Геннадий Семенихин. Космонавты живут на земле
страница №3
... — в тот день на Покровском бугреникого не было. Видно, встреча Гагарина была тому причиной.
Алексей подошел к самому берегу и замер, завороженный красками
наступающего вечера. "Нет, такого мне на полотне не изобразить!" — грустно
признался он самому себе.
Под подошвами его коричневых запыленных полуботинок с легким шуршанием
осыпался грунт. Пыльные струйки убегали вниз и терялись в высокой траве.
Справа и слева стояли литые, как свечи, сосны — словно подпирали бугор. А
впереди, ровная и раздольная, распахнулась матушка-Волга. Было заметно, как
под бугром, на ее серой поверхности, закипают струйные заверти, оставляя
след. Солнце уже успело перебросить через реку, прямо от обрыва и до левого
низкого берега, поросшего ивняком и осокой, широкий золотой мост. Где-то за
излучиной, еще невидимый, три раза прогудел пароход, а потом показался и
сам, белоснежный и сияющий огнями всех трех палуб, совсем не похожий на
своих отцов, дедов и прадедов, что еще лет пятнадцать назад шлепали плицами
по волжской глади. На большой скорости приближался пароход к городу, следуя
куда-то к Ярославлю, Горькому, а потом, видимо, и к самой Астрахани. С самой
верхней палубы любовались волжскими пейзажами десятки пассажиров, и, когда
пароход поравнялся с бугром, Алеша, как в прежние годы, созорничал, рупором
сложил у рта ладони и крикнул во всю мочь:
— Э-ге-й! Люди! Доброго вам пути!
Эхо подхватило его басок, услужливо донесли до самого заречья и
замерло.
— Небось и не услыхали, — засмеялся Алеша.
Но кто-то из стоявших на палубе, очевидно, заметил его невысокую
плотную фигурку и помахал приветственно белым платком. И уже с опозданием
эхо доставило:
— И тебе тоже богатырем быть волжским!
— Ишь ты! — польщенно покачал головой юноша.
В это время пароход попал на солнечную дорожку и мгновенно
преобразился, весь, от верхней палубы и до самого низа, засиял золотыми
бликами.
— Красотища-то какая! — прошептал Алеша.
И он подумал о том, какая поистине могучая и сильная русская река
Волга, сколько селений и городов обосновалось на ее берегах, сколько великих
людей родилось, выросло, совершило подвиги и навеки закрыло свои глаза, а
она все течет и течет, такая же юная и древняя, неспособная растратить свою
красоту и мудрость.
"Великие люди... — размышлял про себя Алексей. — Как много их связано
с Волгой! Ленин, Горький, Степан Разин, Пугачев, Чкалов... А вот я, простой
российский парень Алешка Горелов. Ну что из меня выйдет, какой дорогой
пойду, если не постою за свое заветное?"
Покровский бугор был для него не только любимым местом, откуда
открывался взору волжский пейзаж. Разве забудет он, например, ту ночь, когда
целым классом, взявшись за руки, долго бродили они по улицам Верхневолжска,
пока не перепели все им известные песни, какие только можно было петь хором.
Потом вчерашние десятиклассники, но с этого вечера уже не школьники, а
взрослые люди, которым предстояло самим решать свою судьбу, сбились веселой
стайкой на этом бугре. Розовело утро, и горизонт за левым берегом уже
подернулся нежным сиянием, звезды начали тускнеть, одна только луна была
такой же безжизненно выразительной и висела низко-низко над ними...
Володька Добрынин прутиком помешивал в костре золу — там пеклась
обугленная в мундирах картошка, каждому по штуке. Посмотрев на ночное
светило, изрек:
— Ишь как близко от нас проплывает! Кажется, рукой достать можно.
— Видит око, да зуб неймет! — говаривал в таких случаях дедушка
Крылов, — засмеялась востроглазая, щуплая Леночка Сторожева.
— Да на кой она вам черт сдалась! Вот не понимаю, — пожал равнодушно
плечами Алеша, — огромная стылая глыба, и только. Горы и пропасти на ней
небось безлюдные, и ни одного живого существа. Даже и рисовать-то ее не
неохота.
— Эй, ребята! — закричал в эту минуту Володя Добрынин, угреватый
высокий парень в нескладно сидевших на переносице роговых очках. — Картошка
поспела!
— А соль? — послышался почти испуганный голос.
— Порядок, — хлопнул себя по карману Алеша, — в наличии.
— Запасливый ты, Горюн, — засмеялась Леночка, — с тобой и на
необитаемом острове не пропадешь.
— А ты попробуй, останься, — хохотнул рыжий Васька Сомов, явно
намекая на то, что Леночка неравнодушна к Алеше, — с милым рай и в шалаше.
— Ладно, ребята, давайте без банальностей, — строго остановил его
Добрынин, — принимайтесь за картошку.
— И за песню! — воскликнула звонкоголосая необидчивая Леночка и
первая затянула:
Эх, картошка, объеденье, денье, денье,
Пионерский идеал,
Тот на знает наслажденья, денья, денья,
Кто картошки не едал.
Припев, всем классом подхваченный, дружно взлетел над притихшей,
объятой рассветом рекой, и ему испуганно откликнулся за перекатом сонным
коротким гудком невидимый буксир-плотовоз. Потом они втроем — Алексей,
Леночка и Володя — отбились от ребят, сели на край оврага и стали швырять
вниз мелкие камешки. Алеша смутно угадывал, что нравится Леночке, но не
знал, что подслеповатый нескладный Володя Добрынин давно уже любит ее.
Поэтому они и ходили всегда втроем, снискав у одноклассников звонкое
прозвище "триумвират".
— Ребята! — остановил их Добрынин. — В сторону все! Давайте о
будущем своем говорить.
— А как это? — наивно спросила Леночка.
— А вот так, — приподнимаясь продолжал Володя. — Десять школьных лет
нам твердили: дети — цветы нашей жизни. Нам вытирали носы, штопали носки и
ставили заплаты на штанишках. Нас кормили супами, котлетами, пирожками, а по
праздникам — сладостями. Мамы и папы снисходительно гладили нас по головкам
или угрожали ремешком, смотря по их настроению и по нашим проделкам. Наши
любимые педагоги Наталья Петровна и Сергей Алексеевич выставляли нам все
баллы от двух до пяти — в зависимости от заслуг. Это были десять чудесных
лет, ребята. Но они промелькнули. Нам уже никто не скажет: цветы нашей
жизни. Нас уже будут спрашивать. Сперва потихоньку, легонько, ласково, а
потом все строже и строже: а как ты вступил в жизнь? А что ты собираешься в
ней сделать, чему отдать силы? Мы же не разочарованные в жизни Онегины и
Печорины. Мы пойдем вперед. По этой вот звонкой рассветной росе пойдем.
