Константин Иванович Тарасов. Золотая Горка
страница №3
... раздет и связан брючным ремнем, а во внутреннем кармане егопиджака обнаружился плоский никелированный бельгийский пистолет. И не
пришлось воспользоваться пилой или бить надзирателя табуретом. Степанчук
любил исполнительность, на десятой минуте он переступил порог и остолбенел.
Повинуясь, он повернулся к стене, и тогда Скарга ударил его рукоятью
пистолета в середину фуражки. Закрыв дверь на ключ, он согрел на спиртовке
воду, побрился скальпелем, конфисковал у доктора костюм, деньги, часы,
документы, а у Степанчука - наган, переоделся и примерил шляпу. До полудня
оставался час. Скарга полистал недочитанную доктором книгу - это был "Роб
Рой"; доктору нравились приключения. Сейчас он беззвучно плакал. Степанчук
мрачно глядел в пол, у него болела голова; наверное, он проклинал себя за
доверчивость; впридачу за побег политического его ожидало наказание.
Возможно, он молился, чтобы Скаргу пристрелил часовой. Приготовив два
марлевых кляпа, Скарга стал у окна, которое выходило во внутренний двор.
Пусто было во дворе, время словно уснуло, душа томилась нетерпением.
Наконец из караульной вышел солдат со связкой ключей. Тогда Скарга заткнул
своим пленникам рты, закрыл на ключ комнату, вышел во двор и размеренно
зашагал к уже отворенным воротам. Старик дернул вожжами, фургон тронулся и,
когда лошадь закрыла солдата, Скарга оказался на улице. Он готов был
отстреливаться, умереть, но никто его не окликнул, не лязгнул за спиной
затвор, а тяжелые окованные створки ворот благожелательно проскрипели на
ржавых петлях...
В тот день он бежал, сегодня стал свободным. Ему дадут паспорт,
средства, он доберется до Вильно, товарищи переправят его в Пруссию, и он
сможет уехать в Цюрих или Париж. Там сильная эмиграция, дело найдется, но
прежде он месяц отдохнет, будет бесцельно бродить по улицам, целые дни
просиживать в библиотеках. Книги помогут сломить унизительную привычку у
тусклому, конкретному мышлению, которая сложилась в тюрьме и за месяцы
нелегальной жизни. Становишься машиной, первобытным охотником, когда изо
дня в день голова забита сиюминутной заботой: где поесть, у кого
переночевать, кто идет сзади, кто навстречу, каким подъездом уйти от
филера, кого придется казнить. Каждую ночь одинаковые сны, каждый день одни
и те же воспоминания, и перед глазами ограниченный, в два противоположных
цвета, мир. Живешь внешним, думаешь о внешнем, даже собственное воображение
довольствуется конкретной мечтой...
Скарга достал часы и отщелкнул крышку; он прикинул, что подойдет к
костелу ровно в девять, если не будет спешить. Антон педантичен, как немец;
никогда не придет раньше, никогда не опоздает и более трех минут на месте
встречи не простоит. Но и Белый не опоздает, и Святой. Таково выработанное
ими золотое правило конспирации. Жизнь боевика требует железной дисциплины.
Расхлябанность - дорога в тюрьму, что доказал его арест у депо.
Скарга вышел на Золотогорскую. Деревянная кладбищенская ограда* в
нескольких местах была повалена. Весной в этой части кладбища сладко пахло
сиренью. Но букетов здесь не ломали, считалось - герх. Здесь были старые
могилы, за которыми никто не ухаживал. Тут лежали полными семьями жертвы
холеры. Прямо в ржавых оградах росли уже крепкие тополя и клены, сирень
оплетала кресты и закрывала памятники, дожди и солнце стирали с камней
имена, разрушая человеческую иллюзию о вечной памяти. На кладбище был
народ: парочки прятались в кустах, кое-где Скарга различил одиночек, в
костеле играл орган. Главные ворота Золотой Горки, построенные в готическом
стиле, выходили на Захарьевскую. Антон уже мог подходить к ним или уже
стоял в костеле, слушая вечерние размышления ксендза. Скарга вышел на
плиточную дорожку, которая, как межевая полоса, отделяла святую костельную
землю от беспорядка разномастных могил. Между дорожкой и костельной стеной
тянулись в два ряда дорогие памятники самых именитых прихожан святорохской
парафии. Он обогнул костел с тыла и медленно, лениво пошел вдоль знакомых
памятников и крестов. Скамейка, которая днем служила местом сходки
прикладбищенских старух, была свободна. Скарга присел. За спиной, в
костеле**, басили жалобную молитву трубы органа. И тихой волной на Скаргу
накатывала тоска. Он решил, что тоскует о Вите. Все здесь напоминало о ней.
На этой скамейке они сидели, по этой дорожке гуляли, в костеле ставили
свечки на счастье, в зарослях акации он в первый раз Витю поцеловал. Было
начало лета, трава пахла свежестью жизни, серпик луны весело высвечивал
белые стены костела, кресты и ограда казались балетной декорацией, вечными
были соцветия звезд, красноватых, желтых и голубых, и они шептали друг
другу вечные слова о своей вечной любви. Было таинство любви - тоскливо с
ним расставаться. Слышатся чьи-то женские шаги - но это не Витя. И музыка
пронизана печалью, и кресты, гранитные памятники, кованые и деревянные
оградки означают оконченный век и оборванную радость. Можно любить то, что
ушло, но нельзя в него верить. Вера - мост в будущее над омутами страданий.
Лежишь в камере харьковской тюрьмы, кто-то сладко храпит, кто-то страшно
стонет, а тебе вдруг пригрезятся ночной силуэт золотогорского костела,
блики лунного света на его витражах, тихий плеск Свислочи в излучине у
Архиерейской слободки, и вот ты уже там, на крыльце, и дверь открывается, и
слышен спасительный шепот: "Входи! Я ждала, жду, буду ждать!" Голос Вити
служил ему утешением, но этот голос он вообразил. "Жду!" - она не шептала.
Может быть, "Жду!" шептала Ольга, когда ее, отравившуюся, спасали в
Троицком госпитале, и она, шатаясь на паутинке, которая соединяет жизнь и
смерть, вспоминала о нем и желала встречи, хотя бы последней. Скарга решил,
что навестит Ольгу в Воложине. Только он может стать ее спасителем,
вестником свершившегося суда, другом и братом, который даст ей покой и
вернет отнятый голос...
______________
* Остатки Золотогорского кладбища снесены в 60-е годы. Сейчас на этом
месте стоит Дворец искусств.
