Чингиз Торекулович Айтматов. Джамиля
страница №2
...о-то.И, кажется, все - те, что шли следом по трапу, и те, что стояли внизу,
- поняли: не бросит он мешок, если только сам не свалится вместе с ним.
Наступила мертвая тишина. За стеной, снаружи, отрывисто свистнул паровоз.
А Данияр, покачиваясь, как оглушенный, шел вверх под раскаленной
железной крышей, прогибая доски трапа. Через каждые два шага он
приостанавливался, теряя равновесие, и, снова собрав силы, шел дальше. Те,
что шли сзади, старались подладиться к нему и тоже приостанавливались. Это
выматывало людей, они выбивались из сил, но никто не возмутился, никто не
обругал его. Будто связанные невидимой веревкой, люди шли со своей ношей,
как по опасной, скользкой тропе, где жизнь одного зависит от жизни другого.
В их согласном безмолвии и однообразном покачивании был единый тяжелый
ритм. Шаг, еще шаг за Данияром и еще шаг. С каким состраданием и мольбой,
стиснув зубы, смотрела на него солдатка, что шла за ним следом! У нее у
самой заплетались ноги, но она молилась о нем.
Уже осталось немного, скоро кончится наклонная часть трапа. Но Данияр
опять зашатался, раненая нога уже не подчинялась ему. Он того гляди
сорвется, если не выпустит мешок.
- Беги! Поддержи сзади! - крикнула мне Джамиля, а сама растерянно
протянула руки, будто могла этим помочь Данияру.
Я бросился вверх по трапу. Протискиваясь между людьми и мешками, я
добежал до Данияра. Он глянул на меня из-под локтя. На потемневшем мокром
лбу его вздулись жилы, налитые кровью глаза обожгли меня гневом. Я хотел
поддержать мешок.
- Уйди! - грозно прохрипел Данияр и двинулся вперед.
Когда Данияр, тяжело дыша и прихрамывая, сошел вниз, руки у него
висели как плети. Все молча расступились перед ним, а приемщик не выдержал
и закричал:
- Ты что, парень, сдурел? Разве я не человек, разве я не разрешил бы
тебе высыпать внизу? Зачем ты таскаешь такие мешки?
- Это мое дело, - негромко ответил Данияр.
Он сплюнул в сторону и пошел к бричке. А мы не смели поднять глаза.
Стыдно было, и зло брало, что Данияр так близко к сердцу принял нашу
дурацкую шутку.
Всю ночь мы ехали молча. Для Данияра это было естественно. Поэтому мы
не могли понять, обижен он на нас или уже забыл обо всем. Но нам было
тяжело, совесть мучила.
Утром, когда мы грузились на току, Джамиля взяла этот злополучный
мешок, наступила ногой на край и разодрала его с треском.
- На свою дерюгу! - Она швырнула мешок к ногам удивленной весовщицы. -
И скажи бригадиру, чтоб второй раз не подсовывал таких!
- Да ты что? Что с тобой?
- А ничего!
Весь следующий день Данияр ничем не проявлял своей обиды, держался
ровно и молчаливо, только прихрамывал больше обычного, особенно когда носил
мешки. Видно, крепко разбередил вчера рану. И это все время напоминало нам
о нашей вине перед ним. А все-таки, если бы он засмеялся или пошутил, стало
бы легче - на том и забылась бы наша размолвка.
Джамиля тоже старалась делать вид, что ничего особенного не произошло.
Гордая, она хоть и смеялась, но я видел, что весь день ей было не по себе.
Мы поздно возвращались со станции. Данияр ехал впереди. А ночь
выдалась великолепная. Кто не знает августовских ночей с их далекими и в то
же время близкими, необыкновенно яркими звездами! Каждая звездочка на виду.
Вон одна из них, будто заиндевевшая по краям, вся в мерцании ледяных
лучиков, с наивным удивлением смотрит на землю с темного неба. Мы ехали по
ущелью, и я долго глядел на нее. Лошади в охотку рысили к дому, под
колесами поскрипывала щебенка. Ветер доносил из степи горькую пыльцу
цветущей полыни, едва уловимый аромат остывающего спелого жита, и все это,
смешиваясь с запахом дегтя и потной конской сбруи, слегка кружило голову.
С одной стороны над дорогой нависли поросшие шиповником затененные
скалы, а с другой - далеко внизу в зарослях тальника и диких топольков
бурунилась неугомонная Куркуреу. Изредка где-то позади со сквозным грохотом
пролетали через мост поезда и, удаляясь, долго уносили за собой перестук
колес.
Хорошо было ехать по прохладе, смотреть на колышущиеся спины лошадей,
слушать августовскую ночь, вдыхать ее запахи. Джамиля ехала впереди меня.
Бросив вожжи, она смотрела по сторонам и что-то тихонько напевала. Я
понимал - ее тяготило наше молчание. В такую ночь невозможно молчать, в
такую ночь хочется петь!
И она запела. Запела, быть может, еще и потому, что хотела как-то
вернуть прежнюю непосредственность в наших отношениях с Данияром, хотела
отогнать чувство своей вины перед ним. Голос у нее был звонкий, задорный, и
пела она обыкновенные аильные песенки вроде: "Шелковым платочком помашу
тебе" или "В дальней дороге милый мой". Знала она много песенок и пела их
просто и задушевно, так что слушать ее было приятно. Но вдруг она оборвала
песню и крикнула Данияру:
- Эй ты, Данияр, спел бы хоть что-нибудь! Джигит ты или кто?