— Сказал тоже! — добродушно ухмыльнулся Алеша, которому вообще-то
понравилась пылкая Володина речь. — Откуда ты взял, что роса — звонкая?
— Алешка, не перебивай! — прикрикнула Леночка. — Он хорошо говорит.
Добрынин снял очки, посмотрел благодарно близорукими глазами на Леночку
и стал протирать стекла.
— Звонкая роса — это, конечно, образ, — поправился он. — но лично я
свою судьбу уже решил. Буду сдавать не геологический.
— Я тоже решила, — поспешила Леночка. — Поеду на Сахалин. Постараюсь
пройти в педагогический.
— Эка у вас все в рифму получается, — засмеялся Горелов, --
педагогический, геологический...
— А ты что надумал? — мягко окликнула его девушка.
— Нашла кого спрашивать, — снисходительно бросил Володя Добрынин, --
у нашего Горюна все как по нотам расписано. Первый дипломант областной
художественной выставки. Звучит? Его примут в какое-нибудь высшее
художественное, а то и в академию живописи. Лет десять пройдет, а там,
гляди, при встрече и шляпу снимать не будет. Станет каким-нибудь знаменитым
пейзажистом, заслуженным деятелем искусств и тэпэ и тэдэ...
Алексей выплюнул изо рта камышинку, рассмеялся:
— Все как по нотам, говоришь? Ой, Добрыня, не угадал. Я действительно
уже определился. Но только...
Не в художественный? — воскликнули оба в один голос.
— Нет, не в художественный. Хотя не скрою, наш Павел Платоныч даже
осерчал, узнав об этом.
— Так куда же?
— Сегодня был в райкоме, — издалека повел речь Алеша. — Ну вот и
они, райком комсомола то есть, рекомендацию обещали дать...
— Куда же, Алеша?
— В школу военных летчиков. Ни больше, ни меньше.
Леночка бурно захлопала в ладоши:
— Алешка! Ты будешь военным летчиком? Вот здорово! Вот прелесть! Это
же действительно звучит, мальчики: военный летчик Алексей Горелов. Только не
обманешь? Слово сдержишь?
— Сдержу, — засмеялся Алеша.
...И он не обманул.
Вскоре в поздний вечерний час пришел он домой, позвал мать в свою
маленькую комнатку.
— У меня к тебе дело, мама. Важное.
Она хлопотала у печи, готовя ужин. Пришла сразу, будто сердце
подсказало, что разговор предстоит действительно серьезный. Грустными
задумчивыми глазами смотрела на еще более возмужавшего сына. "Уже не
школьник. Скоро упорхнет куда-нибудь. Разве удержать?"
— Я тебя слушаю, сынок.
— Мама, помнишь, ты говорила, что пора бы мне и к делу какому
прибиваться серьезному?
— Я тогда не понимала, сынок, что твои рисунки тоже серьезное дело, --
тихо вымолвила Алена Дмитриевна и, словно ища себе поддержки и оправдания,
обвела глазами стены, увешанные пейзажами и портретами Алешиной работы.
— Так я и определился, мама, — торжественно возвестил Алексей. --
Меня в летную школу берут. На, почитай.
Он протянул ей небольшой листок с машинописными строчками. В них
говорилось, что сын погибшего офицера-фронтовика Алексей Павлович Горелов
"должен явиться в военное училище летчиков для сдачи экзаменов и прохождения
медицинской комиссии не позже десятого августа..." Стояла подпись: начальник
авиаучилища Герой Советского Союза гвардии полковник Ефимков.
Мать побледнела, поднесла к лицу сухие натруженные ладони.
— Не пущу! Отец в танке сгорел, а ты на самолете разбиться хочешь.
Знаю я эти реактивные! Их и на картинке смотреть-то жутко.
— Мама, — укоризненно остановил ее Алексей, — ты еще ремень со стены
сними.
— И сниму! — угрожающе выкрикнула она. — Ни разу в жизни не снимала,
а сейчас сниму.
Алеша еле дал ей договорить. Кинув на стол бумагу, он схватил ее за
руки и закружил по комнате.
— Ну, бей мама! — кричал он в радостном исступлении. — Всыпь как
следует своему непутевому сыну, только прости. Все равно уже ничего не
изменишь.
— Да постой, сумасбродный! — оттаявшим голосом воскликнула она. --
Давай лучше сядем да поговорим обо всем толком.
— Вот это уже деловой подход, мама.
— А как же твои картины, сынок? Я-то уж думала, в художниках себя
будешь пробовать.
— Этого у меня никто не отберет, мама, — улыбнулся Алексей, — даже
если до генерала дослужусь, все равно рисовать буду. А реактивные
истребители — это же мечта! Скорость за тысячу, пушечки такие, что никто в
наше небо не полезет. А форма, мама, у военных летчиков какая! Да и оклад
притом ничего. Тебе помогать как следует стану...
— Так-то оно так, сыночек, — грустно согласилась Алена Дмитриевна, --
только кто еще из твоего класса в летчики пошел?
— Никто, мама.
— Значит, ты один?
— А какое мне дело до других! — кипятился Алеша. — Каждый по душе
должен выбирать себе место в жизни. Ох и трудно же тебя агитировать, мама!
Они долго просидели за этим разговором. Электрическая лампочка горела
уже зря, потому что лез в окна без спроса веселый верхневолжский рассвет, и
мать, поцеловав сына в лоб, сказала ему, как маленькому:
— Ложись спать, сынок. Угомон до тебя придет.
...Кажется, совсем недавно все это было. А потом? Словно сон,
промелькнула бурная курсантская жизнь с подъемами и отбоями, тревогами и
занятиями, с полетами на учебных и учебно-боевых острокрылых машинах и даже
с двумя внеочередными нарядами, полученными за пререкания со старшиной.
Из застенчивого паренька превратился Горелов в крепкого, обветренного
аэродромными ветрами юношу. Его выносливости и способности переносить
безболезненно в воздухе перегрузки завидовали товарищи.
Алексей закончил школу с отличием, получил назначение в один из южных
гарнизонов и тридцать суток отпуска. Все шло гладко, размерено. Он и подарки
матери привез, и новенькой, хорошо пригнанной формой лейтенанта поразил. И
вдруг это краткое посещение Гагариным их городка... "Вот и прощай, мечта, --
грустно подумал он, — завтра в часть".
