня с собой, - заговорила она сквозь слезы. - Я вам
буду еду готовить и белье стирать. Я всему научилась в санатории - мне
за няньку приходится быть при малышах. Возьмите, пожалуйста! Все равно
он говорит, меня при красных из санатория выгонят, потому что дедушка
мои - статский советник. Возьмите, если у вас там не сыро. При сырости
мне совсем нельзя жить.
- Ну... ну... Зачем же сырость разводить, если нельзя? Давай
вытрем. - Гриша руками размазал слезы по ее лицу и сказал грустно: -
Нет у меня там сырости. Ничего у меня там нет. - И посмотрел на Колю,
ища сочувствия.
- Все равно вы буржуи, - сказал Коля, - и паразиты! Райка первая.
Она ему будет готовить и стирать! Слыхали? А у докторши вон сколько
ртов голодных! Олюне совсем худо стало. Лежит в изоляторе. Даже бредит
и то едой: "Упу надо! Упу надо!" Это она супу просит, - Коля круто
развернулся и пошел к дому. - Крупу добывать надо, а не с вами
разговаривать!
Гриша очень хорошо понял Колю, лучше чем Коля - его, потому что
Коля ни разу не был в Гришиной шкуре, а Гриша в Колиной не раз уже
побывал.
- Чудак, - сказал он Коле. - Ну где ты крупы достанешь? Украдешь
с воза на дороге - так конвойный тебя пристрелит, того и жди!
Коля, не оборачиваясь, уходил по аллее. Гриша поймал его за полу
курточки:
- Ну постой... Ну пойми ты, наконец: кто я такой вашей докторше,
чтобы в ее доме оставаться?
Коля посмотрел на него с презрением.
- Был бы я взрослый, вот как вы, женился бы на Марии
Станиславовне.
- Вообще это мысль. Но пришла не в ту голову.
- Вы думаете, она на вас не позавидует?..
Рая даже испугалась:
- Не слушайте его - он дурак!
- Ну, значит, будете сестрой, - решил, наконец, Коля.
- Может, братом?
- Я вам дело говорю: сестрой-хозяйкой. При больных легких надо
досыта есть - это вам каждый скажет. А с такой сестрой-хозяйкой, как
вы, мы бы каждый день ели от пуза. Жри - не хочу! Думаете, забыли, как
вы сахар принесли?
Гриша в этот момент охотно бы сгреб в охапку и пацана, и дивчину,
прижал бы их голова к голове на своей груди и утешил: "Ладно, не
горюйте, пацанята. Где нашелся сахар - найдется и крупа". Но вместо
этого он схватил Колю за лацканы курточки из чертовой кожи и тряхнул
так, что швы затрещали.
- Если ты, сепельдявка, будешь девочек обижать, близко ко мне не
подходи никогда больше! Понял?!
Коля был счастлив.
"МЫ С ВАМИ ПРОЩАЕМСЯ НАВСЕГДА"
- Я натуральная свинья, - говорил старший лейтенант Дубцов, сидя
в плетеном кресле на веранде санатория. - Уже почти месяц в этом
городишке, видел вас мельком, но ни разу не заехал, не
поинтересовался, как, на какие средства вы живете.
- Я не обижалась, - успокаивала его Мария Станиславовна, - знала,
что вы не можете сюда приезжать. Вам вовсе незачем пятнать свой белый
мундир предосудительными связями.
- Не понял... Что вы называете "предосудительными связями"? Я
никогда не скрывал, что обязан жизнью вашему папе: сам был вот таким
же тщедушным мальчиком в белой панамке, как эти зеленые гороховые
стрючки, что и сейчас слоняются по двору санатория.
- Значит, вы не знаете, что я на подозрении у контрразведки?
- Вы? Эти становится интересным! - Дубцов поплотнее устроился в
кресле. - Рассказывайте, Маша, что здесь произошло?
- Ротмистр Гуров потребовал истории болезни. Ему надо было знать,
кто чей ребенок и при какой власти поступил. Я отказала: для меня нет
детей красных или белых - только больные и здоровые.
- Вы правы. Мы с детьми не воюем.