- Пой, Джамиля, пой! - смущенно отозвался Данияр, попридержав лошадей.
- Я слушаю тебя, оба уха навострил!
- А ты думаешь, у нас, что ли, ушей нет! Подумаешь, не хочешь - не
надо! - И Джамиля снова запела.
Кто знает, зачем она просила его петь! Может, просто так, а может,
хотела вызвать его на разговор. Скорее всего ей хотелось поговорить с ним,
потому что спустя немного времени она снова крикнула:
- А скажи, Данияр, ты любил когда-нибудь? - и засмеялась.
Данияр ничего не ответил. Джамиля тоже умолкла.
"Нашла кого просить петь!" - усмехнулся я.
У речушки, пересекавшей дорогу, лошади, цокая подковами по мокрым
серебристым камням, замедлили ход. Когда мы миновали брод, Данияр
подстегнул коней и неожиданно запел скованным, прыгающим на выбоинах
голосом:
Горы мои, сине белые горы,
Земля моих дедов, моих отцов!
Он вдруг запнулся, закашлялся, но уже следующие две строчки вывел
глубоким, грудным голосом, правда чуть с хрипотцой:
Горы мои, сине-белые горы,
Колыбель моя...
Тут он снова осекся, будто испугался чего-то, и замолчал.
Я живо представил себе, как он смутился. Но даже в этом робком,
прерывистом пении было что-то необыкновенно взволнованное, и голос, должно
быть, у него был хороший, просто не верилось, что это Данияр.
- Ты смотри! - не удержался я.
А Джамиля даже воскликнула:
- Где же ты был раньше? А ну пой, пой как следует!
Впереди обозначился просвет - выход из ущелья в долину. Оттуда подул
ветерок. Данияр снова запел. Начал он так же робко, неуверенно, но
постепенно голос его набрал силу, заполнил собой ущелье, отозвался эхом в
далеких скалах.
Больше всего меня поразило, какой страстью, каким горением была
насыщена сама мелодия. Я не знал, как это назвать, да и сейчас не знаю,
вернее, не могу определить - только ли это голос или еще что-то более
важное, что исходит из самой души человека, что-то такое, что способно
вызвать у другого такое же волнение, способно оживить самые сокровенные
думы.
Если бы я только мог хоть в какой-то мере воспроизвести песню Данияра!
В ней почти не было слов, без слов раскрывала она большую человеческую
душу. Ни до этого, ни после - никогда я не слышал такой песни: она не
походила ни на киргизские, ни на казахские напевы, но в ней было и то и
другое. Музыка Данияра вобрала в себя все самые лучшие мелодии двух родных
народов и по-своему сплела их в единую неповторимую песню. Это была песня
гор и степей, то звонко взлетающая, как горы киргизские, то раздольно
стелющаяся, как степь казахская.
Я слушал и диву давался: "Так вот он, оказывается, какой, Данияр! Кто
бы мог подумать!"
Мы уже ехали степью по мягкой, наезженной дороге, и напев Данияра
теперь разворачивался вширь, новые и новые мелодии с удивительной гибкостью
сменяли одна другую. Неужели он так богат? Что с ним произошло? Словно он
только и ждал своего дня, своего часа!
И мне вдруг стали понятны его странности, которые вызывали у людей и
недоумение и насмешки, - его мечтательность, любовь к одиночеству, его
молчаливость. Я понял теперь, почему он просиживал целые вечера на
караульной сопке и почему оставался один на ночь у реки, почему он
постоянно прислушивался к неуловимым для других звукам и почему иногда
вдруг загорались у него глаза и взлетали обычно настороженные брови. Это
был человек, глубоко влюбленный. И влюблен он был, почувствовал я, не
просто в другого человека; это была какая-то другая, огромная любовь - к
жизни, к земле. Да, он хранил эту любовь в себе, в своей музыке, он жил ею.
Равнодушный человек не мог бы так петь, каким бы он ни обладал голосом.
Когда, казалось, угас последний отзвук песни, ее новый трепетный порыв
словно пробудил дремлющую степь. И она благодарно слушала певца,
обласканная родным ей напевом. Широким плесом колыхались спелые сизые
хлеба, ждущие жатвы, и предутренние блики перебегали по полю. Могучая толпа
старых верб на мельнице шелестела листвой, за речкой догорали костры
полевых станов, и кто-то, как тень, бесшумно скакал по-над берегом, в
сторону аила, то исчезая в садах, то появляясь опять. Ветер доносил оттуда
запах яблок, молочно-парной медок цветущей кукурузы и теплый дух
подсыхающих кизяков.
Долго, самозабвенно пел Данияр. Притихнув, слушала его зачарованная
августовская ночь. И даже лошади давно уже перешли на мерный шаг, будто
боялись нарушить это чудо.
И вдруг на самой высокой, звенящей ноте Данияр оборвал песню и,
гикнув, погнал лошадей вскачь. Я думал, что и Джамиля устремится за ним, и
тоже приготовился, но она не шелохнулась. Как сидела, склонив голову на
плечо, так и осталась сидеть, будто все еще прислушивалась к витающим
где-то в воздухе звукам. Данияр уехал, а мы до самого аила не проронили ни
слова. Да и надо ли было говорить, ведь словами не всегда и не все
выскажешь...
