Виктор Савин. Прошу к нашему шалашу
страница №3
...гих, а у меня волосы на головеподнялись.
Зимогор вытащил из-за голенища нож, показал его медведю и грозно
приказал:
- А ну-ка, Михаил Потапыч, улепетывай отсюда, пока я тебе брюхо
не распорол. Хватит безобразничать, угланов да баб пугать. Ишь ты,
нашелся проказник!
И вдобавок свистнул, вложив в рот два заскорузлых пальца. Медведь
припал на лапы и, косясь на нас, пошел наутек вдоль отвесных скал,
прыгая с камня на камень.
Тут и мы на него заорали все, припоминая ему вчерашнее. А потом
вдоволь наелись малины. Да еще домой в фуражках принесли.
Нынче-то на Качканаре спокойно. Народу вокруг, как в муравейнике.
От графов Шуваловых и духу не осталось. Пришли новые люди, советские.
Боевые. Веселые. Обогатительный комбинат строят, жилые дома, магазины.
Гору рвут аммоналом. Руду из нее выбирают. Новый, настоящий хозяин на
гору пришел.
НА РОЖОН
Почти двести километров от стойбища Бахари шел старый охотник
Родя со своим сыном Степаном к промысловой избушке. Шел и радовался.
Богатая должна быть нынче охота. А как же. На кедраче уродилось много
орехов. От рябиновых ягод красно в глазах. Ого! Все звери, все птицы
пожалуют в промысловые угодья Роди. Председатель колхоза потом скажет:
- Молодец Родион! Ты у нас лучший добытчик. А на этот раз ты
самый самейший. Получай обещанную премию - ружье-тройник.
Шутка ли? Два ствола гладких, третий витой. Из витого ствола
пулей бей сохатого наповал, медведя бей. Не бегай по пятам за лисой,
за песцом. Не жди, пока попадут в капкан. Увидел вдалеке и бери на
мушку. Плохо ли?
Степан вместе с лайками, Цыльмой и Щугором, тянул узкие на
высоких копыльях тяжело нагруженные нарты. На них в мешках сухари,
крупа, мука, сливочное и топленое масло, боеприпасы и два меховых
одеяла.
Шедший налегке Родя тоже впрягся в лямку.
- Поживее, Степашка! Звери-то, птицы-то ждут, поди, нас, а?
- Знамо, ждут,
- Вот-вот. Я тоже думаю. С утра пораньше станем выходить на
промысел. Много спать тебе не дам. Будить стану, сразу подымайся. Ты
спать ой какой здоровый. Уснешь, медведь под ухо рявкнет - не
пробудишься.
- С утра до ночи ходим по лесу, вот и спится.
- Дома будем отсыпаться. Смотри-ка, зима пришла. Выпал снег,
нынче немного снега. Шибко хорошо. На снегу про зверей все написано.
Не ленись только. Мы с тобой, Степша, обязательство взяли добыть
пушнины больше всех.
- Взяли.
- О-о. Тройник-то, премия, кому достанется? Нам?
- Нам. Если все будет хорошо.
- А когда у нас было плохо? В верховьях реки Ильмы угодья всегда
добычливые. Вот как!
Безусый, большой, кривоногий, будто рожденный для того, чтобы
волочить грузы, сын Роди вначале во всем поддакивал отцу, хотя ему
было не до разговора. Ременная лямка резала плечо, нарты то и дело
застревали на пнях-колодинах, их приходилось приподнимать, толкать
сзади, подбадривать собак. Парень устал, вспотел в меховой одежде. А
размечтавшийся старый охотник допекал его разговорами. Потом сын
совсем не стал обращать внимания на отцовскую болтовню. И чтобы не
обидеть старика, занялся собаками: то упряжь подправит, то вицей
шевельнет собаку, которая лениво тянет.
Родя на сына не обиделся. Молодой ведь. Свое на уме. Зазноба в
стойбище осталась. Жалко, поди-ка, оставлять было. А у старого душа
поет. Иначе-то как. Пошел на Ильму, на промысел. Всю весну и лето
околачивался возле дома. Скукота. А в парме, в глухих лесных местах,
на водоразделе двух рек, птицы выводили птенцов, звери - зверят.
Сколько их теперь там? Много, ох, много, наверное!
Помогая сыну везти поклажу, Родя посматривает по сторонам. Все на
глаз попадает и все радует. Вот березка потеряла листочки и оделась в
иней. Рябинку чуть не до земли склонили подмороженные, но никем не
тронутые ягоды.
Посыпанная снегом, в тулупе до пят, стоит елка. Ей тепло. И
пустит она за пазуху, спрячет, пригреет белку, рябка. А кедр! О,
добрый, пушистый кедр всех примет, накормит, приютит.
Прежде чем добраться до становища, охотникам четырежды пришлось
ночевать в глухом лесу, прикорнув к костру, к тлеющим, поваленным друг
на друга сухарам.
Но вот и промысловый стан. Избушка стоит на заснеженном бугре под
стеной старого седого, но вечно кудрявого кедрача. Завидев ее, собаки
поднатужились и лихо подтащили нарты к дверям, подпертым палкой. Пока
Степан выпрягал собак и развязывал воз, Родя деловито оглядел
холодное, подернутое куржаком, жилище. В нем все было так же, как
оставлено весной. На подоконнике банка с солью, пара деревянных
расписных, под лаком, кировских ложек и коробка спичек. В закопченном
ведре, подвешенном к потолку, лежала в мешочках остатки круп, сухари.
Затем старый охотник проложил след под бугор к незамерзающему,
парящему ключу. Ладошкой зачерпнул воды, попил, крякнул, рукавом
обтирая бороду:
- Хороша водичка, будто с сахаром!
От живого искристого родника, положившего начало реке Ильме,
старик прошел в кедровник к лабазу. Высоко над землей на четырех
столбах стоит бревенчатая амбарушка с приставной лестницей. Поднявшись
наверх, Родя всунул туловище в узкое отверстие кладовой, потом начал
выкидывать на снег потертые лосиные шкуры, старые изношенные одежды,
служившие постелью.
Вскоре над крышей избушки тоненькой струйкой взвился сизый дымок.
Охотничий стан на Ильме выглядел обжитым.
По утрам, еще до свету, подымался старый охотник, разжигал огонь
в каменушке и при красноватом отблеске пламени готовил еду.
Промысловикам сразу же повезло. В первый день охоты они добыли
матерого сохатого. Вот как! За три поездки на нартах еле приволокли
мясо. Теперь можно было не скупиться. Есть досыта. И собак кормить.
Когда по избушке распространялся ароматный запах вареной
лосятины, Родя будил сына:
- Степша! Гляди-ко ты, как разоспался. Вставай. Лиса была, в
окошко стучала, хвостом вильнула, звала. А ты дрыхнешь. Эх, ма!
Растормошенный Степан поднимался на нарах. Сидел и снова сидя
засыпал. Родя зажимал ему нос. Тогда парень раскрывал глаза и
окончательно просыпался, выходил за дверь избушки, Умывался снегом. И
вместе с отцом принимался за еду.