- Гуров сказал то же самое: "Мы с детьми не воюем". Но если
придут красные, - сказал он, - они мигом выявят детей офицеров, дворян
и в лучшем случае выгонят из санатория, а в худшем - будут ловить на
этот крючок их родителей, чтобы расправиться с ними, как с врагами
Советской власти.
- И вы показали ему истории болезни.
- Нет. Я не верю Гурову. Большевики, при том, что они забрали у
папы санаторий, кормили детей, снабжали медикаментами, бельем. Они
последнее отдавали. Чего никак нельзя сказать о вашей власти. Вы даже,
уходя, увозите все с собой. Мимо наших ворот день и ночь возят в порт
продовольствие. Вы обрекаете нас на голод, милый благородный старший
лейтенант.
Дубцов улыбнулся.
- Вы так и сказали Гурову?
- Кроме последних слов. Вот уж кого не назовешь благородным. В
городе рассказывают такие ужасы о зверствах контрразведки... Вы
слышали о рифах?
На этот вопрос Вильям Владимирович предпочел не отвечать.
- Я вас внимательно слушаю, - сказал он вместо этого.
- Ну вот... Гуров меня выслушал и сказал: "Вы большевичка и
выполняете декреты Совнаркома".
- Только и всего?
- Не смейтесь. Это действительно так: Советы объявили все курорты
народным достоянием и подчинили Отделу лечебных местностей
комиссариата здравоохранения. В девятнадцатом году, при красных, мы с
папой из хозяев курорта превратились в служащих. Нам прислали детей из
неимущих классов. Из них тоже кое-кого не успели забрать родители. И
возможно, эти родители - комиссары, но я не намерена выдавать их
Гурову.
- Значит, Гуров ушел несолоно хлебавши?
- Плохо вы знаете Гурова.
- Возможно, с вашей помощью узнаю получше.
- Он действительно ушел, а назавтра прислал своего помощника...
однорукого... с целой командой каких-то людей в штатском, военном и
полувоенном. Они переселили меня с детьми на пустующую дачу с пауками,
где мы провели две ночи, пока они устраивали здесь обыск.
- И все-таки изъяли истории болезни.
- Они к ним даже не прикоснулись. Они вообще искали не в доме.
- А где же?
- В погребах. Прежний владелец имения вырыл под домом большие
винные погреба. Но папа купил только половину имения, вторую часть
приобрел капитан, муж мадам, и погреба ее собственность. Вход в них со
стороны пансиона.
Дубцов встал, прошелся по веранде:
- Вы не хотели бы, Маша, прокатиться на авто?
- Покатайте ребят.
- Все не поместятся. А выбирать?.. Вы же сами говорите - они все
равны.
- Хорошо. Только до моря.
Дети смотрели с завистью, как Мария Станиславовна усаживается в
автомобиль. Некоторые из них еще ни разу в жизни не катались "на
моторе".
Автомобиль остановился возле каменной лестницы, которая вела к
пляжу.
Выйдя из машины, Мария Станиславовна вместе с Дубцовым спустилась
к морю.
Здесь Дубцов заговорил откровенно:
- Я не хотел бы, чтобы вы меня путали с Гуровым, Машенька! Мы с
ним занимаемся одним и тем же делом, но мы разные люди, и не
исключено, что между нами проходит линия фронта.
- Как это понять?
- Достаточно, если вы поймете: Гурову безразлично, как вы к нему
относитесь, а мне - нет.
- Это не помешает вам уехать вместе с Гуровым.
На это Дубцов ничего не сказал, но Мария решила добиться ответа.
- Когда вы уезжаете, Виля, завтра, послезавтра?
- Никто не знает, что будет завтра. Пока идет война, я буду
выполнять свой долг.
- Это не ответ, а отговорка. Вместо правды - красивое слово.
"Долг". Папа всегда морщился от подобных выражений: "врачебный долг" и
все такое прочее. "В слове "долг" есть что-то принудительное, - так он
говорил. - Я лечу, потому что люблю лечить людей". Но вы же не любите
убивать людей. Я знаю, не любите. Вас просто втянуло в этот кровавый
водоворот. Вот именно втянуло какой-то безличной силой. Знаете, как
солдаты в госпиталях говорят... Мне ведь пришлось поработать в
госпитале... Они не говорят, кто их ранил. Они говорят: "ранило". Вот
и вас ранило - а говорите "долг".