С этого дня в нашей жизни, казалось, что-то изменилось. Я теперь
постоянно ждал чего-то хорошего, желанного. С утра мы грузились на току,
прибывали на станцию, и нам не терпелось побыстрее выехать отсюда, чтобы на
обратном пути слушать песни Данияра. Его голос вселился в меня, он
преследовал меня на каждом шагу: с ним по утрам я бежал через мокрый,
росистый люцерник к стреноженным лошадям, а солнце, смеясь, выкатывалось
из-за гор навстречу мне. Я слышал его голос и в мягком шелесте золотистого
дождя пшеницы, подкинутой на ветер стариками веяльщиками, и в плавном,
кружащем полете одинокого коршуна в степной выси, - во всем, что видел я и
слышал, мне чудилась музыка Данияра.
А вечером, когда мы ехали по ущелью, мне каждый раз казалось, что я
переношусь в иной мир. Я слушал Данияра, прикрыв глаза, и передо мной
вставали удивительно знакомые, родные с детства картины: то проплывало в
журавлиной выси над юртами весеннее кочевье нежных, дымчато-голубых
облаков; то проносились по гудящей земле с топотом и ржанием табуны на
летние выпасы, и молодые жеребцы с нестрижеными челками и черным диким
огнем в глазах гордо и ошалело обегали на ходу своих маток; то спокойной
лавой разворачивались по пригоркам отары овец; то срывался со скалы
водопад, ослепляя глаза белизной всклокоченной кипени; то в степи за рекой
мягко опускалось в заросли чия солнце, и одинокий далекий всадник на
огнистой кайме горизонта, казалось, скакал за ним - ему рукой подать до
солнца - и тоже тонул в зарослях и сумерках.
Широка за рекой казахская степь. Раздвинула она по обе стороны наши
горы и лежит суровая, безлюдная. Но в то памятное лето, когда грянула
война, загорелись огни по степи, затуманили ее горячей пылью табуны
строевых коней, поскакали гонцы во все стороны. И помню, как с того берега
кричал скачущий казах гортанным пастушьим голосом:
- Садись, киргизы, в седла: враг пришел! - и мчался дальше в вихрях и
волнах знойного марева.
Всех подняла на ноги степь, и в торжественно-суровом гуле двинулись с
гор и по долинам наши первые конные полки. Звенели тысячи стремян, глядели
в степь тысячи джигитов, впереди на древках колыхались красные знамена,
позади, за копытной пылью, бился о землю скорбно-величественный плач жен и
матерей: "Да поможет вам степь, да поможет вам дух нашего богатыря Манаса!"
Там, где шел на войну народ, оставались горькие тропы...
И весь этот мир земной красоты и тревог раскрывал передо мной Данияр в
своей песне. Где он этому научился, от кого он все это слышал? Я понимал,
что так мог любить свою землю только тот, кто всем сердцем тосковал по ней
долгие годы, кто выстрадал эту любовь. Когда он пел, я видел и его самого,
маленького мальчика, скитающегося по степным дорогам. Может, тогда и
родились у него в душе песни о родине? А может, тогда, когда он шагал по
огненным верстам войны?
Слушая Данияра, я хотел припасть к земле и крепко, по-сыновьи обнять
его только за то, что человек может так ее любить. Я впервые почувствовал
тогда, как проснулось во мне что-то новое, чего я еще не умел назвать, но
это было что-то неодолимое, это была потребность выразить себя, да,
выразить, не только самому видеть и ощущать мир, но и донести до других
свое видение, свои думы и ощущения, рассказать людям о красоте нашей земли
так же вдохновенно, как умел это делать Данияр. Я замирал от безотчетного
страха и радости перед чем-то неизвестным. Но я тогда еще не понимал, что
мне нужно взять в руки кисть.
Я любил рисовать с детства. Я срисовывал картинки с учебников, и
ребята говорили, что у меня получается "точь-в-точь". Учителя в школе тоже
хвалили меня, когда я приносил рисунки в нашу стенгазету. Но потом началась
война, братья ушли в армию, а я бросил школу и пошел работать в колхоз, как
и все мои сверстники. Я забыл про краски и кисти и не думал, что
когда-нибудь вспомню про них. Но песни Данияра всполошили мою душу. Я
ходил, точно во сне, и смотрел на мир изумленными глазами, будто видел все
впервые.
А как изменилась вдруг Джамиля! Словно и не было той бойкой, языкастой
хохотушки. Весенняя светлая грусть застилала ее притушенные глаза. В дороге
она постоянно о чем-то упорно думала. Смутная, мечтательная улыбка блуждала
на ее губах, она тихо радовалась чему-то хорошему, о чем знала только она
одна. Бывало, взвалит мешок на плечи, да так и стоит, охваченная непонятной
робостью, точно перед ней бурный поток и она не знает, идти ей или не идти.
Данияра она сторонилась, не смотрела ему в глаза.
Однажды на току Джамиля сказала ему с бессильной, вымученной досадой:
- Снял бы ты, что ли, свою гимнастерку. Давай постираю!
И потом, выстирав в реке гимнастерку, она разложила ее сушить, а сама
села подле и долго старательно разглаживала ее ладонями, рассматривала на
солнце проношенные плечи, покачивала головой и снова принималась
разглаживать, тихо и грустно.