Уже сытые, накормленные, большие серые собаки лежали у порога и
поглядывали на хозяев. Дескать, скоро ли вы? Мы готовы. Берите ружья.
А собаки, Щугор и Цыльма, были отменные лайки. С азартом шли за
птицей и зверем. На птицу лаяли настойчиво, но не спеша, на зверя - с
приступом, зло. На охоту Цыльма ходила с Родей, Щугор - со Степаном.
Старый охотник промышлял обычно к северу от избушки, молодой - к
югу. И оба каждый день возвращались с богатой добычей. В кедровом бору
и примыкающих к нему ельниках, осинниках и рябинниках много было
белок, куниц, лисиц, зайцев. А в середине зимы нередко попадались и
песцы, прикочевавшие из тундры.
Однажды, возвратившись, с охоты, старик сказал:
- Беда пришла, Степша. Росомахи появились в угодье. Два зверя.
Спаренные. В Клюквенном болотце разметали пасть, песца, из ловушки
выволокли. Погляди-ка.
Родя достал из сумки клочья песцовой шкурки.
- Ова-а! - сказал изумленный Степан. И сделал большие круглые
глаза.
- Так-то житья не будет от грабителей, - продолжал Родя. - Что
станем делать, парень, а? Вот напасть!
На другой день оба охотника отправились на Клюквенное болотце,
нашли развороченную ловушку и пустили собак по следу росомах.
Шарьте-ка. Да на деревья заглядывайте. Следы были уже старые, и лайки
скоро сошли с них. Вокруг было много горячих следов всяких зверей. Они
куда интереснее!
Взяв на поводки Цыльму и Щугора, охотники продолжали идти по
следу. Раз росомахи появились в кедраче, нашли поживу, скоро отсюда не
уйдут. Спаренный след петлял возле еланок, кустов и пней, где звери
доставали мышей, по местам жировок зайцев и кормежек птиц на
рябинниках.
Исходив десятка два километров, охотники уже впотьмах ни с чем
вернулись на стан. А когда старик полез на лабаз за мясом, ахнул:
- Степашка, эй! Неси скорее бересту.
Когда в ночи загорел дымный факел, обнаружилось, что амбарушка на
высоких столбах разграблена. Росомахи расшвыряли крышу, добрались до
лосятины, до специально заготовленных и замороженных глухарей и
рябчиков.
В этот вечер отец и сын не жгли в каменушке большого яркого огня.
Молча сидели в полутьме и медленно, нехотя, жевали плохо проваренное
мясо. До еды ли? На-ко вот тебе и тройник - премия! Все может пойти
прахом.
- Караулить надо грабителей у лабаза,- первым заговорил Степан.
- Укараулишь ли? Не скоро придут. Смекают тоже. Дескать, ждать
будут хозяева с ружьем.
- Где теперь мясо прятать? Куда девать дичину, заготовленную
пушнину? Где возьмем управу на разбойников?
- Найдем, Степша, есть управа и на росомах. Пусть-ка слазят на
рожон.
Целый день потом ушел на устройство ловушек для росомах.
Неподалеку от лабаза охотники с лестницы наполовину спилили несколько
нестарых кедров, гладко обтесали их, а вершины пней-столбов сплющили и
заострили тремя зубцами, ребрами один к другому вроде ножей. На
средний зубец, самый высокий, торчащий пикой, насадили куски лосятины.
То ли не приманка! Приходи, зверь, доставай.
Минуло сколько-то дней. Росомахи снова появились возле лабаза.
Сразу не пошли к нему. Стали ходить около, присматриваться,
принюхиваться. И вдруг увидели на столбах большие куски мяса. Ого!
Кинулись одна на один столб, другая на другой. Чтобы добраться до
лакомства, пришлось засовывать передние лапы в щели между зубцами. А
как же, за что держаться? Но лапы тут же застряли в пазах. Стало
больно. Росомахи хотели их вытащить, но еще глубже всадили в щели.
Когда пришли охотники, лохматые, неуклюжие на вид хищники сидели
на столбах, яростно крутили короткими волосатыми хвостами, щерились,
злобно сверкая налитыми кровью глазами.
- Ова, смотри-ка ты! - сказал Степан, с опаской разглядывая
зверей.
Родя был доволен. Словно в ответ на злобное рычание зверей, он
наставительно молвил:
- Ага, не глянется. Не лезь на рожон. Полезешь, так головы не
сносишь.
И стал приподнимать ружье, нацеливаясь в короткое ухо зверя. Два
ствола, оба гладкие.
Третий, витой, ствол все же будет, наверное, у Роди в награду за
таежных хищников.
ЕВСТИГНЕЙ ПОЛИКАРПОВИЧ
Работал я тогда в областной газете. Редактор вызвал меня в свой
кабинет и говорит:
- Надо бы написать очерк о лучшем нашем охотнике. Давно начался
сезон. Люди ушли на промысел в леса, в горы. Добывают и сдают
кооперации птицу, пушнину. Это ваша тема. Займитесь-ка.
Ага, понятно. Нужно отыскать где-нибудь в районе самого маститого
охотника. Так сказать, лесного богатыря. Описать его нелегкий, полный
романтики самоотверженный труд. Есть такое дело!
И вот я в одном из северных районов. Захожу в контору, называется
она "Живзаготпушнина". Во дворе под навесом каменные кладовые, двери
открыты. Заглядываю. В одном из помещений вижу под потолком на
отдельных шестах висят хвостами вниз шкуры волков, лисиц, рысей,
куниц. А на широких полках, сложенные в стопки, лежат иссиня-серые
беличьи шубки, белоснежные, с черными кисточками на хвостах шкурки
горностаев.
- Вы кладовщик? - спрашиваю коренастого краснощекого мужчину в
полушубке, разбиравшего сваленные в кучу на полу охотничьи трофеи.
- Да, кладовщик, меховщик, - отвечает. - А вы, собственно, по
какому делу?
Я назвался и говорю:
- Скажите, пожалуйста, кто из местных охотников сдал государству
больше всего пушнины?
- О, у нас есть замечательные мастера своего дела! - оживился
меховщик. - Вот, например, Евстигней Поликарпович Шомполов.
Потомственный промысловик. Больше его у нас никто не добывает птицы и
зверя. В Москве на выставке достижений народного хозяйства ему
присуждена медаль.
- Шомполов, говорите? Сейчас я запишу его фамилию.
- Да, да, Шомполов. Евстигней Поликарпову.
- А как его найти? Где он живет?
- Найти его очень просто. Идите к райисполкому, там спросите
Шомполовых, каждый укажет. Пятистенный дом, голубые ставни и
наличники, а над коньком крыши - большой алюминиевый флюгер. Когда в
селе у нас еще не было электроэнергии, так Евстигней Поликарпович
через этот флюгер добывал энергию для электролампочки и
радиоприемника. Свет-то от ГРЭС дали в позапрошлом году.