** Бывший костел Святого Роха оборудован под Зал камерной музыки
филармонии.
Скарга закурил и огоньком спички осветил часы. Антон опаздывал на
шесть минут. Это Скарге не понравилось. "Арестован!" - подумал он. Потом
подумал: "Путает филеров!" Он решил ждать еще пять минут, но чувство
тревоги его не покинуло. Непредвиденная ситуация оставляла его без помощи,
пусть ненадолго, на одну ночь, но эту ночь надо было где-то переждать,
чтобы утром вновь отыскивать выход на своих. Но утром полицейская служба
раскинет сеть, и все маневры по городу стократно усложнятся. Обзор этих
малоприятных следствий вернул Скарге дневную настороженность. Он огляделся.
На закруглениях дорожки, у костельного входа и апсиды стояли троицами некие
мужчины. Перед ним в могильных зарослях как-то нехорошо, широким фронтом,
шуршали невидимые люди. Все это могло быть стечением случайностей, однако и
вполне походило на окружение. Скарга загасил папиросу, перекинул через
скамейку ноги и рывком укрылся за гранитным памятником, тело его слилось с
холодным, шершавым, надежным камнем. Напряженный, готовый к новому рывку,
он ждал какого-нибудь обозначения опасности, которую ощущал вокруг себя,
или явного доказательства спокойствия и мира.
В костеле умолк орган. Потом на главной дорожке прозвучали затихающие
шаги небольшой группки людей. Потом погас свет в стрельчатых окнах. И когда
он погас, Скарга услышал громкую, решительную команду: "Булевич! Бросай
оружие! Выходи!" Он лег на землю и переполз к соседнему памятнику.
Командный голос объявил для засады: "Брать живьем! Стрелять в ноги!"
Кто-то, пригибаясь, побежал по дорожке. Скарга выстрелил, человек
шарахнулся в кусты. Прямо напротив него зловеще зашуршала трава, он нажал
на курок, кто-то закричал от нестерпимой боли. Филеры открыли ответную
стрельбу, не желая рисковать. Он прополз еще метра два и оказался за
чугунным высоким памятником. Он с детства знал этот памятник, сделанный в
виде часовенки, где богоматерь скорбела перед распятием. Тут он поднялся,
прирос к чугунным плитам и стал ждать своего спасительного момента. Того
счастливого мгновенья, когда он метнется в хаос оград, камней, крестов, и
удача поможет ему, как помогла в тюрьме, и он прорвется, затеряется в
зарослях сирени и уйдет дворами золотогорской слободы. Ночь и ноги спасут
его. И пули, которых боятся филеры.
"Скарга! Ты окружен! Сдавайся! - кричал ему все тот же командный
голос. Жандарм, показалось Скарге, прятался за гранитной плитой и для
команд привставал. Скарга словно увидел, как он держится руками за черный
гранит и как осторожно высовывается над камнем его голова. "Сдавайся!" -
вновь крикнули ему, и тогда Скарга прицельно, будто в мишень, послал в
точку, откуда исходил голос, одну за другой, две пули. И понял,
почувствовал, что попал, командовать некому, жандармский чин оползает по
могильному камню.
Ему ответили залпом, пули с хрустом выщербили костельную стену. Скарга
решил - пора. Он достал из-за пояса наган, выбросил уже бесполезный, с
опустевшей обоймой пистолет и изготовился к броску.
Он знал, что прорвется. Это было обязательным условием спасения
товарищей, необходимостью для справедливого революционного возмездия. Если
он не прорвется, никто не узнает, не посмеет предположить, не догадается,
что его предал Антон. Потому что только Антон знал время и место свидания.
Он сам его назначил. В ту минуту, когда назначал, улыбался, обнимал. Вот
эта кладбищенская засада и перестрелка были им предрешены. Он знал, что
Скарга не сдастся. Он сам сдал его жандармам еще днем. Поэтому его не
брали. Они были уверены - возьмут в девять на Золотой Горке. Наверное, и
Адама предал он. И донес по телефону. И деньги заберет Антон, а Старика
вновь поведут в Пищаловский замок, как и сорок лет назад. И Острович ногами
выместит на нем свою злобу. Или же Антон сам убьет Старика, как утром убил
Пана, потому что Старик знает настоящую фамилию человека, которому надо
отдать пакет. И партийные деньги останутся у него, он будет обеспеченным и
спокойным. Грех всех этих бедствий сжигал Скарге душу. Нет, подумал он, это
Белый. Вот кто. Мстил за Олю. Нет, не он. Не знал. "Боже! Дай мне хоть час
жизни! - помолился он. - Я все узнаю, все изменю!" И с этой молитвой Скарга
рванулся через пустоту дорожки в мрак кустов, но невидимый раскаленный лом
ударил его в спину...
Он лежал на спине. Черный крест увиделся ему над головой, высоко в
небе мерцала тусклая звезда, и боль разрывала грудь, принося успокоение.
"Скарга!" - услышал он вкрадчивый голос и признал голос Клима. Но видеть
Клима ему не хотелось, и он оказался на вокзальной площади: они втроем -
он, Адам и Пан - шли в красных рубахах, молодые, сильные, гордые тем, что
одеты в красное, потому что красный цвет - символ партии
социалистов-революционеров, их знамя окрашено народной кровью. Эта кровь
растекалась по площади, и он искал кого-то, кто просил о спасении. "Ольга!"
- позвал он, и она появилась в светлом платье и светлом жакете. Она шла к
нему, глаза лучились любовью, но земля не могла стонать под ее легкими
шагами... Какая-то тень заслонила Ольгу и медленно к нему приближалась.
Скарга слышал зловещие шорохи ее движения. Он понял, что крадется тот, кто
назвал его имя. Он хотел выстрелить в него, но рука не поднимала наган. Он
превозмог слабость руки и повел стволом на высокую тень, закрывшую звезду и
Ольгу, и тогда эта тень выстрелила в него...
4. СВЯТОЙ
Мы подходили к кладбищу, когда Белый сдвинул на левое ухо свою
шляпку-канотье. Фиглярское положение шляпы на голове означало - опасность!