Только один раз за это время Джамиля громко, заразительно смеялась, и
у нее, как прежде, сияли глаза. На ток шумной гурьбой завернули мимоходом
со скирдовки люцерны молодые женщины, девушки и джигиты - бывшие
фронтовики.
- Эй, баи, не вам одним пшеничный хлеб есть, угощайте, а не то в реку
покидаем! - И джигиты шутя выставили вилы.
- Нас вилами не запугаешь! Подружек своих найду чем угостить, а вы
сами промышляйте! - звонко отозвалась Джамиля.
- Раз так, всех вас в воду!
И тут схватились девушки и парни. С криком, визгом, смехом они толкали
друг друга в воду.
- Хватай их, тащи! - громче всех смеялась Джамиля, быстро и ловко
увертываясь от нападающих.
Но странное дело, джигиты точно и видели только одну Джамилю. Каждый
старался схватить ее, прижать к себе. Вот трое парней разом обхватили ее и
занесли над берегом.
- Целуй, а нет - бросим!
- Давай раскачивай!
Джамиля изворачивалась, хохотала, запрокинув голову, и сквозь смех
звала на помощь подруг. Но те суматошно шагали по берегу, вылавливая в реке
свои косынки. Под дружный хохот джигитов Джамиля полетела в воду. Она вышла
оттуда с растрепанными мокрыми волосами, но даже еще красивее, чем была.
Мокрое ситцевое платье прилипло к телу, облегая округлые сильные бедра,
девичью грудь, а она, ничего не замечая, смеялась, покачиваясь, и по ее
разгоряченному лицу стекали веселые ручейки.
- Целуй! - приставали джигиты.
Джамиля целовала их, но снова летела в воду и снова смеялась,
откидывая кивком головы мокрые тяжелые пряди волос.
Над затеей молодых все на току смеялись. Старики веяльщики, побросав
лопаты, вытирали слезы, морщины на их бурых лицах лучились радостью и
ожившей на миг молодостью. И я смеялся от души, забыв на этот раз о своем
ревностном долге оберегать Джамилю от джигитов.
Не смеялся один Данияр. Я случайно заметил его и умолк. Он одиноко
стоял на краю гумна, широко расставив ноги. Мне показалось, что он сорвется
сейчас, побежит и выхватит Джамилю из рук джигитов. Он смотрел на нее, не
отрываясь, грустным, восхищенным взглядом, в котором сквозила и радость и
боль. Да, и счастье и горе его были в красоте Джамили. Когда джигиты
прижимали ее к себе, заставляя целовать каждого, он опускал голову, делал
движение, чтобы уйти, но не уходил.
Между тем и Джамиля заметила его. Она сразу оборвала смех и
потупилась.
- Побаловались и хватит! - неожиданно осадила она разошедшихся
джигитов.
Кто-то еще попытался обнять ее.
- Отстань! - Джамиля отпихнула парня, вскинула голову, мельком бросила
виноватый взгляд в сторону Данияра и побежала в кусты выжимать платье.
Мне не все еще было ясно в их отношениях, да я, признаться, и боялся
думать об этом. Но почему-то мне было не по себе, когда я замечал, что
Джамиля становится грустной оттого, что сама же сторонится Данияра. Лучше
бы уж она по-прежнему смеялась и подшучивала над ним. Но в то же время меня
охватывала необъяснимая радость за них, когда мы возвращались по ночам в
аил и слушали пение Данияра.
По ущелью Джамиля ехала на бричке, а в степи слезала и шла пешком. Я
тоже шел пешком, так лучше - идти по дороге и слушать. Сперва мы шли каждый
около своей брички, но шаг за шагом, сами не замечая того, все ближе и
ближе подходили к Данияру. Какая-то неведомая сила влекла нас к нему,
хотелось разглядеть в темноте выражение его лица и глаз - неужели это он
поет, нелюдимый, угрюмый Данияр!
И каждый раз я замечал, как Джамиля, потрясенная и растроганная,
медленно тянула к нему руку, но он не видел этого, он смотрел куда-то
вверх, далеко, подперев затылок ладонью, и покачивался из стороны в
сторону, а рука Джамили безвольно опускалась на грядку брички. Тут она
вздрагивала, резко отдергивала руку и останавливалась. Она стояла посреди
дороги понурая, ошеломленная, долго-долго смотрела ему вслед, потом снова
шла.
Порой мне казалось, что мы с Джамилей встревожены каким-то одним,
одинаково непонятным чувством. Может быть, это чувство было давно запрятано
в наших душах, а теперь пришел его день.
В работе Джамиля еще забывалась, но в те редкие минуты нашего отдыха,
когда мы задерживались на току, она не находила себе места. Она слонялась
возле веяльщиков, бралась им помогать, высоко и сильно вскидывала на ветер
несколько лопат пшеницы, потом вдруг бросала лопату и уходила прочь к
скирдам соломы. Здесь она садилась в холодке и, точно боясь одиночества,
звала меня:
- Иди сюда, кичине бала, посидим!
Я всегда ждал, что она скажет мне что-то важное, объяснит, что
тревожит ее. Но она ничего не говорила. Молча клала она мою голову к себе
на колени, глядя куда-то вдаль, ерошила мои колючие волосы и нежно гладила
меня по лицу дрожащими горячими пальцами. Я смотрел на нее снизу вверх, на
это лицо, полное смутной тревоги и тоски, и, казалось, узнавал в ней себя.