Шел я по селу и думал об этом Шомполове. Какой он из себя?
Наверное, уже не молодой и не очень старый. Чтобы за волками ходить,
за медведями, надо обладать крепкими, здоровыми нервами. Подумать
только, за один прошлый год человек добыл двенадцать волков, медведя,
тридцать лисиц, сколько-то куниц, горностаев, больше пяти тысяч
кротов, а глухарей, тетеревов - этих и не считают... Застану ли его
дома? Такие на печке не лежат. Потом, таких людей не скоро заставишь
разговориться. Будет сидеть с тобой и молчать, пощипывая дремучую
бороду. Знаю я этих лесных богатырей! Мало чем отличаются от медведей.
Да оно и неудивительно. Неделями живут в лесу, в задымленных избушках,
словом перекинуться не с кем. Кругом тайга, глушь, безмолвие. Откуда
тут быть разговорчивым? Человек волей-неволей становится нелюдимым.
Перед воротами дома Шомполовых остановился в нерешительности.
Надо, наверно, постучать в окно, а то войдешь во двор, а там собаки.
Да и ни шнурка, ни щеколды не видно у ворот. Значит, без стука не
входи. Постоял, потоптался, наступил на какую-то дощечку у подворотни.
Дощечка качнулась - и ворота вдруг сами по себе открылись.
- Вот так штука! Механика какая-то!
Вошел во двор, огляделся. Никаких признаков собак. Выходит,
Евстигней Поликарпович в лесу и собаки с ним, иначе подняли бы гвалт.
Досадно, что придется "загорать" тут в ожидании возвращения охотника с
промысла.
Миновав дощатые сени и переступив порог дома, очутился в большой
светлой комнате. Над головой полати, слева русская печь, вдоль
передней стены у окон крашеная лавка, стол, накрытый синей клеенкой. У
шестка что-то делает пожилая женщина, а за столом сидит белобрысый,
чуть курносый, узкоплечий паренек с челкой. Ясно, ученик седьмого или
восьмого класса. Перед ним тарелка с ароматными щами и горка хлеба
ломтями. Видимо, пришел из школы и обедает.
Я поздоровался и обращаюсь к женщине:
- Евстигней Поликарпович, вероятно, в лесу, на охоте?
- Нет, дома, - отвечает, разглядывая меня.
- Мне бы увидеть его.
- А вот он, за столом.
Подросток вдруг вспыхнул, покраснел. Мочки ушей налились и
светятся, словно ягодки переспевшей малины. Отложив ложку, он встал,
смутился и, одергивая рубаху-косоворотку, сказал:
- Вот он я, Шомполов.
С Евстигнеем Поликарповичем мы быстро познакомились. Он увел в
горницу с горшочными цветами, похожую на сад. Сел рядом со мной и не
знал, куда девать большие, широкие руки. Да, это был он. Знаменитый
охотник. Только сам он никак не хотел признавать этого.
- Ну, какой я охотник! - протестовал он. - Помаленьку промышляю.
Отец занимался этим делом. Ну и я... Отец на фронте погиб. Мать в
колхозе, свинарка. Мне надо чем-то заниматься в свободное от уроков
время, вот я и добываю птиц, зверей.
- Серьезное это дело, сложное.
- А что тут сложного? Не примеры по арифметике решать. По
математике у меня пятерки, а иной раз нарвешься на задачку, с первого
взгляда простая, а начнешь решать - не выходит. Вот и пыхтишь, ломаешь
голову. А птицы, звери - они ведь доверчивые, их легко обмануть. Я за
ними шибко-то не бегаю, не ищу их. Они сами ко мне в руки лезут.
Смекать только надо, как их лучше взять.
- Вот-вот, в этом и дело!.. Покажи-ка мне свое ружье. Хорошее,
наверное?
- У меня его нету... Отцовское ружье мать продала еще в войну.
- Как нет?
- Ну, не купил. На что оно мне? Таскаться с ним. Наши первобытные
предки не имели ружей, да с голоду не помирали. Жили, питались.
- Но ведь теперь не каменный век, милый! Как тебя попросту
звать-то?
- Стежка.
- Ну вот, Стежка. К старому-то у нас позарастали стежки-дорожки.
Как же без ружья-то?
- Обхожусь вот. Я ведь несовершеннолетний. Может, и куплю потом.
- Интересно! Ну, расскажи, как же ты охотишься без ружья?
- Как вам рассказывать-то? Пойдемте со мной - сами увидите. Мне
как раз сейчас надо осмотреть свое охотничье хозяйство.
Я с удовольствием согласился. И мы со Стежкой вышли из дома. Во
дворе я его спросил:
- Охотничьи собаки у тебя есть?
- Какие собаки? На собак надеются те, у кого своей смекалки не
хватает. Собака ему найдет, укажет, где зверь, где птица. Я и без
собаки знаю, кто где живет в лесу. Здешние места я изучил как свои
пять пальцев.
ТЕТЕРЕВА В КОРЗИНКЕ
Шли по селу. Оно кругом в лесу, в горах. Самое типичное село
горнозаводского Урала. Стежка шагал впереди, в черном дубленом
полушубке, в шапке-ушанке, в подшитых валенках. Брюки выпущены на
голенища. Сам высокий, но по-детски худенький.
Возле каменной трансформаторной будки, откуда, словно паутины, во
все стороны расходятся провода, Стежка обернулся и сказал:
- Пойдемте в этот проулок, тут до овина ближе.
Вышли в открытое заснеженное поле, а за ним - седой кудрявый
березник. А этот березник, гляжу, почти весь усыпан черными точками,
похожими на грачиные гнезда.
- Там что, косачи, на березах-то? - спрашиваю парня.
- Они, поляши. Тут их сотни. В стаи собираются на зимовье-то. Все
равно что домашние. Я уже их ладно поубавил. Смотрите, сидят,
нахохлились. Видят нас, а лететь не собираются.
"И верно, какие смирные!" - подумал я, еле поспевая за
длинноногим Стежкой. По узкой тропинке, переметенной поземкой и чуть
взгорбленной, парень шагал твердо, уверенно. А я чуть ступлю
неправильно, в сторону от снежного гребня, так нога сразу увязнет
почти до колена. Но иду, балансирую, как на жердочке, и потею, хотя
морозец изрядный. Мирюсь со всем. Надо же посмотреть, как охотится
Евстигней Поликарпович, первейший промысловик в здешней округе.
За березовой кулисой снова было поле, круглое, как чаша. А в этой
чаше - длинные ометы соломы, большой крытый ток, а чуть в сторонке -
помещение зерносушилки.
- Вот и пришли, - повернувшись ко мне, сказал раскрасневшийся
парень. - Тут я и ловлю поляшей.
- Косачи, так их у нас называют, - заметил я.
- А правильно-то - тетерева, - поправил меня Стежка. - Всяк
по-своему богу молится.
- Ты что же, в бога веруешь?
- Ну, какой там бог! Это отцова поговорка. Бог всему - человек, я
так думаю. Для бога теперь местечка нигде не осталось - ни на земле,
ни на небе.