филеры! Никогда Белый не отличался остротой зрения, и вдруг - пожалуйста, в
последнюю минуту - прорезался оперативный инстинкт. Действительно, вдоль
ограды прохаживался агент, я его тоже узнал. Типичный болван. Стало ясно,
что план разваливается, теперь Антон за кладбищенскую калитку и ногой не
ступит, тем более, что надо улицу переходить. Мы и последовали дальше, к
мосту через Свислочь. Впереди шел Серж, наш гравер, мастер подделки
гербовых документов, но совершенно бесполезная личность на улице, затем шел
Белый, за ним в десяти шагах держался Антон, и замыкал группу я. По нашей
стороне улицы тоже таскался филер. Это меня озадачило. Два филера
параллельным курсом - это уже операция. Мы ступили на мост и увидели редкие
звезды на черном зеркале воды, когда с кладбища донеслась перестрелка. Все
наши буквально оцепенели. Я решил: "Уйдет!" Внезапно начали бить залпами.
"Уходит! - подумал я. - Стараются уничтожить!"
Мы разбились на пары и поспешили назад в Долгобродской. На углу
столпилась дюжина любопытных, мы к ним примкнули, все вглядывались в
завораживающую темень кладбищенских кустов, над которыми возвышались стены
костела. Тихо было там, тишина усиливала напряжение. Я вообразил, как
Скарга пробирается между памятников и могил. Шансов на спасение темнота
оставляла достаточно. Если бы не тупость филера, сейчас меж могильных
камней ползал бы и Антон. Белый спас ему жизнь, и, уж безусловно, уберег от
ареста. Вдруг вновь залпом бахнули наганы, и я удивился - зачем залпом, по
команде; неужели расстреливают? Спустя минуту прозвучал одиночный выстрел,
и вдогонку ему второй.
Он оказался последним. Кладбище ожило голосами и невнятными для нас
распоряжениями. Меня подташнивало, такого исхода я не воображал. К воротам
подкатили две коляски. Было видно, как городовые вынесли с кладбища чье-то
тело и уложили на сиденье. Двое чинов стали на подножки, и извозчик помчал
свой груз вниз по Захарьевской. Сразу же появилась другая четверка с
раненым или мертвецом на руках. Зрелище своим обратным движением
производило жутковатое впечатление - словно покойников возвращали с того
света. В сгустившейся темноте различить кого несут городовые было
невозможно. Слышались только их реплики, однако, содержательные.
- А этого гада куда?
- Куда! Куда! В морг!
Опять на подножки вскочило по филеру, и пролетка покатила вслед за
первой.
Мы застыли в каком-то беспомощном молчании, как бывает после похорон.
Следовало разойтись, но я ждал инициативных слов Антона. Было интересно
узнать, в каком направлении движутся его мысли. Он думал о Скарге.
- Белый, - сказал он, - у тебя, вроде, знакомая сестра есть в
больнице. Пусть узнает...
Тот пообещал разведать и напросился ночевать к Сержу. Нам с Антоном
почти сразу попался поздний извозчик, который сам предложил услуги. Мы
ехали молча. На Захарьевской возле синематографа я сошел. Напряжение
прошедшего дня совершенно обессилило меня. Я брел, как старик, ноги
подгибались, а все, что происходило днем, смешалось в кашу. Добравшись до
своего подвала, я рухнул на топчан и мгновенно уснул. Начинало светать,
когда я пробудился. На дворе, верно, уже стоял день, а светало в моем
подвале, заглубленном в землю на три сажени. Мутный свет, проползавший
сквозь небольшие оконца, высвечивал вопиющую убогость моей жизни. Убогость
смысла и убогость заблуждений, которые привели меня в это кирпичное
подземелье под низкий сводчатый потолок на самодельный топчан каторжной
конструкции. И еще считается, что мне повезло: в подвал ведет отдельный
вход, я обитаю в нем один, досчатая перегородка, оклеенная газетами,
отделяет спальную часть от прихожей, от сеней. В подвале есть печь, в сенях
хранятся дрова. Пол давно рассохся и скрипит, но все же это не земляной
пол, а от мышей в каждом углу поставлена мышеловка. Возможно, так и должен
существовать борец за царство свободы и светлое будущее. Пария. Ничто.
Никто. Эсдеки любили петь, собираясь на сходки: "Кто был никем, тот станет
всем!" Неплохо придумали: из грязи - в князи! Кто же откажется? Только
партийными массами и боевыми дружинами из грязи в князи не ходят. Слава
богу, что затхлая подвальная атмосфера лучше разрушает иллюзии, чем
собственный, обустроенный дедом, домик, навроде того, на Немецкой улице, в
котором живут Антон и его пес Ангел. Провести молодые годы в качестве
рядового боевика - просто верх глупости. Нет уж, опротивело на побегушках:
экспроприируем то, расклеим тут, попугаем этого, а того нашпигуем свинцом.
Ради чего? Год назад я сообразил, что меня заразили мерзостью коллективизма
и тупой верой в избранность партии. С какой стати мы воображаем, что нам
суждено создать земной рай? Почему нам? Кем суждено? По какой это
уважительной причине, жизнь не разотрет нас в порошок, как растерла до
беспамятства миллионы бунтарей, если их сосчитать по столетиям? Чушь!
Патология...
Я поднялся и сварил на спиртовке кофе. Раздражение мое оно не
смягчило... Все мне не нравилось. Особенно злил вчерашний дурак-филер.
Кругом царит глупость. Какой осел поставил его при ограде? Посадили бы за
куст или, по крайней мере, спрятали за ограду; Антон спокойно пошел бы на
встречу, не случилось бы перестрелки, и Скарга остался бы жив. Белый,
конечно, тоже порядочная скотина. Спрашивается: откуда он мог узнать, что
стреляли в Живинского? Он, что, присутствовал? Видел? Слышал? Кто ему
сообщил? Сорока на хвосте? Так нет же, примчался к Сержу и ошарашил всех,
как дубиной: убит или тяжело ранен жандармский ротмистр, на Захарьевской
наряды полиции. Кто стрелял неизвестно. Но, надо думать, Скарга. Никто
другой не способен. Ладно, пусть Скарга. Ну и что? Ну, стрелял, убил. Не
ты. Не тебя. Значит, как требовалось. Зачем же преувеличения: "наряды
полиции", "наряды полиции!". Прямо-таки десятки нарядов. Антон, разумеется,
ухо навострил и повел при себе всю компанию для большей надежности
внимания. Впрочем, оно, может, и к лучшему. Шли вчетвером, каждый на виду,
не придраться.
Но и Скарга сам виноват, всегда любил бросаться под тарантас. Зачем
было стрелять в Живинского за два часа до встречи? Не мог потерпеть. То же
самое и в полночь несложно сделать. Хотя теракты сегодня - занятие пустое,
себе во вред. Обыватель разлюбил перестрелки. Ему проще приспособиться к
обстоятельствам и притерпеться к нужде. Христос терпел и нам велел!