Ее тоже что-то томило, что-то копилось и созревало в ее душе, требуя
выхода. И она страшилась этого. Она мучительно хотела и в то же время
мучительно не хотела признаться себе, что влюблена, так же как и я желал и
не желал, чтобы она любила Данияра. Ведь в конце-то концов она невестка
моих родителей, она жена моего брата.
Но такие мысли лишь на мгновение пронизывали меня. Я гнал их прочь.
Для меня тогда истинным наслаждением было видеть по-детски приоткрытые,
чуткие губы, видеть ее глаза, затуманенные слезами. Как хороша, как красива
она была, каким светлым одухотворением и страстью дышало ее лицо! Тогда я
только видел все это, но не все понимал. Да и теперь я часто задаю себе
вопрос: может быть, любовь - это такое же вдохновение, как вдохновение
художника, поэта? Глядя на Джамилю, мне хотелось убежать в степь и криком
кричать, вопрошая землю и небо, что же мне делать, как мне побороть в себе
эту непонятную тревогу и эту непонятную радость. И однажды я, кажется,
нашел ответ.
Мы, как обычно, ехали со станции. Уже спускалась ночь, кучками роились
звезды в небе, степь клонило ко сну, и только песня Данияра, нарушая
тишину, звенела и угасала в мягкой темной дали. Мы с Джамилей шли за ним.
Но что случилось в этот раз с Данияром - в его напеве было столько
нежной, проникновенной тоски и одиночества, что слезы к горлу подкатывали
от сочувствия и сострадания к нему.
Джамиля шла, склонив голову, и крепко держалась за грядку брички. И
когда голос Данияра начал снова набирать высоту, Джамиля вскинула голову,
прыгнула на ходу в бричку и села рядом с ним. Она сидела окаменевшая,
сложив на груди руки. Я шел рядом, забегая чуть вперед, и смотрел на них
сбоку. Данияр пел, казалось не замечая возле себя Джамили. Я увидел, как ее
руки расслабленно опустились и она, прильнув к Данияру, легонько прислонила
голову к его плечу. Лишь на мгновение, как перебой подстегнутого иноходца,
дрогнул его голос и зазвучал с новой силой. Он пел о любви!
Я был потрясен. Степь будто расцвела, всколыхнулась, раздвинула тьму,
и я увидал в этой широкой степи двух влюбленных. А они и не замечали меня,
словно меня и не было здесь. Я шел и смотрел, как они, позабыв обо всем на
свете, вместе покачивались в такт песне. И я не узнавал их. Это был все тот
же Данияр, в своей расстегнутой, потрепанной солдатской гимнастерке, но
глаза его, казалось, горели в темноте. Это была моя Джамиля, прильнувшая к
нему, такая тихая и робкая, с поблескивающими на ресницах слезами. Это были
новые, невиданно счастливые люди. Разве это не было счастьем? Ведь всю свою
огромную любовь к родной земле, которая рождала в нем эту вдохновенную
музыку, Данияр целиком отдал ей, он пел для нее, он пел о ней.
Мной опять овладело то самое непонятное волнение, которое всегда
приходило с песнями Данияра. И вдруг мне стало ясно, чего я хочу. Я хочу
нарисовать их.
Я испугался собственных мыслей. Но желание было сильнее страха. Я
нарисую их такими вот, счастливыми! Да, вот такими, какие они сейчас! Но
смогу ли я? Дух захватывало от страха и радости. Я шел в сладко-пьяном
забытьи. Я тоже был счастлив, потому что не знал еще, сколько трудностей
доставит мне в будущем это дерзкое желание. Я говорил себе, что надо видеть
землю так, как видит ее Данияр, я красками расскажу песню Данияра, у меня
тоже будут горы, степь, люди, травы, облака, реки. Я даже подумал тогда: "А
где же я возьму краски? В школе не дадут - им самим нужны!" Будто все дело
только и заключалось в этом.
Песня Данияра неожиданно оборвалась. Это Джамиля порывисто обняла его,
но тут же отпрянула, замерла на мгновение, рванулась в сторону и спрыгнула
с брички. Данияр нерешительно потянул вожжи, лошади остановились. Джамиля
стояла на дороге, повернувшись к нему спиной, потом резко вскинула голову,
глянула на него вполоборота и, едва сдерживая слезы, проговорила:
- Ну что ты смотришь? - И, помолчав, сурово добавила: - Не смотри на
меня, езжай! - И пошла к своей бричке. - А ты чего уставился? - накинулась
она на меня. - Садись, бери свои вожжи! Эх, горе мне с вами!
"И что это она вдруг?" - недоумевал я, погоняя лошадей. А
догадаться-то ничего не стоило; нелегко ей было, ведь у нее законный муж,
живой, где-то в саратовском госпитале. Но мне решительно не хотелось ни о
чем думать. Я сердился на нее и на себя и, быть может, возненавидел бы
Джамилю, если бы знал, что Данияр больше не будет петь, что мне уже никогда
не доведется услышать его голос.
Смертельная усталость ломила тело, хотелось быстрее добраться до места
и повалиться на солому. Колыхались в темноте спины рысивших лошадей,
невыносимо тряслась бричка, вожжи выскальзывали из рук.