- А в сердце?
- Если у кого сердце как кисель, там могут и бактерии завестись.
Парень подошел к первому омету. Возле него в ряд стояли глубокие
ивовые корзины, похожие на кадки, с крышками, сплетенными из лозы. Все
эти корзины образовали как бы залавок, затрушенный пшеничной соломой с
необмолоченными колосьями. Возле крайних корзин на шестах, точно
метелки, маячили тугие тяжелые снопы.
Окинув взглядом "залавок", Стежка взял меня за руку и повел. На
третьей от левого края корзине соломы не было, крышка оказалась голой.
- Здесь сидит поляш, - сказал он и чуть приоткрыл вращающуюся на
оси крышку. - Смотрите!
Я заглянул в корзину: черный, с красными бровями косач притаился,
прижался ко дну западни и косит на меня взглядом. Стежка выхватил
птицу оттуда и живую, трепещущую подает мне.
- Возьмите себе, чучело сделаете. Посмотрите, какой у нее хвост,
чисто лира!
От Стежкиного подарка я отказался и спросил:
- Как же косач оказался в корзине?
- А очень просто, - засовывая живую птицу в охотничью сетку,
проговорил парень. - Утром и вечером тетерева слетаются сюда на
кормежку. А на корзинах для нее приманка. Крышки-то видите, на оси,
как повертушки, Поляш, поляшка ли, как сядет с налету на крышку, она
перевернется на другую сторону и прикроет тут же провалившуюся в
ловушку птицу.
- Хитро! заметил я.
- Никакой хитрости, - сказал Стежка. - Закон механики.
Из других корзин тут же, при мне, парень вытащил еще двух косачей
и одну тетерку, серую, чуть срыжа.
КТО В ЗАПАДНЕ?
От колхозного тока Стежка повел меня в кондовый сосновый бор,
опушенный рыжими сосеночками, запорошенными снегом. В соснячке перед
бором я увидел заячьи следы. "Ну, - думаю, - сейчас мой охотник станет
добывать из петель беляков. Это я знаю. Сам когда-то в детстве
увлекался такой охотой. Насобираешь проволоки, обожжешь ее, а петли
ставишь - натрешь их пихтовыми ветками. Было дело, было! Чего греха
таить".
- У тебя, Стежка, тут, наверно, петли наставлены? - спрашиваю
парня.
Тот чуть повернул голову в мою сторону и как-то брезгливо молвил:
- Такими делами не занимаюсь.
- Почему?
- Гм! Пустяк. Не стоит марать охотничью честь. Да и вообще ловить
зайцев петлями запрещено. На это каждый способен. Глупее зайца есть ли
кто из зверей? Все время по одним и тем же своим тропам бегает. Ну и
лезет сам в петлю, будто жить надоело.
- Так ты куда же меня повел?
- Пойдемте - увидите. А не хотите - можете вернуться. Не больно
далеко от дома ушли.
"Ершистый, оказывается, Евстигней Поликарпович!"
Бор неожиданно кончился, за ним началось болото. И не иначе -
клюквенное. Это видно по карликовым искривленным березкам, по тощим
сосенкам, по высоким изгнившим пням, обросшим мхом до самых верхушек.
То справа, то слева от тропы стали попадаться небольшие накаты из
жердей, похожие на открытые пасти какого-то огромного животного. А в
пасти вверху, к небу, подвешены гроздья рябиновых ягод.
"Ба! Так это приманка! - начинаю соображать. - Такие "пасти"
только из бревен, Устраиваются на Крайнем Севере, в них ловят песцов,
соболей. Только там на приманку приспосабливают не ягоды, а мясо или
рыбу. На кого же тогда настроил эти "пасти" Стежка? Интересно!"
А он идет по тропе и весело поглядывает из стороны в сторону. Но
вот он вдруг резко свернул вправо и пошел, по колено утопая в рыхлом
снегу, к захлопнутой "пасти".
- Ну, кто попал? - спрашивает меня.
Я пожал плечами.
- Народы Севера такими приспособлениями ловят пушных зверей, -
говорю.
- Ну-у? - удивился парень. - Неужели где-то есть такие ловушки?
Вот не знал. Выходит, давно открытую Америку открыл. А я-то думал,
старался, ломал голову. Увидел настороженную мышеловку, у меня и
возникла идея...
Недовольный, разочарованный, Стежка приподнял жердяную пластину и
достал из-под нее прихлопнутого, уже окоченевшего глухаря. Не
разглядывая, не показывая мне, сунул в сетку на живых, притихших
тетеревов и повернул к дому.
- А настроить пасть надо? - сказал я.
Он только махнул рукой: дескать, не надо.
ОБМАНУТАЯ ЛИСА
На следующий день (это было воскресенье) Стежка поднял меня с
полатей задолго до рассвета, накормил жарким из дичатины и повел в
лес. Было еще темно, но почти во всех окнах колхозников светились
глазастые огни, освещали сугробы перед домами и кое-где черные голые
деревца в палисадниках. Стоял крепкий мороз, снег похрустывал под
ногами, будто битое стекло. За селом сразу стало как-то неуютно,
зябко. Звезды, низко нависшие над лесом, казалось, обледенели. Дунет
ветер, стукнет одну о другую, и рассыплются мелкой морозной пылью.
Видя, как я иду скрючившись, Стежка сказал:
- И охота вам ходить за мной? Сидели бы дома, в тепле.
- А тебе почему дома не сидится?
- У меня другое дело.
Миновав глухой темный ельник, мы вышли на широкие лесные степи.
Уже рассветало, и только кое-где в березниках, в осинниках не совсем
еще развеялась ночная синь. Остановившись у кромки леса и оглядывая
огромную снежную поляну, Стежка спросил:
- Видите?
- Что?
- А вон лис-то сколько бегает. Мышкуют. Тут они собираются со
всей округи. Здесь у нас озимые хлеба.
И парень начал считать: дескать, у березового колка - одна, у
скирды - другая, у одинокой сосны - третья, за бугор сбежала
четвертая. Насчитал штук восемь. И правда, если вглядишься, то тут, то
там движутся или что-то делают черные точки.
- Разве у вас здесь лисицы черные?
- Рыжие все как на подбор, - отвечает. - Это только издали, от
снега, кажутся черными.
И опять идет по узенькой тропинке. Теперь уже не по прямой, а
зигзагами, от ориентира к ориентиру, от дороги - к надломленной бурей
березе, от березы - к высокому обгорелому пню, а от него - в овраг,
заросший мелким кустарником, а потом - вдоль оврага. Стежка шагает
впереди, голову вскинул и свысока глядит по сторонам. Вдруг он
сорвался с тропы и снежной целиной, высоко поднимая ноги, направился к
густому ольховому кусту.
- Ага, есть! - В голосе его прозвучала торжествующая нотка.
От бугра к полузаметенному снегом кусту тянулась глубокая
борозда.
- Видите, попалась! Капкан за собой тащила вместе с чурбаком. Но
далеко не уйдет. Где-то тут, в кусте, она.