Большинству человечков приятнее сходить в синематограф, чем на тайную
сходку. И они правы. В синематограф человек идет по собственной воле и для
удовольствия, в борьбе против эксплуататоров он обязан стать нулем, а
удовольствия никакого, потому что сотнями нулей правят единицы. Публика
разочаровалась в политических увлечениях. Даже сознательная интеллигенция.
Вообще решительных людей в народе стало мало. То есть решительных для
партийной работы в условиях подполья и репрессий. Рабочие не умеют думать.
Крестьяне еще в меньшей мере и не желают учиться. Возможно, здоровый
инстинкт подсказывает им, что лучшей жизни они не дождутся, если и победят.
Таков был опыт Французской революции, о которой они не имеют малейшего
понятия. Большинство всегда проливает свою кровь даром и зря. Безумие войны
втягивает их в батальоны, вооружает штыками, и они отчаянно стараются
осуществить чужую волю, прикрытую заманчивыми фантазиями о светлом будущем,
где каждый дурак и умный, профессор математики и круглый невежда будут
одинаково равны и счастливы. На дорогах войны из калечат и убивают. Их дети
вырастают сиротами, их вдовы работают за двоих. Пить чай за самоваром
приятнее, чем получать по голове саблей. Такова банальная мудрость раба.
Рабский рефлекс приучает никому не верить, чтобы не превратили в средство.
Для капиталиста средство - деньги, для партий - масса, простаки. Не хочешь
быть средством в ловких руках - держись в стороне. Другого способа
самозащиты у нормального человека нет... Не верить любому, кто обещает
счастье, равенство, свободу, - ни царю, ни Столыпину, ни кадетам, ни
эсдекам, даже эсерам и анархистам нельзя верить. Обманут, запрягут,
принудят работать, причем на черной работе...
Условный стук в окно вернул меня в тусклую реальность наших
обстоятельств. "Начинается, - подумал я. - Сейчас призовут к деятельности.
Осла выведут из стойла. Как это опротивело!"
Посетителем оказался Белый. "Скарга жив!" - выпалил он с порога.
Я не смог понять, радует его это или печалит.
- Он жив, - энергично повторил Белый, словно я оспаривал такую
возможность. - Два тяжелых ранения...
- Слава богу! - откликнулся я. - Антону сказал?
- Иду от него. Он будет ждать тебя в двенадцать в сквере.
- Он никого не ждет, - уточнил я. - Он всегда опаздывает на три
минуты. Это называется "золотое правило Антона".
- Опоздай ты, - предложил Белый. - Кто тебе мешает.
- Попробую.
Мне хотелось расспросить о настроении Антона. "Заходи, - пригласил я.
- Кофе попьем". Белый решительно отказался: невозможно, вчера полдня не
работал, хозяин рассчитает. Это было похоже на правду, но в связи с
приглашением в сквер я допустил, что Антон решился на разрушительные меры и
напичкал Белого недоверием.
Последовав совету Белого, я опоздал на пять минут и нашел Антона на
скамейке у черного входа в театр. Держался он уверенно, но мне показалось,
что энергичная поза стоит ему усилий. Следующую четверть часа мне пришлось
слушать его монолог. Он начал рассказ с того, что ночью не мог уснуть, им
овладела мучительная мысль: он стал Иудой. При нем расстреливали его друга,
он не препятствовал, шел по улице, стоял в толпе, слушал выстрелы и при
этом невольно вздрагивал от страха. Скарга погибал на месте свидания,
оговоренном с ним, он сам определил время, именно в это время Скарга попал
в засаду. Вечерней беды он совершенно не предполагал. Путь Скарги в Вильно
был тщательно продуман. Сегодня он уже был бы там. Спустя два дня он,
Святой, отвез бы на виленскую явку деньги. Все было ясно, план начинал
осуществляться. Будь за Скаргой погоня, хвост, слежка, он не пришел бы на
кладбище. Он пришел - значит, погони не было. Но засада ждала. Из этого
факта неопровержимо вытекает, что единственная причина гибели Скарги -
измена среди своих. Скарга предан сознательно.
- Похоже на правду, - поддакнул я, но Антон не отреагировал на мою
ремарку, он спешил к своей цели.
Раздумывая об известных ему передвижениях Скарги по городу, продолжал
Антон, он понял, почему Скаргу не трогали, хоть легко, без перестрелки, без
единого выстрела могли взять в любую минуту - ждали денег, распорядителя
средств, курьера. Распорядителем был он, а в курьеры он определил меня. Но
Скарга не имел обязательства приносить деньги. Он был должен назвать место
хранения. Засада не имела смысла. Требовалась слежка. Скорее всего,
перестрелка спровоцирована нападением на ротмистра. Скарга показался им
чрезвычайно опасным. Они побоялись его отпустить. У них сдали нервы. Тем не
менее, засада - действие спланированное. Она требует подготовки,
координации, знания места и времени появления конкретного лица. Сообщить о
нем полиции мог исключительно тот, кто знал, когда Скарга появится у
костела. Знали же об этом четверо: он сам, Белый, гравер Серж и ты (это
значит, я). Неприятно сознавать свое бессилие, когда неизвестная воля
разрушает удачу, успех текущего дня. Противно, что даже не злая, а подлая.
Весь многомесячный риск Скарги уничтожен донесением предателя. А равно и
все наши конспиративные ухищрения превращаются в чепуху. Полицейские
офицеры заходятся от хохота: хитрите, хитрецы, пробирайтесь подворотнями,
протискивайтесь сквозь заборные щели, все равно каждое ваше слово будет
подшито в досье. Из этого тезиса следует, что он обязан приостановить
доверие своим товарищам, и все вместе обязаны выявить осведомителя. Для
этого сообщения он и пригласил меня в сквер. Осведомитель должен быть
изъят. Он должен получить заслуженное. То, что он отнял у Скарги, должно
быть отнято у него. Четверо человек знали, что в девять часов Скарга придет
на Золотогорское кладбище. Если они не идиоты, то каждый из них гадает, кто
мог выдать товарища на смерть. Они размышляют о предателе, и предатель
постарается правдоподобно искать предателя, и это поможет ему защищаться...
- Что же, Антон, теперь нельзя верить тебе? - спросил я.
- Да, - ответил он резко. - Пока не выяснятся все обстоятельства, веры
нет никому.
Я подумал, что Антон оказался в нелепом положении. Если Скарга и
проклинал кого-нибудь в последнюю минуту, то должен был проклинать только
его.
- Значит, ты не станешь доверять мне, пока не выяснятся все
обстоятельства? - переспросил я. - И другим ребятам тоже?