На току я кое-как стянул хомуты, бросил их под бричку и, добравшись до
соломы, упал. Данияр в этот раз сам отогнал лошадей пастись.
Но утром я проснулся с ощущением радости в душе. Я буду рисовать
Джамилю и Данияра. Я зажмурил глаза и очень точно представил себе Данияра и
Джамилю такими, какими я их изображу. Казалось, бери кисть и краски и
рисуй.
Я побежал к реке, умылся и бросился к стреноженным лошадям. Мокрая
холодная люцерна сочно стегала по босым ногам, щипало потрескавшиеся, в
цыпках ступни, но мне было хорошо. Я бежал и отмечал на ходу, что делалось
вокруг. Солнце тянулось из-за гор, а к солнцу тянулся подсолнух, что
случайно вырос над арыком. Жадно обступили его белоголовые горчаки, но он
не сдавался, ловил, перехватывал у них своими желтыми язычками утренние
лучи, поил тугую, плотную корзинку семян. А вот развороченный колесами
переезд через арык, вода сочится по колеям. А вот сиреневый островок
вымахавшей по пояс пахучей мяты. Я бегу по родимой земле, над моей головой
носятся наперегонки ласточки. Эх, были бы краски, чтобы нарисовать и
утреннее солнце, бело-синие горы, и росистую люцерну, и этот
подсолнух-дичок, что вырос у арыка.
Когда я вернулся на ток, мое радужное настроение сразу омрачилось. Я
увидел хмурую, осунувшуюся Джамилю. Она, наверно, не спала в эту ночь,
темные тени залегли у нее под глазами. Мне она не улыбнулась и не
заговорила со мной. Но когда появился бригадир Орозмат, Джамиля подошла к
нему и, не поздоровавшись, сказала:
- Забирайте свою бричку! Посылайте, куда угодно, а на станцию ездить
не буду!
- Ты чего это, Джамалтай, овод тебя укусил, что ли? - добродушно
удивился Орозмат.
- Овод у телят под хвостом! А меня не допытывайте! Сказала - не хочу,
и все тут!
Улыбка исчезла с лица Орозмата.
- Хочешь не хочешь, а возить зерно будешь! - Он стукнул костылем о
землю. - Если обидел кто, скажи - костыль на его шее обломаю! А нет - не
дури: хлеб солдатский возишь, у самой муж там! - И, круто повернувшись, он
запрыгал на своем костыле.
Джамиля смутилась, зарделась вся и, глянув в сторону Данияра, тихонько
вздохнула. Данияр стоял чуть поодаль, спиной к ней, и рывками стягивал
супонь на хомуте. Он слышал весь разговор. Джамиля постояла еще немного,
теребя в руке кнут, потом отчаянно махнула рукой и пошла к своей бричке.
В этот день мы вернулись раньше обычного. Данияр всю дорогу гнал
лошадей. Джамиля была мрачна и молчалива. А мне не верилось, что передо
мной лежит выжженная, почерневшая степь. Ведь вчера она была совсем не
такая. Будто в сказке я слышал о ней, и из головы не выходила перевернувшая
мое сознание картина счастья. Казалось, я схватил какой-то самый яркий
кусок жизни. Я представлял его себе во всех деталях, и только это волновало
меня. И не успокоился я до тех пор, пока не выкрал у весовщицы плотный лист
белой бумаги. Я забежал за скирды с колотящимся в груди сердцем и положил
его на деревянную, гладко обструганную лопату, которую по пути стащил у
веяльщиков.
- Благослови, аллах! - прошептал я, как когда-то отец, впервые сажая
меня на коня, и тронул карандашом бумагу. Это были первые неумелые штрихи.
Но когда на листе обозначились черты Данияра, я забыл обо всем! Мне уже
казалось, что на бумагу легла та августовская ночная степь, мне казалось,
что я слышу песню Данияра и вижу его самого, с запрокинутой головой и
обнаженной грудью, и вижу Джамилю, прильнувшую к его плечу. Это был мой
первый самостоятельный рисунок: вот бричка, а вот они оба, вот вожжи,
брошенные на передок, спины лошадей колышутся в темноте, а дальше степь,
далекие звезды.
Я рисовал с таким упоением, что не замечал ничего вокруг, и очнулся,
когда надо мной раздался чей-то голос:
- Ты что, оглох, что ли?
Это была Джамиля. Я растерялся, покраснел и не успел спрятать рисунок.
- Брички давно нагружены, целый час кричим не докричимся! Ты что тут
делаешь?.. А это что? - спросила она и взяла рисунок. - Гм! - Джамиля
сердито вздернула плечи.
Я готов был провалиться сквозь землю. Джамиля долго-долго
рассматривала рисунок, потом подняла на меня опечаленные, повлажневшие
глаза и тихо сказала:
- Отдай мне это, кичине бала... Я спрячу на память... - И, сложив лист
вдвое, она сунула его за пазуху...
Мы уже выехали на дорогу, а я никак не мог прийти в себя. Как во сне
все это произошло. Не верилось, что я нарисовал нечто похожее на то, что
видел. Но где-то в глубине души уже поднималось наивное ликование, даже
гордость, и мечты - одна другой дерзновеннее, одна другой заманчивее -
кружили мне голову. Я уже хотел написать множество разных картин, но не
карандашом, а красками. И я не обращал внимания на то, что мы ехали очень
быстро. Это Данияр так гнал лошадей. Джамиля не отставала. Она глядела по
сторонам, порой чему-то улыбалась - трогательно и виновато. И я улыбался:
значит, она уже не сердится на нас с Данияром и если попросит, то Данияр
споет сегодня...