...Вдоволь надышавшись прохладным речным воздухом, проводив последний
окаемок солнца, скрывшийся за горизонтом, Алеша пошагал домой. Густые
сумерки заволокли Огородную улицу, когда он распахнул калитку. Мать уже
давно пригнала козу и успела ее подоить. На столе Алешу ожидал стакан
теплого молока, вареники со сметаной и холодные щи. Мать села в ним вместе,
потом встала, откуда-то из-за печи достала нераспечатанную бутылку.
— Может, выпьешь, сынок "столичной"? — спросила она нерешительно. --
Никогда раньше этим зельем тебя не потчевала, но теперь ты большой. Может,
ради встречи надо?
— А ты, мама, выпьешь? — вопросом на вопрос ответил Алексей.
Она испуганно отстранилась:
— Что ты, сынок! Я ее никогда не пью. А ты — как знаешь. Говорят,
летчики все пьющие.
— Кто это тебе так расписал нас, мама? — засмеялся Алексей.
— Бабка Додониха давеча у колонки говорила. У ней двоюродный племянник
в самолетных механиках служил, так вот она на него ссылалась.
— Неисправима твоя бабка Додониха.
— А разве не так?
— Нет, мама, — весело пояснил Алеша, — тот, кто любит эти бутылочки,
долго в реактивной авиации не полетает. Они по самому дорогому бьют — по
сердцу. А без него, сама понимаешь, какой из человека летчик.
— Ну а ты как?
— Только по большим праздникам да когда товарищей много собирается, --
признался Алексей, — один же, ей-ей, в рот не беру.
— Вот и не надо, — одобрила мать, и он понял, что предлагая водку,
она очень хотела, чтобы он отказался.
Седенькая, немного ссутулившаяся, нажившая за эти два года одинокой
жизни новые морщины, сидела напротив мать. Алеше стало ее жалко, и он
сказал, желая доставить ей приятное:
— Мне тут подъемные выдали, мама. Целых сто двадцать рубликов. Это
всем выдают, когда к новому месту службы направляют. Для расходов по
переезду. Ну а какие у меня расходы? Ты их возьми, эти деньги.
— Что ты, милый! — счастливо заулыбалась Алена Дмитриевна. — Мыслимо
ли? Вдруг самому какая нужда!
— Хоть половину возьми, мама, — настаивал Алеша, — сама же говорила,
осенью крышу крыть.
— Половину я, пожалуй, возьму, если велишь, — согласилась она. — На
крышу действительно надо.
— Вот и чудно.
Алеша хотел уже укладываться спать, но она, стараясь придать своему
голосу предельное равнодушие, все-таки спросила:
— Давеча ночью ты письмо какое-то писал перед тем, как на встречу с
Гагариным пойти. — Она прищурилась и в упор смотрела на него исподлобья.
Алексей отодвинул от себя пустой граненый стакан.
— Сознаюсь, мама. Я действительно хотел передать это письмо в руки
космонавту. У меня к нему была большая просьба — взять в их часть.
— В космонавты! — всплеснула руками Алена Дмитриевна. — Господи
боже, как был дитем неразумным, Алеша, так и остался. Да ведомо ли тебе, что
сейчас с такими просьбами к нему тысячи валят? На что же ты, лихая
головушка, рассчитывал?
— На суворовскую поговорку, мама. Смелость города берет.
Алена Дмитриевна только вздохнула. Ей понравился даже этот его наивный
порыв. Улыбаясь, она рассматривала лицо сына. Если бы не вздернутый
отцовский нос да не вьющиеся волосы, оно было бы, возможно, строгим и
сосредоточенным, но нос и кудряшки делали его добрым и веселым.
Где-то в темном углу методично потрескивал сверчок, да комар еще вился
под шелковым абажуром вокруг лампочки. Мать задумчиво вздохнула:
— Алешка, Алешка, какой ты у меня страшный фантазер! Вот и отец твой
был таким. Что ни получим, трактор или сеялку, — непременно задумается и
какое-нибудь из своей головушки усовершенствование предложит. Только у него
фантазия дальше сеялок и комбайнов не шла, а ты, мой милый, до самых звезд
хватил. Иди-ка спать лучше. Небось замучили вас в училище летном ранними
подъемами. Хоть на побывке-то отдохни.
x x x
Глубокой ночью, прогрохотав на стрелках, скорый поезд подкатил к
небольшому степному полустанку и, высадив единственного пассажира, обдав
белесым паром невысокую кирпичную постройку, важно проследовал дальше.
Оставшись на перроне, этот единственный пассажир поставил на стертый, с
выбоинами асфальт объемистый чемодан, положил на него армейскую шинель и,
стряхивая остатки сонливости, потянулся. На больших электронных часах было
половина четвертого. Вдыхая предутренний воздух, пассажир прислушался, как
замирает за поворотом грохот колес.
Полустанок был нем, блекло горели на перроне два-три фонаря, и только
фигура железнодорожника, выходившего встречать и провожать поезд,
свидетельствовала, что здесь все же теплится жизнь.
— Товарищ! — решительно окликнул его военный. — Как бы мне до
Соболевки добраться?
В руке у железнодорожника почему-то был старомодный фонарь, и он, не
доверяя бледному электрическому свету, высоко его поднял, чтобы получше
рассмотреть говорившего.
— До штаба дивизии, что ли? — переспросил он ворчливо.
— Ну да, — растерялся Алеша.
— Так бы и говорил, лейтенант, — засмеялся железнодорожник, — а то
темнишь, будто я у тебя военную тайну выпытываю. Соболевка-деревня это одно,
а Соболевка-аэродром — другое. Деревня — вправо, а аэродром и штаб дивизии
— влево. Ты лучше подожди, пока светать начнет, а то не туда вырулишь. У
них недавно ночные кончились. Сейчас небось еще самолеты по стоянкам
растаскивают. Через часок, перед первой утренней сменой, техники двигатели
станут опробовать. Вот тогда и шагай на шум, лейтенант.
— А вы откуда все с такими подробностями и авиационными терминами
знаете, дядя? — не удержался от вопроса Алеша. — Можно подумать, сегодня
ночными полетами руководили.
— Сегодня не руководил, — мрачно ответил железнодорожник, а было
время — помощником руководителя на старт действительно выходил. И кажется,
на СКП не был лишним.
— А почему же фонариком теперь машешь?
— А ты про миллион двести слышал? — хмуро спросил незнакомец. --
Знаешь, что это за цифра и с чем ее едят?
— Да, вроде знаю. На такое количество людей армия наша сокращалась.
— Вот и я вошел в это количество.
Железнодорожник презрительно повернулся к лейтенанту спиной, дошел до
двери и сильнее, чем полагалось человеку в спокойном состоянии духа, дернул
ее на себя так, что пружины завизжали. Но прежде чем сутулая спина
незнакомца скрылась за дверью, до лейтенанта донесся его сердитый голос:
— Желаю тебе, лейтенант, в катастрофы авиационные не попадать. И в
миллион двести раньше времени тоже.