Они дошли до валуна-"бегемота".
- А вот и "бегемот"! - обрадовался Дубцов. - По-моему, я первый
когда-то заметил, что этот камень похож на бегемота.
- Почему вы все время переводите разговор?
- Потому что это все политика, а вы, сколько я вас помню, всегда
смотрели в себя: вокруг война, революция, но вам был интересен только
свой внутренний мир.
- А вы уверены, что это так называется, - спросила она, -
"внутренний мир"? Может, это была "внутренняя война"? Революция - в
душе девочки! А вот вы как раз были пришельцем из того... внешнего
мира. Каждый раз, когда вы по старой памяти нас навещали, я видела на
вас не только новые звездочки или шевроны, но какое-то отражение того,
что происходит там. Правда, только отражение. Это отражение меня
обмануло.
- Насколько помню, я вам никогда не лгал.
- Отражение лгало. Не знаю, как это объяснить... Помните, у нас в
гостиной висела картина. Морская баталия. Ночью в неподвижной воде
отражаются горящие фрегаты. Тихо. Таинственно. Как свечи, тонущие в
черноте рояля. Но ведь на фрегатах горели люди. Живьем! А я
любовалась. Пока эти ваши войны и революции не ворвались сюда сами,
без вас, без белого кителя и золотых вензелей. С гнойными ранами,
газовой гангреной, тифозной горячкой и голодной пеллагрой, пожирающей
истощенных детей...
Дубцов молча поглаживал серо-зеленый бок "бегемота".
- А знаете, - сказала Мария, - здесь нашелся один человек,
который предложил мне сбежать от всего этого на коралловые острова. Он
даже показывал картинку: зеркальная лагуна, белая яхта...
- Вот кто действительно лгал, как его картинка!
- А вы? Почему вы, Виля, не предлагаете мне помощь? Уж для вас-то
найдется место на пароходе. Почему вы не берете меня с собой?
Наконец-то Мария поставила свой вопрос прямо, без обиняков.
Дубцов не мог не ответить, но он не спешил отвечать. Некоторое время
они с Марией шли молча вдоль полосы прибоя по космам гниющих
водорослей. Волна беспрерывно перекатывала гальку пляжа.
- Никуда вы не уедете, - сказал Дубцов. - Я вырос в вашем доме,
уж я-то знаю, если к вам забредала кошка или приблудная грязная
собачонка, она меняла все планы семьи: откладывались выезды,
переезды... А тем более - больные дети. Вон вы даже на автомобиле не
хотели ехать без них.
Она посмотрела на него потемневшими от слез глазами:
- И сейчас не поеду на вашем автомобиле. Мы с вами прощаемся...
навсегда.
И пошла вдоль моря по космам гниющих водорослей обратно в
санаторий пешком.
Дубцов догонять не стал. Он посмотрел на часы и поспешил к
машине.
Подъезжая к городку, он еще издали заметил над особняком, где
размещалась контрразведка, столб дыма.
"Свершилось", - подумал Дубцов и прибавил скорость.
Действительно, солдаты выносили из дверей особняка папки с делами и
жгли их во дворе.
Гуров в своем кабинете тоже поспешно перебирал бумаги: одни совал
в портфель, другие швырял в камин, в котором тоже пылал огонь.
- Красные полностью овладели перешейками, - сообщил он Дубцову, -
взяли Перекоп, Чонгар, прорвали Ющуньские позиции и наступают на
Джанкой. Врангель подписал приказ отходить к портам Крыма.
ПАРОХОДЫ НАДО ВЕРНУТЬ
У ворот Феодосийского порта казачья цепь сдерживала толпу
беженцев. Некоторые из них уже давно ждали погрузки и сидели на
чемоданах, баулах, тюках с подушками. Закусывали разными припасами из
кошелок с торчащими бутылями молока.
Какие-то господа наседали на казачьего офицера, который дежурил у
пулемета, повернутого рыльцем к толпе.
- Почему вы не берете людей?
- Неслыханно! Люди ночуют на пристани.
- Чего вы ждете? Большевиков?!
Офицер с трудом их перекрикивал:
- Господа! Все уедут, господа! Но сперва - грузы.
Решетчатая ограда порта сменялась красной кирпичной стеной, над
которой торчали ржавые желе...