Я последовал за ним. В кусте лисица действительно застряла с
тяжелым капканом.
- А что на приманку было у капкана? - поинтересовался я, когда
парень засунул в сетку лисью шкуру. - Мясо? Дичатина?
- Мясо, дичатину мы и сами с удовольствием едим, а излишки в
кооперацию сдаем.
- Ну, а как же? Приманка-то должна быть?
Он повел меня вверх по борозде. На самом бугре, на юру, под
охапкой чуть разрытой соломы, где кончалась борозда, я услышал
тревожный мышиный писк. И удивился: откуда тут взялась и почему пищит
мышь? Кто ее тревожит? И соображаю: ага, как-то Стежка обмолвился о
мышеловке. Наверно, дома ловит мышей, привязывает за ножку и садит
возле капкана на приманку рыжух. И опять же думаю: мышь-то должна
давно успокоиться, притихнуть, раз никто ее не беспокоит.
Пока терялся в этих догадках, парень разгреб солому, достал
из-под нее небольшой деревянный ящик. А в ящике слышу частое
"пик-пик", "пик-пик".
- Мышь там? - спрашиваю.
Стежка расплылся в улыбке, раскрыл ящик и показал, что в нем. А
там - что вы думаете? - там лежат у стенок с обеих сторон тоненькие
резиновые мешочки, а в них вставлены капсюли от кукол, может, от
игрушечных кошечек или собачек. Знаете, такие резиновые: их давнешь, а
они - пик-пик. А посредине мешочков - какой-то пружинный механизм,
вроде часов с маятником. Маятник-то ходит туда-сюда, то по одному
мешочку ударит, то по другому, а мешочки издают звуки: пик-пик.
- Вот здорово придумано! - вырвалось у меня.
А Стежка, довольный собой, сказал:
- Механика! Двухнедельный завод.
В этот обход на широких лесных степях он достал из капканов трех
лисиц. Из трех огненных шкурок предложил мне в подарок любую, каждую
расхваливал и очень обиделся, когда я не принял подарка. Мол, вместе
ходили по степи, мерзли и вдруг такое огорчение.
ФЕДОТ, ДА НЕ ТОТ
Окрыленный успехом на озимых полях, Стежка повел меня куда-то в
гору, в реденькие ельники. Сказал: "Пойдем на лабаз". При слове
"лабаз" я представил себе охоту на медведя. Задерет косолапый в лесу
корову или лошадь, сразу не съест, а потом приходит доедать, как в
свою кладовку или столовую. Его тут и подкарауливают охотники. Устроят
на дереве небольшие полати, по-местному - лабаз, сидят на них с
ружьями и ждут, когда Михаил Иванович Топтыгин пожалует на ужин или на
завтрак. Он обычно долго ждать не заставляет.
- Это что ж, ты меня на медведя повел? - спрашиваю Стежку.
- Нет, - говорит, - медведя-то я там случайно взял, в прошлом
году.
- А взял все-таки?
- Взял.
- Как же это получилось?
- Видите ли, неподалеку от скотного двора (во дворе-то в том, в
лесу, живет колхозный молодняк: телки, бычки, жеребята) я вырыл яму.
Метра два, пожалуй, глубины будет. В эту яму ловил волков. Случается,
падет от болезни какая-нибудь животина. Я возьму ее и увезу к ловушке.
Над ямой положены две жерди. На эти жерди я приспособлю падаль. А
самую ловушку замаскирую, прикрою ветками, травой, сеном ли. Зверь-то
как учует падаль, пойдет к ней, ну и сорвется в тартарары. Приходишь,
а он там, глядит на тебя злобно да зубами ляскает. Яма-то у меня на
бойком месте. Вроде как бы в воротах. По обе стороны крутые горы,
скалы. По эту сторону гор угодья нашего колхоза, а по ту - совхозные.
Волки-то и кочуют через эти ворота из совхоза в колхоз и обратно
опять. Недаром говорят - волка ноги кормят. Ну уж если учуют добычу на
моей яме, сразу кидаются на нее, в драку даже. Однажды сразу пять штук
в ловушку залетело.
- Здорово!.. А ты, Стежка, не врешь? Как будто враньем
попахивает.
- Ну вот еще! Честное комсомольское.
- А как же медведя-то поймал? Тоже на падаль?
- Ну да.
- А он вроде не охотник до мертвечины.
- Так ведь когда как. Дело-то было перед весной, по глубокому
снегу. Непутевый попал, а шатун, В горах-то от леспромхоза бревна
рубили. Ну, видимо, и подняли лесорубы косолапого из берлоги
преждевременно. Он и пошел бродить по лесу как угорелый. Проснулся,
так чем-то питаться надо. Тут уже разбираться не приходится, лишь бы
что на зуб попало съедобное.
- И набрел на твою приманку?
- Набрел. И тоже не сразу на еду кинулся. Походил он вокруг этой
ямы! Вы видали спиральку на круглой электроплитке, какими она витками
там располагается?
- Видал, понятно.
- Так вот он, медведь-то, такой спиралью ходил возле моей
приманки круг за кругом и все сжимал этот круг, пока не свалился в
яму.
- А вот теперь кто, по-твоему, сидит в яме? - спросил я Стежку,
следуя за ним по пятам.
- Теперь? Могу ручаться, если не один волк попался, так два, а то
и три.
- Ты так думаешь?
- Уверен даже.
- Откуда у тебя такая уверенность?
Позавчера мне сказывали колхозники, приходили в село из лесной
заимки: мол, Евстигней Поликарпович, видели возле твоей ловушки
волков. Не иначе, станут твои. А раз были возле ямы, то будут и в яме.
Голод - не тетка, куда угодно загонит. Вот посмотрите. Могу биться об
заклад. Яма пустой не будет.
- А почему, Стежка, тебя тут все величают по имени-отчеству?
- Кто их знает. Дали такое прозвище, оно и пристало. У нас тут
без прозвища никто, пожалуй, не живет. По документам, к примеру,
Петров, по кличке - Козодой.
Снег в лесу был рыхлый, рассыпчатый, все равно что сахарный
песок. И тропа была не бугристой, а канавкой. Шагал Стежка весело,
бодро. Если замечал чьи-либо следы, небрежно говорил, должно быть,
имея в виду мою любознательность: "Косыга, векша, глухарь крестики
наставил..."
Где-то за ельником послышался рев телят. По носу резнул какой-то
тонкий и острый запах. Стежка тут же предупредил мои вопросы:
- Тут рядом заимка. Силос нетелям развозят.
К животноводам парень не пошел, а повернул влево, вниз, к ложку
или речке, где высокой, взлохмаченной грядой рос ольховник, а возле
него - не молодые и не старые березки.
Вскоре мы очутились на небольшой поляне - и будто попали на
сорочий базар. Десятки белобок, расположившихся на кустарнике и на
одиноких березках, подняли невообразимый гвалт, перелетали с места на
место, словно затеяли какую-то игру. Только одна слетит с сучка, на ее
месте уже сидит другая. И так везде. И стрекочут, стрекочут, дли пущей
важности покачивая длинными хвостами. А тут же, на снегу, молча
разгуливают самодовольные вороны.