Дверь захлопнулась, и на перроне воцарилась глубокая тишина. Пожав
плечами, лейтенант взял свои вещи и, обогнув здание полустанка, вышел на
небольшую, вымощенную булыжником площадь. Ни одной машины, ни одной
повозки... Он сел на скамью, дремотно зажмурил глаза. Тихо и пустынно
вокруг. "Вот и началась твоя самостоятельная жизнь, Алексей Павлович
Горелов", — сказал самому себе лейтенант.
Мрачный железнодорожник оказался прав. Едва лишь развиднелось,
километрах в трех слева от полустанка ожил невидимый аэродром, наполнился
тонким свистом турбин, гудом автомашин, появившихся на подъездных путях.
Желтые конусы от фар стали вспыхивать то в одном, то в другом направлении, и
по ним да по реву двигателей лейтенант точно определил расположение
аэродрома.
За какие-нибудь сорок минут Алеша дошел до проходной и, доложив о себе
дежурному по гарнизону, получил от него самые точные координаты:
— Видите аллейку, лейтенант? Шагайте по ней и упретесь в красный
кирпичный дом. Там найдете всех — от комдива и до начпрода включительно,
который укажет маршрут в летную столовую.
Алексей усомнился:
— Комдива в такую рань все-таки, думаю, там нет.
Но разбитной старший лейтенант с повязкой дежурного на рукаве лишь
усмехнулся:
— Другого, может, и нет, а наш на месте. Наш с утренней зорькой
начинает, с вечерней кончает.
И Горелов покинул дежурку.
Чахлые, спаленные за лето жарким солнцем акации росли по обеим сторонам
асфальтовой аллеи. В конце она раструбом упиралась в длинное трехэтажное
здание, видимо старое, потому что в отличие от рядом стоящих аэродромных
построек было оно не из блоков, а из цельного красного кирпича. Над крышей
возвышалась такая же красная, с большими окнами для обзора вышка командного
пункта, увенчанная выгоревшим на ветру флагом Военно-воздушных сил.
Длинный коридор первого этажа хранил прохладное молчание. У
зачехленного полкового знамени стыла фигура часового, и Алексей с
курсантской старательностью откозырял: не часовому, конечно, а знамени, под
которым предстояло служить.
Не сведущие в армейской жизни люди склонны иной раз иронизировать над
слишком частыми, по их мнению, козыряниями, положениями "смирно" и командами
"Вольно", без каких и на самом деле невозможно обойтись в армейской жизни,
подчиненной сухим, на первый взгляд, уставам и правилам. Но честное слово,
есть что-то трогательное, полное глубокого смысла в том, что, увидев Знамя
части, тянет молодой человек в военной форе руку к виску. И безошибочно
можно сказать: значит, глубоко сидит в таком парне сознание своего долга и
уважение к багрянцу пролитой под этим знаменем на полях сражений крови.
Шагая по коридору, Алеша читал дощечки на плотно закрытых дверях:
"Начальник политотдела полковник Ремизов", "Начальник штаба полковник
Савалов". И только на обитой кожей двери было написано просто: "Командир
дивизии".
Алеша, не раздумывая, открыл эту дверь и очутился в пустой приемной.
Другая дверь, ведущая в кабинет командира, была приотворена, и оттуда
доносился чуть-чуть сердитый бас:
— Как вы поставили "пятерку" в плановую таблицу, если сами
утверждаете, что ее еще в воздухе полагается опробовать! Так дело не пойдет.
Надо, чтобы все на уровне было... Как не хватило времени?.. Что же, у
командира дивизии кладовая времени, что ли? Мне и на свои дела двадцати
четырех часов еле-еле хватает. Но укладываюсь. Так что и вы постарайтесь.
Стукнул телефонный рычаг под опущенной трубкой, и Горелов понял, что
настала минута действовать. Приоткрыв дверь, он с порога громко произнес:
— Разрешите?
— Да, да, — прогудел из комнаты бас.
Горелов поднял голову и чуть было не протер ладонью глаза, до того
фантастическим и нелепым показалось то, что он увидел. За зеленым сукном
массивного письменного стола, заставленного пластмассовыми макетами
стреловидных истребителей и огромным аляповатым чернильным прибором с быком
из белого мрамора, сидел начальник авиаучилища полковник Ефимков. Кузьма
Петрович Ефимков, с которым ни дать ни взять он расстался месяц назад,
выслушав его немногословное, но довольно-таки соленое напутствие о том, как
должен порядочный честный летчик шагать в двадцатом веке по авиационным
стежкам-дорожкам.
Был Ефимков в форменной рубашке с матерчатыми погончиками. На спинке
древнего резного кресла висел его китель с пестрыми рядами орденских планок
и золотой звездочкой.
Озадаченный, Алексей молча смотрел на полковника широко открытыми
глазами. Нижняя полная губа у Ефимкова потешно затряслась от смеха, и
небольшие усики под крупным с горбинкой носом немедленно пришли в движение.
— Ну чего же не докладываешь-то? — любуясь замешательством
лейтенанта, спросил полковник. — Язык к гортани прилип? Или я таким уж
грозным стал, что ли?
— Да как же, товарищ полковник, — замялся Алексей, — только что меня
провожали к новому месту службы, и к вам же, выходит, прибыл. Вам же и
докладывать о прибытии приходится.
— Так и докладывай, не ленись.
Не зная, шутит комдив или говорит всерьез, Алексей принял положение
"смирно".
— Товарищ полковник, лейтенант Горелов прибыл в ваше распоряжение для
дальнейшего прохождения службы.
— Вот так-то, — одобрительно сказал Ефимков и вышел из-за стола.
Огромный, почти в два метра ростом, с широкими плечами, он дружелюбно
полуобнял Горелова, усадил рядом с собой на дерматиновый диван.
— Значит, удивился, Горелов? Ничего. Привыкай к тому, что авиация --
это прежде всего скорость. Пока ты отдыхал месяц на родине, твоего бывшего
начальника вытряхнули с насиженного места и принять дивизию приказали, чему
он, откровенно говоря, рад. Это, во-первых. Ну, а во-вторых... — Он
задумался, прислушиваясь к реву выруливающих на старт истребителей, мельком
скользнул взглядом по циферблату стенных часов, видимо, проверяя, точно ли
выполняется плановая таблица. — ...Во-вторых, был у меня в свое время
хороший командующий генерал Зернов. Любил повторять: "В авиации дорожки
узкие, всегда пересекутся". Как видишь, все закономерно, хотя на первый
взгляд и необычно. — Он встал и тяжелыми шагами из конца в конец промерил
кабинет. — Куда же мне тебя определить, Горелов? Учился ты хорошо, летал
тоже не худо. Ладно. Пойдешь служить в самый передовой полк, к майору
Климову.
x x x
Нигде, пожалуй, не встречают так спокойно нового человека, как в
авиации, где летная жизнь не замирает ни днем ни ночью.