Ответ походил на лозунг:
- Это наша обязанность.
- Но с какого конца мы приступим к выяснению?
- Пока не знаю. Придумаем.
- Все вместе придумаем или ты в одиночку? - спросил я иронически. -
Давай, для начала проверим меня. Или тебя.
Он ответил, что отгадать осведомителя, на его взгляд, не составит
сложности. Это не беда. Есть настоящая беда: Скарга не передал, где
хранятся деньги. Партия может потерять девяносто тысяч. Но и полиция не
найдет. И осведомитель, если он хотел поживиться. Теперь проблема, как это
место узнать...
Вот тут я абсолютно перестал ему верить. Даже возникло подозрение, не
приложился ли он сам к этой засаде? Чем черт не шутит. И посильнее его
людей жандармы ломали. Все в этом случае сходится. То Скарга для него друг
сердца, ближе нет, водой не разольешь, то на встречу не пошел, бросил
своего друга в лихую годину. Подумаешь, Белый филера приметил. Да в эту
минуту тут, вокруг сквера, может, пять филеров поставлено в караул. И
ничего, сидим. Мог и не подходить к Скарге возле костела, мог нагнуться,
шнурок завязать на ботинке, Скарге был бы знак - спасайся. А теперь
изменника ищет, сказки рассказывает. Днем сам виделся со Скаргой, тот не
мог умолчать о главном - о тайнике. Все-таки девяносто тысяч. Это не
партийное объяснение - скажу потом, вечером на кладбище, у костела. А вдруг
схватят? Антон нагло врал. Он знает, где денежки, те самые пачки
ассигнаций, к эксу которых приложена и моя рука. Да и кто допустит мысль,
что ему это неизвестно. И те, кто отыскивает деньги, начнут охоту за ним.
Точнее, слежку. И в удобный момент арестуют или убьют.
- А если осведомитель - просто осведомитель? - спросил я. - Без мотива
наживы. Один мотив - осведомить.
Антон задумался или сделал вид, что задумался. Результатом раздумья
стал согласный кивок:
- Возможно. Но полиции необходимы именно деньги. Иначе Скаргу взяли бы
днем на Немиге или в гостинице. Или еще в Смоленске. Деньги - кровь
действия...
По тому, как он уважительно объявил "Деньги - кровь действия", я
почувствовал, что "кровь" уже у него. И цель нашей встречи - убедить меня в
том, что деньги погребены в неизвестном хранилище. Видимо, утром он изложил
эту версию Белому, а позже расскажет другим. Расчет простой: осведомитель
доставит грустное известие в жандармское управление, и оно прошляпит свою
добычу. Я подумал, что надо переговорить на эти темы с товарищами, поставив
под сомнение честность поведения Антона возле кладбища и отметив все слабые
места созданной им легенды. Раз ему захотелось приостановить доверие, пусть
сам почувствует силу коллективной подозрительности.
- Что ж, - согласился я, - проверка необходима. Когда соберемся?
- Передам через Белого, - сказал Антон и пошел по аллее походкой
человека, погруженного в тяжелые раздумья.
Я глядел ему в спину и думал: все, слова сказаны, дело сделано, группы
нет. Ей уже не восстановиться. Пусть гадает о мотивах, это кажется ему
несложным. Мартышкин труд. Тут множество интерпретаций, и все окажутся
ошибочными или без достаточных доказательств. Можно, конечно, приписать
осведомителю материальный интерес. По логике Антона это всего ближе к
правде. Скарга бежал, чтобы вернуть партии свой денежный долг. Если бы
осведомитель соблазнился присвоить всю сумму себе, ничего лучшего, чем
завести Скаргу в засаду, придумать нельзя. Полиция ль присвоила их себе или
они бесполезно тлеют под слоем дерна - никогда не дознаться. Деньги
искусили Гапона исполнить роль провокатора. Житейские радости не требуют
партийного членства. Чем следовать девизу партии и отыскивать свое счастье
в борьбе, крестьяне плывут в Америку или уходят в Сибирь, где нет сельского
перенаселения. Девяносто тысяч для организации - это ограниченный фонд
помощи и содержания газеты. В одних руках такие деньги позволяют
беззаботную жизнь в эмиграции. Но если деньги на руках у Антона, то какие
могут быть с его стороны претензии? Это ему придется страховаться от
недоверия товарищей, чтобы одного дня трое уполномоченных партийцев не
явились в полночь на квартиру и не повесили на крюке в прихожей, как это
сделали петербургские боевики с попом.
Да, добром он не кончит, думалось мне. Вчера ему повезло, завтра
сцапают. Он обречен, потому что опасен. Он опасен, потому что привык
превращать людей в средство. Он сознательно, Скарга несознательно, но это
ничего не меняет. Кто сильнее, тот всегда давит слабого, используя его, как
средство. Разве не Антон и Пан виновны в смерти Адама? Ни минуты не
совестились. Всегда у них виноват кто-то - царь, полиция, наконец, сам
погибший, мол, плохо стерегся, нарушил "золотые правила" конспирации.
Типография! Типография! Охрана! Смешно. Что пользы с боевика-охранника,
когда приходит наряд из десяти городовых. Адам, как чувствовал свою близкую
гибель, печально шутил, что приказано охранять склеп, где его похоронят.
Так и произошло. Как в воду глядел. Что можно сделать одним наганом!
Казнить сановника - да, вступать в бой - нет. Ну и что напечатано в том
погребе? Жалкая листовка, плод бессонной ночи Антона. Народ прямо-таки умер
бы с горя, если бы ее не напечатали. Ну, напечатали. Что, пробудились
минские обыватели? Как были бараны, так и остались! А человека нет. Вот еще
доказательство - Скарга. Один против дюжины - самоубийца. А возразишь -
ренегат, трус, измена святому делу! И служишь - называется, освобождению
народа, идеалам земного рая, а в реальности - честолюбивым людям, которые
получили в партии властные полномочия. Антон придумает, решительные боевики
исполнят. А попробовал бы сам посидеть в погребе с револьвером в руке и
победить полвзвода. Вон как вчера заколодило при перестрелке. Дар речи
утратил. Приказывать, разумеется, легко. За писание листовок три года
ссылки дают, за револьвер - пять лет каторги...
Но с меня хватит. Надоело ощущать себя средством, зависеть от воли
таких оголтелых революционеров, как Пан. Непонятно, за что его Скарга
любил. Может, не любил, а ценил. Это не одно и то же. Владимир Пан -
эсеровский боевик! Нет уж, позвольте рассмеяться. Обычный криминальный тип.