На станцию мы приехали в этот раз намного раньше обычного, зато лошади
были взмылены. Данияр с ходу начал таскать мешки. Куда он спешил и что с
ним творилось, трудно было понять. Когда мимо проходили поезда, он
останавливался и провожал их долгим, задумчивым взглядом. Джамиля тоже
смотрела туда, куда и он, словно пыталась понять, что у него на уме.
- Подойди-ка сюда, подкова болтается, помоги оторвать, - позвала она
Данияра.
Когда Данияр сорвал подкову с копыта, зажатого между колен, и
распрямился, Джамиля негромко заговорила, глядя ему в глаза:
- Ты что - или не понимаешь?.. Или на свете только я одна?..
Данияр молча отвел глаза.
- Думаешь, мне легко? - вздохнула Джамиля.
Брови Данияра взлетели, он посмотрел на нее с любовью и грустью и
что-то сказал, но так тихо, что я не расслышал, а потом быстро зашагал к
своей бричке, даже довольный чем-то. Он шел и поглаживал подкову. Я глядел
на него и недоумевал: чем могли утешить его слова Джамили? Какое уж тут
утешение, если человек говорит с тяжелым вздохом: "Думаешь, мне легко?.."
Мы уже кончили разгрузку и собирались уезжать, когда во двор зашел
раненый солдат, худой, в помятой шинели, с вещевым мешком за плечами. За
несколько минут до этого на станции остановился поезд. Солдат огляделся по
сторонам и крикнул:
- Кто тут из аила Куркуреу?
- Я из Куркуреу! - ответил я, раздумывая, кто бы это мог быть.
- А ты чей будешь, браток? - Солдат направился было ко мне, но тут он
увидел Джамилю и удивленно и радостно заулыбался.
- Керим, это ты? - воскликнула Джамиля.
- Ой, Джамиля, сестрица! - Солдат бросился к ней и сжал обеими руками
ее ладонь.
Оказывается, это был земляк Джамили.
- Вот кстати-то! Как знал, завернул сюда! - возбужденно говорил он. -
Ведь я только от Садыка, вместе лежали в госпитале, бог даст, и он через
месяц-другой вернется. Когда прощались, сказал ему: напиши письмо жене,
свезу... Вот оно, получай, в целости и сохранности. - И Керим протянул
Джамиле треугольник.
Джамиля схватила письмо, вспыхнула, потом побелела и осторожно
покосилась на Данияра. Он одиноко стоял возле брички, как тогда на гумне,
широко расставив ноги, и глазами, полными отчаяния, смотрел на Джамилю.
Тут со всех сторон сбежались люди, сразу нашлись у солдата и знакомые,
и родные, посыпались расспросы. А Джамиля не успела даже поблагодарить за
письмо, как мимо нее прогрохотала данияровская бричка, вырвалась со двора
и, подпрыгивая на выбоинах, запылила по дороге.
- Очумел он, что ли! - закричали ему вслед.
Солдата уже куда-то увели, а мы с Джамилей все еще стояли посреди
двора и смотрели на удаляющиеся клубы пыли.
- Поедем, джене, - сказал я.
- Езжай, оставь меня одну! - с горечью ответила она.
Так, первый раз за все время, мы ехали порознь. Горячая духота
обжигала высохшие губы. Потрескавшаяся, выжженная земля, раскаленная за
день добела, казалось, сейчас остывала, покрываясь соленой сединой. И в
таком же соленом белесом мареве колыхалось на закате зыбкое, бесформенное
солнце. Там, над смутным горизонтом, собирались оранжево-красные буревые
тучки. Порывами налетал суховей, белой накипью оседая на конских мордах, и,
тяжело откидывая гривы, уносился прочь, вороша по пригоркам метелки полыни.
"К дождю, что ли?" - думал я.
Каким бесприютным почувствовал я себя, какая тревога охватила меня! Я
подстегивал лошадей, норовивших все время перейти на шаг. Тревожно
пробежали куда-то в балку длинноногие, сухопарые дрофы. На дорогу выносило
пожухлые листья пустынных лопухов - таких у нас нет, их принесло откуда-то
с казахской стороны. Закатилось солнце. Вокруг ни души. Только истомившаяся
за день степь.
Когда я приехал на ток, было уже темно. Тишина, безветрие. Я кликнул
Данияра.
- Он ушел к реке, - ответил сторож. - Духотища-то какая, все разошлись
по домам. Без ветра на току и делать нечего!
Я отогнал лошадей пастись и решил завернуть к реке - я знал
излюбленное место Данияра над обрывом.
Он сидел, ссутулившись, склонив голову на колени, и слушал ревущую под
обрывом реку. Мне захотелось подойти, обнять его и сказать ему что-нибудь
хорошее. Но что я мог ему сказать? Я постоял немного в сторонке и вернулся.
А потом долго лежал на соломе, смотрел на темнеющее в тучах небо и думал:
"Почему так непонятна и сложна жизнь?"