Те, кому приходится по должности принимать новичков, давно к таким
встречам привыкли и редко придают им какую-либо торжественность. Просто они
стараются окружить человека заботой и вниманием, чтобы тот как можно скорее
ощутил себя своим среди ветеранов.
Комендант гостиницы, отданной в распоряжение офицеров-холостяков,
заставил Горелова подняться на третий этаж, выдал ему ключ и сказал:
— Это запасной. Другой — у второго жильца, лейтенанта Комкова.
Комната была маленькая, метров двенадцать, не больше. Стол, платяной
шкаф, две койки.
Горелов разделся, прилег отдохнуть, но тотчас же провалился в крепкий
сон. Сказались и длинная ночь — он провел ее не сомкнув глаз, — и
волнения, и дорога пешком с тяжелой поклажей...
Когда он очнулся, то сразу почувствовал, что в комнате не один. Глаз не
открыл, услышал легкое поскрипывание стула. Вероятно, второй обитатель
комнаты сидел за столом. Сначала Алеша предположил, что тот пишет или
читает. Но минуту спустя до его слуха дошло шуршание бумаги, стук твердого
предмета о стенки стакана и шорох, не оставляющий теперь никакого сомнения,
— его сосед бреется. Делал он это спокойно и деликатно, стараясь не шуметь.
Но потом вдруг стал греметь стулом, бритвенной утварью и вдобавок ко всему
засвистал какой-то сумбурный мотивчик, нечто среднее между "тореодор, смелее
в бой" и футбольным маршем.
Алеша открыл глаза и тоже подчеркнуто откровенно заворочался на своей
койке, так что сетка, провисавшая под его телом, отчаянно взвыла. Перед
собой он увидел голую спину незнакомца, сплошь покрытую крупными рыжими
веснушками. Спина заворочалась, и зоркие любопытствующие глаза посмотрели на
Алексея из-под рыжего чуба.
— Проснулись, товарищ лейтенант! — весело окликнул его незнакомец. --
А я здесь умышленно шумел, чтобы вы обед не проспали. Собирайтесь.
Горелов, смахнув с себя простыню, вскочил с койки на прохладный
паркетный пол.
Оба они стояли в одних трусах, с интересом рассматривая друг друга.
— Давайте познакомимся, — предложил сосед, — все-таки я здесь
абориген. Лейтенант Василий Комков, старший летчик.
— Лейтенант Горелов, младший летчик, — засмеялся Алеша. — Видите,
какая между нами дистанция!
— Чепуха, — быстро возразил Комков, — помните, что говорил Наполеон
о маршальском жезле, который в ранце у каждого солдата. А жезл старшего
летчика добывается гораздо проще.
Алексей разглядел на столе броскую фотографию. В густых зарослях
мандариновой рощи, весь окруженный ветвями, согнувшимися под тяжестью спелых
плодов, стоит летчик в довоенной форме. В петлицах — шпала. Волосы --
спелая рожь. Грудь в орденах.
— Какой яркий снимок! — вырвалось у Горелова.
— Это отец, — мрачно сказал Комков, — на отдыхе в конце сорок
первого снялся. Его в Цхалтубо лечиться после ранения послали. А потом, в
конце того же сорок первого, он погиб под Севастополем.
— А у меня отец в сорок третьем погиб... на Днепре.
— Вот как, — потеплевшим голосом откликнулся Комков, — значит, и вы
сиротой росли? Я о своем отце всего и помню, что запах армейского ремня да
золотой краб на летной фуражке. Рябинки вот еще на лице у него были.
— А я вообще ничего не помню, — грустно признался Алеша, — совсем
тогда маленьким был.
— Да, — вздохнул Комков, — скоро сами отцами станем.
— Не рано ли? — усмехнулся Алеша. — Лично я так нет.
— О! — засмеялся Комков. — И оглянуться не успеете, как все придет.
Сначала любовь, потом взаимность, загс и прочее.
— Так у вас же всего этого еще нет. Вы на три-четыре года каких-нибудь
меня старше.
— Вот чудак, разве же это по заказу происходит? Любовь — это не
пенсия за выслугу лет. Положитесь на мой личный опыт. Через полгода будете
гулять у меня на свадьбе. Хорошая девушка. Честное слово, хорошая.
— Как зовут-то хоть? — спросил Алеша, тронутый счастливым блеском его
глаз.
— Любашей, — охотно ответил Комков, — здешний
финансово-экономический техникум кончает. Сейчас у них самые горячие денечки
— экзамены идут. Жаль, сегодня ночные полеты. Я бы вас познакомил. Однако
чего мы стоим, как два голых петуха? Пора одеваться и — в столовую.
После обеда они сразу возвратились домой. Жаркая погода вынудила обоих
раздеться. Комков перед вечерними полетами прилег, как и полагалось летчику,
но сон не шел, и он с удовольствием продолжал расспрашивать соседа об
авиаучилище, из которого тот прибыл, об однокашниках — среди них могли
оказаться и его знакомые. Алеша рассказал, как добирался в Соболевку,
вспомнил мрачного ночного железнодорожника.
— Это капитан Савостин, — усмехнулся Комков. — Он в нашей дивизии
служил. В прошлом году уволили.
— Плохо летал? — осведомился Горелов. — Или по пословице: четыре
раза по двести, суд чести и миллион двести?
Василий пожал плечами:
— Да нет. Просто наступил кому-то на мозоль. А потом в порядке
сокращения личного состава стали нас омолаживать. Полагалось людей физически
слабых и старшего возраста с летной работы уволить. Ну а омолаживанием кто
занимался в нашей части? Одни старички, которым, моя бы воля, давно пора на
пенсию. Вот они вспомнили строптивость этого капитана и записали его в
"миллион двести". Теперь ходит по перрону, фонариком машет, дежурный по
станции, так сказать. Впрочем, не будем обсуждать, лейтенант, действия
старших. По уставу не положено. — Комков замолчал, но всего на минуту-две.
— Подойдите к окну, Алеша, и посмотрите на аэродром, — позвал он внезапно.