Еще бы ему не ратовать за равенство и свободу. Смена строя и равенство
избавят его от работы на стеклозаводе. Ну, а что ему мечталось делать в
обновленном справедливом обществе? Бутылки под сельтерскую? Вот уж нет. Сам
говорил, что готов исполнять обязанности охраны в государстве победившего
народа. То есть занял бы место Живинского. Дальтоник. Мир в две краски. Ну
как может понимать равенство, справедливость, закон человек, который после
начальной школы не прочел ничего, кроме партийной программы и листовок.
Пришлось застрелить его, чтобы не убил меня. Привел же его черт три дня
тому в вокзальный ресторан, когда Живинский выспрашивал о возможных
маршрутах Скарги в городе. Дурак был ротмистр Живинский. Нашел место для
таких бесед. Кофе ему там нравилось пить. Пан звериным чутьем учуял
неладное. Назавтра встретились - у него глаз ледяной, то есть займется
проверкой. А чтобы потеплел - придется вновь теракт, эксы, изъятия
типографских наборных касс. Ну уж нет. Лучше один собственный грех, чем
десять в чужой упряжке. Бессонная была ночь. В пять утра из дома вышел,
через час к Пану постучал. Тот на заводик свой собирался. Пришлось финтить:
"Антон прислал. Записка!" Тот впустил, сел за стол, взял запечатанный
конверт, разрывает - две руки заняты, висок открыт... А теперь, слава богу,
и Живинского нет, убрал его Скарга. Знать бы вчера днем, что он ротмистра в
гроб уложит, не пришлось бы звонить и говорить четыре слова "Костел Роха.
Девять вечера". Как было допустить, что стрельбу откроют. Тупицы. На Немиге
не брали, на кладбище отряд привели. Столько дубин не сумели одного взять
без боя. Жаль, конечно. Но и Скарга сглупил, невозможно представить, что
столь просто попался. Засада, куча филеров - ничего не почувствовал. Хоть
то хорошо, что ротмистру отомстил. Живинский был жестокая сволочь.
Возможно, нельзя по-другому на такой паскудной службе. Но ему и нравилось
устрашать, когда попадались в его ловушки. Если бы Адам не отстреливался
при захвате типографии, то, может быть, четыре слова по телефону для
Живинского вчера сказал бы он. Потому что не остается выбора, когда тебя
берут с оружием. В том самом доме, где в погребе станок, а в комнате лежит
неостывшее еще тело Адама. И как раз сменщик пришел. Руки сами собой
поднялись вверх, когда в сенях уперлось в лоб леденящее дуло. Трудно
наврать что-либо толковое, если у тебя из-за пояса вытаскивают револьвер, а
ты знаешь, что из твоего нагана убит тюремный надзиратель. Затем
откормленные убойцы выкручивают тебе из суставов руки и волокут в
гостинную, там сидит Живинский, лежит Адам с коркой крови на мертвом лице,
и Живинский спрашивает, надеюсь вам не хочется лечь рядом с ним. Ты
молчишь, тебе говорят: ну-ну! И бьют сто раз под дых. Затем Живинский
остается с тобой наедине и обрисовывает сначала мрачные перспективы, а
после, для сравнения, радужные...
Пришлось кое-что выложить сразу, разные мелочи, притвориться
никчемностью, караульщиком, которому немногое доверяют. Год ротмистр над
душой висел, надо было утолять его любопытство. Но про удачный экс
девяноста тысяч никаких сведений Живинский не получил. Приятно было хоть
этим отомстить. А через три дня Скаргу взяли по анонимному звонку. Ротмистр
проговорился, думал - моя работа, вынес благодарность за подвиг верности.
Кто звонил - до сего дня тайна. Только догадываться можно. Скаргу забрали
вместе с девушкой, а за ней без успеха ухаживал Белый. Сдавать любимое
создание полиции Белый, естественно, не желал, а ее пытали. Бог знает о чем
думал Белый пустой своей головой, возможно, ему мечталось, что Скаргу
сошлют года на три к черту на кулички за уральские горы, а он сделает
предложение. Теперь ни невесты, ни товарища, и грех на душе. Можно и его
простить. Плохо слабовольному на белом свете. Те давят, эти душат, сам
чувствуешь свою слабину, девушка чувствует твою слабость, а надо
притворяться энергичным борцом за дохлое дело. Нельзя же десятилетиями
заниматься одной и той же работой - расклеивать листовки или ночью
подкарауливать охамевшего полицмейстера, чтобы вогнать ему пулю в толстый
живот...
Душа утомилась от однообразия борьбы. Конечно, такие люди, как Скарга,
- скаковые лошади партии. На них она и держится. Но зачем мы, овечки, бежим
за ними, ломаем ноги в тех ямах, которые они легко перескакивают. Да и ради
чего мы становимся боевиками? Зачем извел я четыре аршина белого ситца под
лозунг "Мир хижинам, война дворцам!" Ну, сколько дворцов в Минске? Все
население минских хибар и хижин в эти дворцы не влезет, хоть битком
набивай. Даже в простые квартиры не войдет. Остальным, значит, придется
ждать пока для них новые дворцы построят. И бутылки винные, однако, не
отменят. Придется кому-то вместо Пана брать стеклодувную трубку и надрывать
легкие возле печи. И создавать новую партию, сбивать новые пятерки,
превращая наивных и податливых в революционное мясо. Но что мне до этого,
если уже нет у меня иллюзий коллективного счастья. Был я когда-то сам по
себе, хотел стать священником, в семинарии числился среди первых и
сострадал сердцем всем, кто несчастен. Зачем ушел я в мир, нагрузился
грехами, живу подобно золоторотцу на дне подвала? Зачем я ходил по лезвию?
А теперь Антон объявляет, что ему неизвестно, где тайник, что он
приостанавливает доверие и будет отыскивать измену и принимать решение о
каре. Кара в таких делах одна - смерть.
И поэтому ему придется разделить судьбу Пана. Кто кого. Отступить не
удастся. Не станет Антона, развалится группа, не будет чего требовать
преемнику Живинского. Все потери спишутся на полицию. А затем покинуть этот
медвежий угол. Есть красивые острова, семь чудес света, римские костелы,
каналы Венеции... Все это можно увидеть на кратком своем веку, если
освободиться. Я подумал, что времени у меня в обрез. Если я не приду к нему
до полуночи, утром они могут придти ко мне. Но могут и вечером. Сам Антон
стрелять не умеет, ему придется отыскивать помощника. Это рассуждение
повело меня на почту. Я решил застраховаться, связав Антона слежкой. На
почте я попросил связать меня с приемной управления и сказал в телефон три
слова: "Антон ищет курьера". И добавил "Андреев", чтобы сообщению поверили
и отдали офицеру, который знал мой псевдоним.