- Неспроста сороки раскричались! - повернувшись ко мне, сказал
Стежка. Потом перевел взгляд на рыжий бугорок, накрытый сеном и
огороженный в две жерди.
- Значит, есть кто-то в яме? - спросил я.
- Обязательно!
- Ну-ну, смотри.
Площадка возле ямы вся была утоптана. Полей ее водой - и будет
гладкий каток. В одном месте над ямой явно обозначилась дыра. Стежка
припал на колени и заглянул в темное отверстие, а потом встал и
разочарованно сказал:
- Заяц сидит.
- И то зверь, - утешил я его.
Парень сходил в кусты, принес оттуда легонькую лестницу и
спустился в ловушку. А когда выволок из ямы косого за уши, живого, с
вытаращенными глазами, подержал его на вытянутой руке и спросил:
- Вам надо?
- Нет.
Тогда Стежка швырнул беляка в снег, в сугроб. Затопал на него и
забил в ладоши:
- Удирай да больше не попадайся!
ЛЕДЯНОЙ ПТИЧНИК
День клонился к вечеру. Стежка вел меня ельником вдоль горы,
ближе к дому. Зимнее солнце все время было за гребнем высоких скал, за
Уральским хребтом, а выше хребта так и не смогло подняться. Идем по
снежной тропе и молчим. Парню, видимо, не по себе: волками хвалился да
и провалился. Я тоже ему не досаждаю разговорами. Да и находились уже,
устали.
Но вот, смотрю, парень оживился, повеселел. Все чаще стали
попадаться покосные поляны, елани, как их тут называют, а возле -
рябинники. Ягод столько, что снег под кустами кажется красноватым. С
кустов то тут, то там стали взлетать рябчики. Вспорхнет, перелетит в
чащобу, а оттуда потом голос подает своим собратьям, которые тоже
где-то тут, поблизости. Все чаще и чаще в глубоком снегу стали
попадаться лунки.
- Рябчики в этих ямках ночевали, - сказал Стежка. - В снегу-то им
тепло. Спорхнет с дерева, пробьет снежную корочку и зароется. Спит. А
ночью на охоту за рябками приходит куница. Горностаи тоже охотятся.
Только в этом месте горностаев нет, они ближе к полям держатся, там
мышами пробавляются. А вот куница здесь живет. И не одна. Я тут каждый
год по нескольку штук беру.
Завидев на снегу возле куста серенькие перышки, парень заметил:
- Вот видите, обедала. Выволокла птицу из лунки и сожрала.
И пошел к опушке ельника. А возле опушки будто кто-то подушку
растрепал. Ни головки, ни костей, только лапки остались с коготками,
покрытые словно чешуей.
Когда вышли на следующую поляну, окруженную стеной черного, с
проседью, ельника, Стежка сказал:
- Здесь у меня птичник.
Я оглянулся вокруг. Прислушался. И хоть бы где-нибудь показалась
или подала голос птичка. Даже не слышно было стука дятла, этой
пестренькой краснокрылой вездесущей пичуги. Кругом стояла, казалось,
мертвая, глухая тишина.
- Что за птичник? - спрашиваю парня.
Он подвел меня к снежному бугорку и говорит:
- Поглядите-ка, бугорок-то с дыркой.
И в самом деле. На макушке снежного сугроба - небольшое
отверстие. Заглянул я в это отверстие и поразился. В бугорок-то врыта
кадка, а в кадке - куропатка серая. У нее тут и зерно, и снежок вместо
воды, и даже насест устроен. Ну клетка и клетка.
Смотрю на Стежку с недоумением.
А он ухмыляется.
- Опять механика? - спрашиваю.
- Как видите. Выйдет куница на охоту, начнет принюхиваться, где
чем пахнет, а от живой горячей куропатки приятный, острый запах.
Подойдет зверек к ледяной клетке, соблазнится и нырнет в нее, а выйти
уже не выйдет. Соображаете?
- Ну и Евстигней Поликарпович! - невольно воскликнул я.
И подумал: да, не зря народ величает парня. Нет, это не прозвище
ему, не кличка, а дань уважения. Человек завоевывает авторитет делами.
- И как ты делаешь ледяные кадки? - интересуюсь.
- А очень просто, - говорит. - У меня есть железная бочка из-под
горючего. В колхозе мне дали. Я у этой бочки вырезал одно днище.
Начнутся морозы, налью в эту тару воды. Вода начнет замерзать сверху,
с боков, снизу. А в середине она долго не стынет. Сделаю сверху
отверстие, воду вылью, бочку потом подогрею на костре - и пожалуйста,
ледяная кадка готова, вывалится из железной. Таких ледяных клеток
можно так-то строить сколько угодно.
- У тебя здесь сколько их?
- Десять. Сейчас пойдем все посмотрим.
- А куропаток где берешь?
- Достать их пустяк. У нас они табунами живут на хлебных токах.
Насторожишь сеть, которой рыбу ловят, а от нее шнурок протянешь к
омету. Под сеть-то зерна насыплешь, а сам засядешь в соломе и ждешь,
когда куропатки прилетят на кормежку. Как только зайдут под сеть, ты
дернешь шнурок, вытащишь подпорки, сетью-то и накроет птицу. Сразу
несколько штук.
- А не жалко тебе птиц губить?
- А разве я гублю? Я ведь потом всех куропаток на волю выпускаю,
как закончится сезон охоты. Ну, а которую куропатку куница съест, так
что дороже для государства: куропатка или куница? У куропатки перо да
мясо, а у куницы пушная шкурка. Куропатку-то съешь - и нет ее, а из
шкурки куницы шапка получится или воротник, станет человек носить да
радоваться. А сделать для человека радость - это ведь, я считаю,
счастье.
Обошли мы со Стежкой все ледяные клетки. И в одной из них вместо
куропатки обнаружили лобастого коричневого зверька, будто с искорками
в шерсти. Как он заметался в ловушке! Поднял такой вихрь, что
куропаткино перо, как из трубы, повалило из-под снега.
Возвращался я тогда к себе в редакцию и думал: как-то посмотрят
там на мой творческий отчет о командировке? От меня ждут материал о
маститом чудо-богатыре охотнике, а я напишу им о подростке-школьнике.
Одно утешало меня и радовало: что героя моего очерка зовут и величают
по-взрослому. А ведь он, по-моему, заслуживает этого.
ЗАКАЛКА МУЖЕСТВА
Вот уже третье лето я ловлю кротов. Другие ребята из старших
классов работают в каникулы на полях, на фермах, помогают взрослым
пропалывать посевы, заготовлять сено, силос, выращивают уток, кур,
ухаживают за телятами, А мне все это не по душе. Меня тянет в лес, в
горы, в покосные избушки.