Горелов встал у раскрытого настежь окна. Отсюда, с третьего этажа,
летное поле производило внушительное впечатление. Над выгоревшей, вылинявшей
за лето травой господствовал белый цвет металла. Самолеты с длинными
фюзеляжами и непропорционально короткими острыми крыльями рядами стояли на
бетонных дорожках. Техники и механики хлопотали около восьми машин,
выведенных на первую линию. Этим машинам с наступлением темноты предстояло
раньше других подняться с бетонированной полосы, и Алеша подумал, что среди
них, вероятно, стоит и машина его соседа по комнате.
— Ну как? — разомлевшим голосом спросил Василий.
— Нравится.
— Эффектное зрелище. Вы на какой матчасти кончали школу?
— На "мигарях". Но потом летал немножко и на этих.
— И что скажете?
— Еще не разобрался как-то. По=моему, эти сложнее.
— Люблю летать на "мигарях", — задумчиво резюмировал Василий. — Для
меня они ясная и четкая конструкция. А эта труба все пожирает: и знания и
силы. Из нее после полета выходишь мокрый как мышонок. А в воздухе чуть
зевнул, и кажется, что не ты ею управляешь, а она тебя таскает. Иногда идешь
на полеты такой усталый... Вот, как сегодня.
Горелов с каким-то жалостливым чувством посмотрел на Комкова. Зачем он
так мрачно? Полузакрытыми были глаза соседа, и на веснушчатом его лице
лежала печать невеселого раздумья. Тревога проникла в Алешино сердце.
— Я вас не понимаю, Василий.
— А чего же тут понимать? — ответил тем же дремотным голосом Комков.
— Что сказано, то и сказано.
— Но позвольте откровенно...
— Давайте на самых максимальных оборотах откровенности. Мы же соседи
и, думаю, скоро станем настоящими друзьями.
— Вот поэтому я и хочу, Василий, — нескладно начал Алеша. — Мне
кажется, если вы хотите летать на "мигах" и чувствуете, что вот этот тип
самолета вам противопоказан, откажитесь от полетов на нем.
Комков пошевелил сухими губами.
— Отказаться? Да вы что, Алеша. У нас все-таки воинская часть, а не
кружок художественной самодеятельности. — В его усталом голосе прозвучала
грустная усмешка. — Да и притом, что обо мне в полку подумают...
— Ничего не подумают! — запальчиво воскликнул Горелов, и кудряшки
зашевелились на его голове. — Да как же можно ложное самолюбие приносить в
жертву здравому смыслу?!
— А вы бы отказались? — прозвучал контрвопрос.
— Я бы?.. — Алеша запнулся.
— Вот то-то и оно! — вяло заметил Василий. — Два ноль в мою пользу.
Самое трудное — это победить самого себя. Многие полководцы именно поэтому
и обрекали свои армии на полный разгром, а народы на страшные жертвы, что не
могли в критическую минуту победить себя, выйти и сказать: вот я такой и
сякой. Вы мне верили и верите. Но вы не знаете самого главного: раньше я
мог, а теперь не могу, освободите меня... Ладно, перестанем об этом
говорить, — закончил Комков примиряюще.
Но сон к нему не шел, и усталый мозг снова настраивал на разговор.
— Я очень часто думаю о сегодняшней нашей авиации, — продолжал
рассуждать Василий. — Огромные скорости. Перегрузки, от которых мельтешит в
глазах, а лицо уродуют гримасы. И вместе с тем кабина — это целая
лаборатория. Как же много требуется от тебя, чтобы пилотировать такой
самолет! И силенки сколько, и знаний. Попробуй сейчас сядь в кабину, не зная
физики, алгебры, теоретической механики. Не много налетаешься. Мне
вспоминается, как нам новый наш командир, Кузьма Петрович Ефимков, про войну
и поршневую технику рассказывал. Тогда, говорит, иные воевали по принципу:
или грудь в крестах, или голова в кустах. Гашетка, ручка, сектор газа,
педали — вот и все. Он, конечно, утрирует, но многое верно. Разве сейчас с
семиклассным образованием сядешь на истребитель?
— И все равно так же, как и в войну, кроме знаний и физической
подготовки, нужно еще одно условие, чтобы летать.
— Какое же?
— Призвание, — тихо произнес Алеша.
— Лирика это, — отмахнулся Комков, — об этом призвании хорошо у
поэта одного сказано, вот забыл его фамилию:
Земля нас награждала орденами,
А небо награждало сединой.
А впрочем, давайте лучше завтра договорим. Мне и впрямь пару часочков
не грех соснуть. Боржоми не хотите? В наш военторг позавчера завезли, так я
пять бутылок взял.
Горелов поблагодарил и отказался. Дождавшись, когда Василий заснет, он
вышел из гостиницы. Надо было сдать в политотдел открепительный талон, стать
на вещевой учет, зайти к замполиту полка.
Когда через два часа он возвратился, Комков встретил его на пороге. На
нем была уже летная куртка песочного цвета с поблескивающей "молнией".
— Вот и хорошо, что пришли. Я с собой ключ брать не буду, зачем он мне
в кабине.
— Отдохнули хорошо? — поинтересовался Горелов.
Василий дружелюбно похлопал его по плечу.
— Да что вы меня, как замполит или полковой врач, исследуете? Это им
по штату положено такие вопросы перед вылетом задавать.
— Я ваш сосед, — с улыбкой напомнил Алеша, но Комков и тут
отпарировал:
— А дистанцию между старшим и младшим летчиком забыли?
— Не забыл, Василий. Только вы мне очень усталым сейчас кажетесь. Не
надо бы вам сегодня на ночные. И задание сложное небось?
— Э-э-э, бросьте-ка причитать батенька, — как говаривал один хирург,
вскрывая совершенно здорового пациента. Задание как всегда: перехват в
стратосфере. Наберу высотенку, атакую в стратосфере цель — и домой. Так что
гуд бай, генносе, если перейти на помесь английского с немецким, --
засмеялся Василий. Он пытался произвести на Алексея впечатление бодрого,
уверенного в себе человека, но тени усталости лежали полукружьями у его
глаз. Поняв, что обмануть соседа не удалось, он вздохнул — хочешь не
хочешь, а идти надо.
Двери бесшумно затворились, и вскоре быстрые шаги Комкова замерли в
лестничном пролете.
Оставшись один, Горелов распаковал свой чемодан с нехитрым холостяцким
имуществом. Потеснив в платяном шкафу вешалки соседа, нашел место для шинели
и двух военных костюмов, штатских брюк и рубашек. Потом написал коротенькое
письмо матери, сообщив, что доехал благополучно и вполне прилично устроился.
Покончив с делами, разделся и в одних трусах сел у окна.