5. АНТОН
Покинув сквер, Антон напрямую зашагал к Петропавловскому собору,
обогнул его, постоял на остановке конки, что было излишней
предосторожностью, и твердо уверившись в отсутствии наблюдения, вошел в
здание губернского суда. В вестибюле он повернул налево и двинулся в
глубину коридора, где сводчатый потолок, глухие двери, вековая настоявшаяся
полутьма и стонущий под ногами пол напоминали о пожизненной тоске, которую
испытали тут в давнее время многие поколения монахов, а после них -
множество мелких чиновников разного назначения. Антон подумал, что, верно,
такая же мрачная таинственность стоит в кольцевых коридорах тюремного
замка, где он мог оказаться вчера после девяти часов вечера. Должен был
оказаться по воле предателя, если бы Белый не приметил филеров. Можно смело
считать, что ему повезло, уже шестнадцать часов он на воле, однако прошли
эти дарованные часы свободы в пустых переживаниях и бездарном бездействии.
Хотя есть уйма важнейших дел. Вчера тоже хватало дел, но они были в охоту,
сейчас все дела - всего лишь борьба с неудачей.
Следуя мимо кабинетов с неразличимыми в полумраке номерками на дверях,
Антон вспоминал, как сутки назад, вчера днем, радостно думал о Скарге и
вообще о неожиданной полосе удачи. Скарга жив, деньги у партии, курьер
отвезет их в центр. Скарга уедет в Вильно, ему дадут проводника, он
переступит имперскую границу. И огромное число чинов полицейской и
жандармской службы, царских холуев, охраняющих это гнилое государство,
останутся с носом. Пусть маленькая победа, но и она доказательство нашего
реального существования. Какие-то лирические возникали вчера мысли,
радостные, с налетом грусти. Или вообще странные. Вот отмечал в мыслях, что
он и Скарга - разные, как лед и пламень. Именно такая стихотворная строчка
и вспоминалась. Да, "лед и пламень". Возможно, именно поэтому он Скаргу и
любил. Хотя, может быть, это не любовь, а желание гармонии, равновесия,
живого огня рядом. Скарга не рассудителен, или, вернее, не склонен к долгим
размышлениям. Он одарен умом, но его планы и осторожность всегда
тактические. Он пленник своих эмоций. У него же, Антона, этого недостатка
нет. Бог уберег. Ему всегда было скучно решать тактические задачи. У Скарги
же отсутствовало стратегическое мышление. Когда Скаргу забрали, он остро
ощутил нехватку его энергии в организации. Скарга попался крайне нелепо.
Его никогда не схватили бы там, где он ожидал удара. Он не попался при
рискованной экспроприации, и оказался в руках полиции по случайности. Вчера
он никак не ожидал засады, и получается, что под удар подставил его он,
Антон. Еще вспомнилась Антону такая его мысль из прошедшего дня, связанная
со Скаргой. Когда он передавал с Белым поручение Сержу подготовить документ
для Скарги, у него внезапно возникло желание: хорошо бы им эмигрировать
вместе. Желание родилось из неохоты расставаться со Скаргой. Была
бесспорная слабина в таком желании: в тюрьму харьковскую вместе со Скаргой
не хотелось. Сострадал, жалел, но вот лежать рядом в камере на одних нарах
никак не желал. Ничего для этого не предпринимал и не было даже такого
варианта в воображении: вот вместе с другом в тюрьме, в одном блоке, вместе
на прогулке. Конечно, это был бы просто безумный поступок - ринуться в
тюрьму следом за товарищем собственной романтической волей. Эмигрировать
вместе - разумный поступок, в тюрьму - идиотство. Но Скарга был способен на
такое безумство, хотя временами проявлял и чрезвычайную трезвость. А с
другой стороны, что бесчестного в мечте провинциального революционера
побывать за границей, в Париже, потолкаться в парижской толпе,
познакомиться с простыми парижанами, с рабочими, с их опытом революционной
борьбы? Сколько поколений эмигрантов оставило свои следы на мостовых Парижа
и Женевы? Хотя, разумеется, такая поездка, становится возможной только
через побег из ссылки и тем более из тюрьмы. Да, конечно, он завидовал
Скарге. Завидовал, собственно, не тому, что тот скоро окажется на берегу
Женевского озера или возле Нотр-Дам. Скорее, зависть относилась к его удаче
и мужеству - навряд ли сам он сумел бы сбежать из тюрьмы. Оперативных
качеств у него мало, тут он крепко обижен природой. Возможно, чтобы они
появились, надо было побывать на войне, как Скарга. Он может лучше
продумать операцию, но тот несравнимо лучше исполнит. Скарга исполнит, а
он, если начнет исполнять, то погубит свой же замысел. Ясно, что при таких
свойствах натуры уходить в эмиграцию разумнее, чем идти в тюрьму. А сейчас
у Скарги один финал: или смерть в больнице, или расстрел на тюремном плацу.
И спасти его невозможно.
Последний кабинет в конце коридора принадлежал статистикам. Антон
приоткрыл дверь, заглянул в комнату, тесно заставленную столами и шкафами,
и почувствовал себя счастливым, увидев Стаха и обменявшись с ним взглядами.
В надежности Стаха он не сомневался, но основой визита было то, что Стах
ничего не знал о встрече на Золотой Горке и не подпадал под подозрение.
Вчера ему отводилась роль проводника. План был таков. В половине
одиннадцатого Скарга должен был приехать на Кальварию*, отсюда Стах вел его
до Кунцевщины**, где передавал своему брату, который немедленно же уводил
Скаргу лесными тропами в Тарасово***. Тут Скарга отсыпался, а наутро
надежный извозчик вез его в Сморгонь, где Скарга садился в поезд и ехал до
Новой Вильни. Здесь Скаргу встречали и последние несколько километров до
Вильни он ехал пролеткой, поскольку виленский вокзал так же нашпигован
филерами, как и минский. Но этот четкий план подорван изменой, Скарге
никогда не видать Парижа, Стаху не вести его полевыми стежками в надежный
дом, и вместо этой несложной задачи ему придется рисковать в качестве
почтового курьера. Пройти весь маршрут, назначенный для Скарги, но с
деньгами.
______________
* Кальвария - католическое кладбище на окраине Минска.