Отец мой, Терентий Моховиков, был заядлым охотником. Он частенько
брал меня с собой на промысел. Водил по лесным дорожкам, по просекам,
по глухим еланям, приучал к своему делу. Иду я за ним, а сам будто
весь на пружинах: тут птица вспорхнет, тут зверюшка шмыгнет в высоком
травостое. А над лесом висит знойное марево, пряно пахнет травами,
цветами, хвоей. С цветка на цветок перелетают туго перетянутые в талии
пчелы; как тяжелые бомбовозы, гудят мохнатые шмели-медуницы. Потом
отец умер. Будучи уже при смерти, он мне завещал: "Володя, не бросай
отцовское ремесло. Люби свой уральский край. Где еще найдешь ты такие
красоты, как здесь? Где увидишь огненные зори, закаты и восходы
солнца? Тут же все родное, близкое!"
Ничего я не сказал отцу, только крепко поцеловал в холодеющие
губы.
Первое лето я кротоловничал возле самого дома: у речки Бирюзы,
которая течет за скотными дворами; у опушки леса, сбежавшего к поселку
с Барсучьей горы; у силосных ям, вырытых среди одиноких старых берез.
Увижу бугорки свежей рыхлой земли, отыщу ходы кротов и ставлю тугие
маленькие капканы. А на другой и в последующие дни обхожу свои угодья,
проверяю ловушки и добываю из них темно-бурых, серебристых зверьков.
Но что это за добыча!
Отец, бывало, вернувшись с обхода, распялит на досках, прибьет на
гвоздики сотни шкурок. А я, его сын, если выставлю на просушку десяток
шкурок - еще хорошо! А то, случается, одну, две. Стыдно перед матерью,
стыдно перед друзьями-товарищами, которые заглядывают во двор, чтобы
навестить меня. Они на полях, на фермах зарабатывают полноценные
трудодни, а я, кротолов, чем похвастаюсь?
Нехорошо, скверно.
Нехорошо еще потому, что на правлении колхоза я заявил: дескать,
не хочу, как прочие охотники-звероловы, быть единоличником. Поля и
леса во всей округе артельные. И все, что тут есть, тоже должно быть
артельным. Всю пушнину, какую добуду, стану сдавать в колхоз, а он
пускай начисляет мне трудодни. Меня за это похвалили, похлопали по
плечу. Выходит, в артели появится еще одна доходная статья.
Похвалить-то похвалили, только на первых порах я никак не
оправдывал этой похвалы. Одна-две кротовые шкурки - разве это добыча?
Это пустая трата времени. Какая от этого польза колхозу? Да и мне
самому? Все это меня мучило, терзало.
А все дело в трусости. Поблизости кротов мало, тут они давно
выловлены. Надо идти на промысел в дальние леса, в горы. С отцом
ходить туда не страшно было, идти же одному - жутко. Ведь придется
жить там днями, ночевать в лесу, в глуши, в соседстве с медведями и
рысями. Только подумать - мороз по коже!
Долго я агитировал в товарищи кое-кого из ребят одноклассников.
Расписывал перед ними прелести охоты, красоты лесных угодий, ночевки у
больших ярких костров. А сколько, мол, там бывает ягод! По речкам
растет смородина, возле каменных россыпей - малина. А от брусники в
бору и на скалах, обросших белых мхом, - красно, ступить негде. Да и
голубики тоже полно по кромкам болот. Ешь сколько угодно!
И все же ни красоты природы, ни костры, ни ягоды не задевали за
живое моих сверстников. Они уже свыклись с работой в артели, с
песнями, с колхозным клубом, с избой-читальней. Правда, все они еще
подростки. И в клуб-то их пускают не больно охотно, а во время
репетиций драмкружка просто-напросто выпроваживают за дверь. Ходят они
ватагой по улице, иногда с балалайкой, тут же возле них и девчонки
хороводятся. А то соберутся где-либо на сарае и рассказывают сказки до
первой белой зари.
А моя душа - в лесу. Тоскует по еле приметным охотничьим
тропинкам, по высоким травам, по еланям, сплошь заросшим ромашкой, а
то клевером или иван-чаем. Вот если б не было ночи, был бы непрерывный
летний день, как на Крайнем Севере, я бы ни за что не усидел дома, в
поселке. А тут вот сижу, терзаюсь и ненавижу себя за трусость.
Терзался так, терзался, а потом решил: дай возьму себя в руки. В
конце концов я мужчина. Надо воспитывать в себе силу воли, мужество.
Нельзя же прятаться за спиной у людей, внушать себе страхи. Это низко,
недостойно человека. В народе говорят: "Не так страшен черт, как его
малюют".
И вот на другое лето собрал я себе большую котомку, сложил в нее
две сотни крохотных капканчиков, запасся хлебом, картошкой, подвязал к
мешку черный, закопченный котелок и тронулся в лес. Меня очень
подмывало взять с собой отцовское ружье и собаку Дружка. Пес, как
только увидел меня с котомкой, начал рваться с цепи, залаял, заскулил.
Понял, видно, куда я собрался. Но я был тверд. Раз решил закалять в
себе мужество, стану обходиться без ружья, без собаки. Тем более,
ходить в лес с ружьем, с собакой в весеннее время запрещено. Птицы
сидят на гнездах, звери нянчатся со своими кутенками. Я знаю,
некоторые кротоловы с законами охоты не считаются. Идут в лес, а под
полой несут ружье, ведут на поводке собаку. Живя где-нибудь в
балагане, вдали от людей, они исподтишка убивают себе на варево
рябчиков, глухарей, зайцев, а спущенная со сворки собака зорит птичьи
гнезда, пожирает звериный молодняк. А ведь это браконьерство! Отец
никогда не нарушал охотничьих правил.
Вышел из дому рано утром. Знакомой дорожкой начал углубляться в
лес, в чащобу. Солнце только что поднялось над Откликной горой и
оттуда выпустило золотые стрелы по вершинкам деревьев, нанизало на эти
стрелы серебристую хвою сосен, елей и светло-коричневые липкие, не
совсем распустившиеся листочки осин. Воздух хотя и прохладный, но
чистый, светлый, точно хрустальный, а под деревьями, в тени, еще
хоронится ночная синь. Птицы уже проснулись, выпорхнули из своих
укрытий к солнечным полянкам и славят новый наступающий день.
Хорошо в это время в лесу!
К отцовскому охотничьему стану добрался в полдень. Низкая
рубленая избушка, крытая берестой, поверх которой настлан дерн, стоит
в глубокой пади на берегу Черной речки. Место глухое, мрачное. Тут
птицы не вьют гнезд, а звери приходят только на водопой. И птицы и
звери обитают на соседних мохнатых горах, где широкими полосами
раскинулись дремучие сосняки, пихтарники, а на вырубках между ними
буйно разрослись осинники и липняки. К заброшенному становищу со всех
сторон подступила мелкая поросль, даже на крыше избушки появились
тощие рябинки и черемушки, окруженные вездесущим иван-чаем.