Быстрые южные сумерки плотно обволакивали степь, принося с собой после
душного дня прохладный ветерок. Картина ночного аэродрома волновала. Алексей
пожалел, что не захватил с собой этюдник, подрамник, краски, кисти. Ночной
аэродром так и просился на полотно! Т-образные раздольные бетонированные
полосы были окаймлены гирляндами зеленых электрических лампочек. Эта дорожка
приветливо горевших огоньков бежала вперед, к самому краю летного поля, и
казалось, дальше тоже отрывалась от земли, устремляясь вместе с самолетом к
голубому, ровно мерцающему звездному куполу ночного неба... То ласково
зеленым, то предостерегающе красным, запрещающим посадку светом загоралось и
гасло электрическое стартовое Т — издревле знакомый всем авиаторам
посадочный знак. Очевидно, это электрики опробовали световую сигнализацию
перед полетами.
Почти бесшумно, как большие светлячки, двигались вовсе стороны
тягачи-буксировщики, специальные машины, полуторки, выделенные для
обслуживания полетов, и немногочисленные легковушки, развозившие по
аэродрому старших начальников. Прожектористы дали яркий желтый уч. Он
постоял несколько секунд почти вертикально, не в силах достать до
безоблачного звездного неба, а потом, разрубив надвое летное поле, лег почти
на бетонированную взлетно-посадочную полосу. Стойкий, не колеблющийся свет
выделил ровный ряд стоявших на линии предварительного старта истребителей.
Черные фигурки летчиков, техников и механиков суетились около них с завидной
муравьиной старательностью. Горелов подумал, что там среди них расслабленной
походкой шагает и его сосед лейтенант Комков. "Не понравился он мне
сегодня... — вздохнул про себя Алеша. — Почему он такой утомленный?.. А
говорит любопытно. Интересный парень".
Алеша включил настольную лампу, к которой моментально устремилась целая
эскадрилья комаров, взял со стола фотографию летчика в гроздьях мандаринов и
на оборотной стороне прочитал выцветшую надпись: "Родная Катя! Энное время
ты можешь за меня не волноваться. Очень трудно дался в бою тринадцатый
"мессер". Не зря говорят, что тринадцать — чертова дюжина. А на том
"мессере" был действительно нарисован рогатый черт, и пилотировал его
какой-то ас, барон, что ли. Я получил в том бою легкое ранение и теперь не
столько лечусь, сколько отдыхаю в Цхалтубо. Природа здесь чудо. Видишь,
какие мандарины вымахали. Вот бы Ваську нашего сюда — дал бы им жизни. А о
тебе и не говорю. О тебе можно только мечтать. Обнимаю и целую. Вечно твой
Виктор".
Алеша бережно поставил фотографию на место, еще раз полюбовался
худощавым лицом Комкова-старшего и тотчас же с грустью вспомнил обелиск над
Днепром, белозубую улыбку отца на фотографии, хранившейся у матери. "Значит,
мы оба выросли без отцов, — подумал он, — с Василием стоит подружиться".
Он выключил свет. Тем временем на аэродроме ночные полеты шли своим
чередом. На стоянках запели турбины. Сначала послышался тонкий плавный
свист, но вскоре обрел он силу и превратился в рев, водопадом обрушившийся
на окрестности. Грозные языки пламени вспыхнули за соплами самолетов, и
загудел на все голоса ночной аэродром. Одна за другой стали взлетать боевые
машины. По мере их удаления гул турбин становился мягче и тоньше. К голубым
звездам полуночного неба прибавились новые: красные и зеленые. Это горели на
плоскостях истребителей заветные огоньки АНО.
Потом на летном поле наступило затишье. Только желтый глаз прожектора
иногда вспарывал темень над широким полем аэродрома.
Сонная истома одолела Горелова, и он задремал. Алеше снился родной
Верхневолжск, яркий летний день после дождика. Он, маленький, шлепая босыми
ногами, смеясь, убегает от настигающей его матери. Впереди крутой волжский
берег. Он смело кидается с обрыва в реку, долго летит вниз головой, а
прохладная вода все не прикасается и не прикасается к нему. И вдруг
небывалой силы взрыв наполняет уши режущей болью. Все уплывает в сторону: и
мать, и река, и дождевые лужи. Горелов открывает глаза и видит непонятные
багровые отблески, мечущиеся по стенам комнаты. Вскочив с кровати, он
бросается к окну и каменеет. Его сон действительно был прерван страшным
взрывом. За окном — аэродром, но таким еще никогда не видел его Горелов за
короткую свою службу в авиации.
По тем же рулежным дорожкам, оглашая сиреной южную ночь, мчится белая
"санитарка". Впереди — успевшая ее обогнать пожарная машина. Зябко сник луч
прожектора, застыл неподвижно над восточной окраиной летного поля, и в
блеклом его свете Алексею представилась зловещая картина. Он увидел яркий
костер. Пламя корежило упавший на землю истребитель и так быстро пожирало
легкий металл, что пожарная машина была уже явно ненужной.
В желтой полосе рассеянного света прожекторов показались темные
силуэты. Это люди со всех стоянок бежали к месту взрыва. Бежали изо всей
мочи, хотя твердо знали, что случившегося уже не поправишь и они совершенно
бесполезны человеку, погребенному под грудой горящих обломков.
Охваченный смутным беспокойством, Алеша стремительно оделся и тоже
побежал на аэродром. Ветер свистел у него в ушах, фары обгоняющих
автомобилей слепили глаза, а он бежал все быстрее и быстрее, еле успевая
переводить дыхание. Когда он приблизился к месту падения самолета, шаги его
стали медленнее, а дыхание тяжелее. Пламя, угасающее под струей из
брандспойта, уже долизывало высокий стрельчатый киль. Пожарники разгребали
обломки. Горелов, втиснувшись в кольцо людей, увидел, как один из пожарников
положил что-то на развернутые носилки, а другой негромко, но так, что многие
расслышали, произнес:
— Здесь еще кисть с часами.
И Алексей понял — речь шла о человеке. Нехорошее предчувствие сдавило
грудь. В отсветах угасающего пламени появилась фигура замполита,
коренастого, со шрамом во всю щеку, подполковника Жохова, которому несколько
часов назад представлялся Горелов. Замполит, подойдя, скользнул горестными
глазами по лицу новичка и глуховатым голосом курильщика проговорил:
— Зря пришли, лейтенант. Не надо бы вам...
Алексей почувствовал, как свинцовой тяжестью наливаются ноги. Мимо него
на санитарных носилках пронесли небольшой комок, накрытый белой простыней,
— так мало осталось от человека, находившегося в кабине истребителя,
дышавшего и говорившего несколько минут назад.