** Кунцевщина - деревня в трех верстах от Кальварии.
*** Тарасово - местечко в десяти верстах от Минска.
Из привычки сторожиться Антон поднялся на второй этаж и обошел его по
кольцевому коридору с таким же сводчатым потолком, как и внизу, но
застланном дорожками и лучше освещенным через дворовые окна. Когда он
вернулся на лестничную площадку, там, раскуривая папироску, ожидал его
Стах.
- Что, вчера что-то не вышло? - спросил он с простодушной улыбкой. - Я
полчаса ожидал.
Антона удивило, что в статистическом комитете не слышали о
перестрелке.
- Хочу предложить рискованное дело, - сказал Антон. - Очень
рискованное, - подчеркнул он.
В глазах Стаха засветилась радость, слово "риск" его не пугало, но
только потому, подумал Антон, что он еще никогда сильно не рисковал, в
рискованные операции его не принимали. Вероятно по той уважительной
причине, что родился флегматиком. Холеричных боевиков раздражала его
неторопливость. Стах был высокого роста и очень силен, но как-то в уличной
драке двое тщедушных пьяниц за минуту разбили ему нос и губы, а когда
наконец он разозлился и сжал свои пудовые кулаки, они уже стояли на другой
стороне улицы. Он поленился их догонять. Возможно флегмой бог уравновесил
его силу и уберег от неумышленного душегубства. Он любил обстоятельность,
хотя это ценимое всеми достоинство могло прикрывать врожденную лень.
Однако, думал Антон, обстоятельный лентяй все исполнит по плану. Он не
сделает лишнего, а сделать меньше ему не позволит совесть. И рассчитывая на
это, Антон стал излагать свой план, предварив его необходимой информацией о
Скарге, измене и необходимости строгого соблюдения тайны...
Когда Антон вышел на площадь, его слегка тревожила совесть, и он
успокаивал себя рассуждением, что все рискуют, даже доносчик рискует
жизнью, тем более честные партийцы обязаны рисковать, заступая на место
раненого товарища, и обстоятельства не позволяют длительных поисков
надежного и опытного человека. Да и что может выступать гарантом
надежности? И как накопится опыт без деятельности? Конечно, надо,
увериться, что Стах начнет точно исполнять инструкции. А далее - придется
полагаться на удачу.
Антон поглядел на часы городской ратуши, близилось к двум. До четырех
время было свободное, и он пошел в кафе Венкжецкого, рассудив, что если за
ним есть слежка, то пусть агенты и остаются при нем, к тому же в
послеполуденные часы в кафе преобладают дамы и на их жизнерадостном фоне
жуликоватые филеры намного приметнее, чем в уличной толпе.
Действительно, у Венкжецкого был дамский час. Хозяин ходил меж
столиков и любезничал с барышнями и матронами. Его болезненная жена редко
спускалась с второго этажа, и днем он брал некоторый реванш за скуку
семейного уединения. Антона он едва ли разглядел, вдохновленный тем птичьим
щебетом, который заполнял его кафе, словно лес в солнечное утро.
Антон сел за свободный столик у окна, скоро ему принесли кофе и
солидный кусок чудесно испеченного и пропитанного коньяком "наполеона", а
еще через десять минут, когда он заканчивал свой обед, в зал вошел рослый
мужчина в заурядном костюме, но с отличной выправкой и для вежливости
сказав "Разрешите?", уселся напротив Антона.
- Добрый день, Валентин Станиславович, - сказал он приветливо. - А я
вас уже три часа разыскиваю.
- Простите, однако не имею чести... - ответил Антон, понимая с
холодком на сердце, что его неожиданный собеседник не мог быть никем иным,
как жандармом.
- Да, это правда, - согласился незнакомец. - Я приехал из Смоленска.
Вместе с одним товарищем. "Скарга", так зовут этого человека среди друзей.
Его настоящая фамилия Булевич. Мне говорили, что раньше вас часто видели
вместе. Булевич Кирилл, - тут смолянин уставился на Антона, ожидая ответа.
- Как же, знаю, - отозвался Антон. - Но я слышал, что он попал в
тюрьму...
- Совершенно верно, попал. За листовки партии
социалистов-революционеров. Но вот беда - бежал из тюрьмы, и вчера при
попытке задержания получил тяжелое ранение. Я был у него в больнице. Только
что...
- И как он?
- Увы, ничего хорошего. Впридачу, список известных подвигов этого
Скарги вчера же пополнился еще одним деянием - убийством тюремного
надзирателя. На полу в квартире несчастного обнаружена гильза, а в сердце -
пуля, выпущенная из пистолета, которым Скарга пользовался в перестрелке.
Городовые заметили и вас в это время, в начале десятого. То есть не возле
костела, а на улице.
- Да, проходил мимо, - кивнул Антон.
- Мало того, этот беглый Булевич вчера же казнил жандармского
ротмистра. Тоже на квартире. Живинский фамилия покойного...
- Насколько я знаю Кирилла, - сказал Антон, - он никогда не был
несправедлив, тем более далек от уголовщины...
- Возможно, Валентин Станиславович, - неопределенно сказал смолянин. -
Да, - спохватился он. - Звать меня Валерий Иванович, но тут у вас в Минске
я нахожусь под кличкой Клим. Так Скарга ко мне обращался... Я к нему -
Скарга, он ко мне - Клим. Из соображений конспирации. И ни он, ни я ни разу
не оговорились.
- Вы что же, бежали с ним вместе, - улыбнулся Антон.
- Ехали вместе из Смоленска в Минск. В одном купе, - не поддержал
шутку Клим. - Но никак не ожидал - что начнет стрелять. Ведь беда в том,
что казнь без судебного приговора считается умышленным убийством. Как-то
даже не верится, что его могла уполномочить на теракты местная организация.
Как вы думаете?
- Чего не знаю, того не знаю, - ответил Антон.
- Так я и думал, - вздохнул Клим. - Самодеятельность. Но не в том
дело. Изменить его судьбу не в моих силах и пока что не в ваших. У меня к
вам не служебное, а сугубо личное предложение. Я просто вынужден обратиться
к вам как к приятелю Булевича. Беседа наша, повторяю, носит личный
характер. Сами видите, в окружении прекрасных дам...
- Поэтому мы и говорим вполголоса, - сказал Антон. - Но начнем наш
тет-а-тет, мне стало любопытно.
- Мне придется сделать введение, - сказал Клим, - чтобы не возникало
путаницы. По долгу службы, а я - жандармский ротмистр, и по воспитанию я
невысоко ценю так называемых революционеров. Можно сказать, что они мне не
нравятся. Есть несколько осно...