В самой избушке поселилась сырость. Сено на нарах, когда-то
служившее нам с отцом подстилкой, изопрело. Сор, щепки на земляном
полу сгнили. Все это пришлось выкинуть, распахнуть двери, достать из
малюсенького окошка-отдушины посеревшее, оплетенное тенетами стекло и
разжечь в чувале, в углу, огонь. Весь остаток дня ушел на то, чтобы
привести в порядок свое новое жилище, заготовить топливо. (Чувал -
очаг, камелек, огнище.)
Вечером сходил на речку и наудил хариусов. Сама по себе Черная
неглубокая, но порожистая, и после каждого каменного уступа - омут. А
в яминах, как в котле, руном стоит рыба: хариусы и мольки. Никакой
другой рыбы здесь нет. Вода слишком холодна и прозрачна. (Молек -
снеток рыбка.)
Уху хлебал уже в сумерках, перед порогом избушки. Ем, а сам
поглядываю по сторонам. Испытываю какое-то странное чувство. В конуру
свою забираться не охота. В ней кажется темно, сыро и страшновато. На
воле, под открытым небом, лучше, веселее, но и тут небезопасно.
Малейший шум, треск заставляют настораживаться. Упадет с дерева сухой,
отгнивший сучок, а ты думаешь: "Уж не идет, не крадется ли кто?"
В потемках совсем стало жутко. Неподалеку возле речки зашумели
кусты ольховника, словно налетел на них ветер, а немного погодя у
самой воды "заговорили" камни под чьими-то тяжелыми шагами. По спине у
меня прошли мурашки. Быстро свернул свою "скатерть-самобранку" и
шмыгнул в избушку, закрыл дверь, схватил проволоку, привязанную к
скобе еще днем, и давай ее заматывать на толстый самодельный гвоздь в
косяке. Замотал так крепко, что скорее вырвут петли или косяки, чем
самую дверь. Потом припал к окошечку и слушаю, смотрю во все глаза.
Из-за крутой угрюмой горы, ощетинившейся пиками елей и пихт, выплыл
рожок молодого месяца, скупо посеребрил, точно инеем, самые высокие
деревья. А кругом - тишина, безмолвие, и только вода на перекатах
бурлит, воркует в невидимых берегах.
Слушаю долго, напряженно. Чувствую, как тревожно колотится
взбудораженное сердце. Проходят секунды, минуты, даже, может быть,
час. Но никто уже не нарушает лесного безмолвия.
"Что же такое? Уж не померещилось ли мне? Возможно, с горы сам по
себе сорвался камень и прогремел на прибрежном плитняке. А я-то
перетрусил. Вот так закалка мужества!"
После этого стало легче. Вздохнул. И с этим вздохом будто
отступил от меня страх. Ведь в самом деле, кому я нужен, кто меня
тронет в избушке, взаперти?
- Эй, кто тут? - кричу в окошко. - Не прячься, выходи!
Голос мой, будто надтреснутый, запутался в ближайшем подлеске, в
кустах у реки. Ответа ниоткуда не было. А потом вдруг в мелком
осиннике перед становищем мелькнули один за другим три черных огромных
силуэта. Лесок затрещал, загудел, как будто по нему пронесся страшной
силы ураган и повалил на стороны деревья.
Ох я, трухлявая голова! Ведь это лоси! Приходили на водопой, а
потом паслись на травке. Они и раньше, при отце, тут бывали. А я-то
вообразил не знаю что. Верно говорят: у страха глаза велики. Ну и ну,
охотничек! Вот бы покойный родитель поглядел на меня!
Месяц на небе побыл и снова скрылся. Лежу впотьмах на нарах в
самом углу и пытаюсь уснуть. Но странно, глаза никак не закрываются.
Дома бы в это время давно спал, а тут одолевают мысли, кишмя кишат в
голове, словно муравьи в растревоженной куче. И, главное, думаю не об
охоте, не о завтрашнем дне, как пойду по старым знакомым тропинкам,
стану расставлять капканы, а совсем о другом. Вспомнил почему-то себя
маленьким-маленьким, когда еще в школу не ходил. Тогда тараканов
боялся, коси-косиножек (это пауки такие долгоногие; ножку оторвут, а
она, как живая, сгибается в коленке, "косит"). Больше всего я
страшился темноты. В ней, казалось, скрываются самые безобразные
чудовища. В леших, в чертей, ведьм ни отец, ни мать не верили. А вот
бабушка Марфа, если останемся с ней одни, начнет развлекать меня
сказками, так они у нее обязательно про нечистую силу. Она не помнит
других сказок. И будто бы точно знает, где обитают домовые, кикиморы,
водяные. Одному чертенку, уверяет всех, даже хвост в двери прищемила,
и он заорал благим матом. Над нею подсмеиваются: мол, неправда, так
она божится, крестится, доказывает, что истинно было так.
Потом уже в школе учился и все же побаивался ночью выходить один
во двор. А сколько, случалось, претерпевал страха в лесу! Возьмет отец
с собой. Оставит где-нибудь в балагане или просто у костра и скажет:
"Побудь здесь, Володя. Кипяти чай. Я скоро вернусь". Уйдет и уйдет.
Сумерки начнут сгущаться, а его все нет и нет. Тут и нападут на меня
страхи. Из-за каждого куста, из-за каждого дерева ждешь, что вот-вот
нападет на тебя зверь. А в этих местах водятся и медведи, и рыси.
Говорят, даже барсук и тот на человека кидается, если врасплох
встретится. Думаешь об этом, а у самого зуб на зуб не попадает.
Отцу, конечно, о своей трусости не говорил. Стеснялся, стыдился.
А разве он не видит, не понимает, что со мной делается? И примется
"лечить" меня: то в огород ночью пошлет за зеленым луком, то велит
сходить в потемках за сучьями для костра.
Науку его понял. И сам давай закалять в себе мужество. Только
трудно это давалось.
Однажды один отправился в двенадцать часов ночи на кладбище.
Решил оттуда принести обломок старого сгнившего креста. Иду, храбрюсь.
А темнота - зги не видно. Но место мне знакомое, легко ориентируюсь
среди могил. И вдруг оступился, попал в яму, а из нее, трепыхая
крыльями, вылетела какая-то большущая птица. Может, она и не такая уж
большая, но я так перепугался, что сердце в пятки ушло.
На рыбалку пробовал ходить с ночевкой без товарищей. С вечера
расставил на Бирюзе, в бучиле, у старой заброшенной мельницы, жерлицы
на щук и налимов. Пока было еще светло, поймал двух щурят. Настроение
у меня пошло в гору. Думаю, без рыбы домой не вернусь. Развел костер,
сижу на берегу возле огня. И не страшно будто. Поселок рядом. Собаки
перекликаются из конца в конец. Неподалеку на лугу пасутся кони. В
полночь пошел проверять удочки. Наклонюсь над водой, нащупаю шнурок,
слегка потяну на себя. Если какая рыбина заглотнет насадку с крючком,
то сразу скажется. Проверил чуть не все жерлицы, и везде - пшик.
Оставались не...