На огромной скорости примчалась "Волга". Из-за руля выскочил
всклокоченный и злой комдив. Он сегодня не был на ночных полетах и только
что приехал из города, расположенного в восьми километрах от летного поля --
там находилась его квартира. Кольцо людей разомкнулось, словно разрубленное,
и по образовавшейся просеке Ефимков тяжело и угрюмо прошагал к обугленным
останкам самолета. Безмолвными тенями его сопровождали замполит Жохов,
инженер и командир полка — щеголеватый, с тонкой талией, черноглазый майор
Климов. Не оглядываясь на них, огромный, как монумент, Ефимков односложно
спросил:
— Климов, вы все время держали с ним связь?
— Да, товарищ командир.
— Что он радировал?
— На двенадцати тысячах метров, после выхода из атаки, передал:
чувствую тряску. Потом на две минуты связь прервалась. Я несколько раз его
запросил — почему молчите? В наушниках сначала послышался стон, затем он
очень отчетливо, хотя и слабым голосом, ответил: "Мне плохо".
— Это я знаю! — грубо перебил Ефимков. — Еще какие детали вам
известны?
— Надо прослушать ленту магнитофона.
— Спасибо за совет! — отрезал комдив, и даже в полумраке огромные его
белки гневно блеснули. — Я вижу, майор, на вас очень плохо действует
бессонница, если даете такие само собой разумеющиеся рекомендации. Почему не
проконтролировали лейтенанта Комкова перед допуском его к ночному полету?
— Он недавно прошел ВЛК (врачебно-летная комиссия), — тихо сказал
замполит Жохов, — кардиограмма была хорошей, да и все другие показатели на
месте.
— На месте, на месте, — грозно проворчал Ефимков, — а где теперь это
место? На кладбище, вот где.
Он повернулся к ним всей громадой своего мускулистого тела и медленно
зашагал к "Волге". Неведомая сила оторвала в эту минуту тяжелые Алешины ноги
от земли.
— Товарищ полковник!
Ефимков уже у самой машины удивленно попридержал шаг, открыв дверцу,
скосил на Алешу глаза:
— Ты-то откуда здесь взялся, Горелов?
— Товарищ полковник, — заглатывая слова и от этого еще больше
волнуясь, заговорил Алексей, — виноват... Я виноват. Он перед полетом не
усталость мне пожаловался, а я не настоял, чтобы он от задания отказался, и
командиру сообщить стыдным посчитал. Виноват!..
— Ну и спасибо за откровенность, — отмахнулся досадливо полковник. --
Час от часу не легче.
Хлопнула дверца. "Волга" с места взяла скорость и помчалась поперек
аэродрома к слабо освещенным ночным окнам штабного здания.
x x x
Горелов не спал до рассвета. Лежа на спине, он воспаленными глазами
смотрел в давно не беленный потолок.
Почему командир дивизии его не выслушал и не расспросил подробнее?
Почему даже не выругал столь же резко, как майора Климова и замполита
Жохова? Ведь он, лейтенант Горелов, больше всех виноват, только он мог
предотвратить катастрофу, и не сделал этого. Почему он не забил тревогу,
узнав о настроении Василия, не пошел к командиру полка или его замполиту?
Пусть бы отстранили от полетов Комкова и тот бы надолго с ним из-за этого
вмешательства рассорился. Но ведь он остался бы жить. Смеялся бы и рассуждал
о полетах, женился на студентке Любаше, допил бы свой боржоми, которым
запасся в военторге. Словом, носил бы по земле свою молодость, а потом
зрелость и старость еще долгие годы.
А теперь обгорелые его останки, из каких и поклажи-то для гроба не
соберешь, унесли санитары. Как же это все так? Почему на него, Горелова,
никто не обрушился как на виновника, почему он должен терзаться один?!
Алексей вскочил, зажег свет и заходил по комнате. Ему было тоскливо
среди вещей, хранивших на себе прикосновения Комкова, согретых теплом его
рук, расставленных в порядке, в каком он любил. Виски трещали от боли.
— Василий, прости! — прошептал Алеша.
"Нечего сказать, хорошо же ты начал свою летную службу! — казнил он
себя. — А в чем, собственно говоря, твоя вина? — возник в его сознании
другой, уверенный голос. — Что, собственно, произошло? Твой однополчанин,
еще не успевший даже стать тебе другом, доверчиво открыл душу. Он поставил
тебя в известность, что не хотел бы летать на истребителях этого типа, что
его тянет назад, к "мигам", что на новых машинах он устает и уходит на
полеты расслабленный. Ты посоветовал ему отказаться от очередного полета и
был им же за это высмеян. Мог ли ты после всего этого, вопреки согласию
Василия, идти к командиру полка и настаивать, чтобы его исключили из
плановой таблицы, доказать, что этот человек, совершенно здоровый физически,
не должен летать? Что бы сказал о тебе тот же майор Климов, замполит Жохов,
сам Комков? Они бы посчитали твое заявление наивным и несерьезным. Где же
правда? Виноват я или нет?"
За окном серый рассвет. Мелкий неожиданный дождик прибивает тугими
брызгами травку, а на обгоревших обломках разбившегося самолета капли дождя
как слезы. Мрачно молчит аэродром. В штабе полковник Ефимков перечитывает
коротенькое донесение на имя командующего:
"В ночь на 7 июля 1961 года во время полетов на отработку перехвата
воздушной цели старший лейтенант Комков В.В. с высоты двенадцать тысяч
метров передал о появлении тряски в самолете. Через три минуты сообщил, что
ему плохо. На этом связь с летчиком прекратилась. Самолет упал на восточной
окраине аэродрома и взорвался. Старший лейтенант Комков В.В. погиб. Причина
катастрофы: потеря летчиком сознания. Мною отдан приказ о проведении
тщательного расследования".
Ночь плывет над страной. Ночь приносит радости влюбленным, победы
писателям и ученым, избравшим для своего творчества это тихое время. В
Соболевке она принесла смерть молодому человеку, рядовому летчику нашего
Военно-воздушного флота. Василий Комков с огромной высоты падал на землю на
тяжелом, уже не управляемом истребителе. Он сгорел в одиннадцать ночи. Но
огромна страна наша. И где-нибудь, в одном из больших городов, в этот час
гремела в городском саду музыка, и какой-нибудь замшелый обыватель,
увидевший, как летчик в возрасте Василия Комкова легко и красиво кружит в
вальсе партнершу, наверно, произнес затрепанное:
— Ох и везет этим военным! И оклады, и пайки, и обмундирование. Не
жизнь, а малина.
Ночь плывет над притихшим авиационным гарнизоном, заглядывает в
тридцатую комнату гостиницы, где мечется еще один тоскующий человек и
пересохшим от гор...