Джамиля все еще не возвращалась. Куда она запропастилась? Мне не
спалось, хотя морила усталость. Далекие зарницы вспыхивали над горами, в
глубине туч.
Когда пришел Данияр, я еще не спал. Он бесцельно бродил по току, то и
дело поглядывая на дорогу. А потом повалился за скирдой на солому возле
меня. Уйдет он куда-нибудь, не останется теперь в аиле. А куда ему идти?
Одинокий, бездомный, кому он нужен? И уже сквозь сон я услышал медленное
постукивание приближающейся брички. Кажется, приехала Джамиля...
Не помню, сколько я проспал, только вдруг у самого уха зашуршали по
соломе чьи-то шаги, будто мокрое крыло легко задело меня по плечу. Я открыл
глаза. Это была Джамиля. Она пришла с реки в прохладном, отжатом платье.
Джамиля остановилась, беспокойно огляделась по сторонам и села возле
Данияра.
- Данияр, я пришла, сама пришла, - тихо сказала она.
Вокруг стояла тишина, бесшумно скользнула вниз молния.
- Ты обиделся? Очень обиделся, да?
И опять тишина, только с мягким всплеском оборвалась в реку подмытая
глыба земли.
- Разве я виновата? И ты не виноват...
Над горами вдали прогромыхал гром. Профиль Джамили осветила молния.
Она оглянулась и припала к Данияру. Плечи ее судорожно вздрагивали под
руками Данияра. Вытянувшись на соломе, она легла рядом с ним.
Запаленный ветер набежал из степи, вихрем закружил солому, ударился в
пошатнувшуюся юрту, что стояла на краю гумна, и кособоко заюлил волчком по
дороге. И снова заметались в тучах синие всполохи, с сухим треском
переломился над головой гром. Жутко и радостно стало - надвигалась гроза,
последняя летняя гроза.
- Неужели ты думал, что я променяю тебя на него? - горячо шептала
Джамиля. - Да нет же, нет! Он никогда не любил меня. Даже поклон и то в
самом конце письма приписывал. Не нужен мне он со своей запоздалой любовью,
пусть говорят что угодно! Родимый мой, одинокий, не отдам тебя никому! Я
давно любила тебя. И когда не знала - любила и ждала тебя, и ты пришел,
будто знал, что я тебя жду!
Голубые молнии одна за другой, изламываясь, вонзались под обрыв в
реку. Зашуршали по соломе косые студеные капли дождя.
- Джамилям, любимая, родная Джамалтай! - шептал Данияр, называя ее
самыми нежными казахскими и киргизскими именами. - Я ведь тоже давно люблю
тебя, я мечтал о тебе в окопах, я знал, что моя любовь на родине, это ты,
моя Джамиля!
- Повернись, дай мне поглядеть тебе в глаза!
Гроза разразилась.
Забилась, хлопая крыльями, как подбитая птица, сорванная с юрты кошма.
Бурными порывами, словно целуя землю, хлынул дождь, подстегнутый понизу
ветром. Наискось, через все небо раскатывался могучими обвалами гром.
Весенним палом тюльпанов зажигались на горах яркие вспышки зарниц. Гудел,
неистовствовал в яру ветер.
Дождь лил, а я лежал, зарывшись в солому, и чувствовал, как бьется под
рукой сердце. Я был счастлив. У меня было такое ощущение, будто я вышел
впервые после болезни посмотреть на солнце. И дождь и свет молний достигали
меня под соломой, но мне было хорошо, я засыпал, улыбаясь, и не понимал, то
ли это шептались Данияр и Джамиля, то ли это шелестел по соломе стихающий
дождь.
Теперь пойдут дожди, скоро осень. В воздухе уже настаивался
по-осеннему влажный запах полыни и намокшей соломы. А что ожидало нас
осенью? Об этом я почему-то не думал.
В ту осень, после двухлетнего перерыва, я снова пошел в школу. После
уроков я частенько ходил к реке на кручу и сидел возле прежнего гумна,
теперь заглохшего и опустевшего. Здесь я писал свои первые этюды
ученическими красками. Даже по тогдашним моим понятиям, мне не все
удавалось.
"Краски негодные! Вот были бы настоящие краски!" - говорил я себе,
хотя и не представлял, какими же они должны быть.
Лишь значительно позднее мне довелось увидеть настоящие масляные
краски в свинцовых тюбиках.
Краски красками, а все же учителя, кажется, были правы: этому надо
учиться. Но об учебе не приходилось мечтать. Где там, когда от братьев так
и не было никаких вестей, и мать ни за что не отпустила бы меня, своего
единственного сына, "джигита и кормильца двух семей", об этом я и не смел
заговорить. А осень, как назло, выдалась такая красивая, только пиши ее.
Обмелела студеная Куркуреу, обнаженные валуны на перекатах поросли
темно-зеленым и оранжевым мхом. Краснел по ранним заморозкам голый нежный
тальник, но топольки еще сберегли желтые плотные листья.
Прокопченные, омытые дождями юрты табунщиков чернели в поймище на
порыжелой отаве, и над дымовыми отверстиями вились сизые пахучие струйки.
По-осеннему голосисто ржали поджарые жеребцы - разбредались матки, и теперь
уже до самой весны нелегко их будет удержать в косяках. Скот, вернувшийся с
гор, гуртами бродил по стерне. Побуревшую сухостойкую степь вдоль и поперек
пересекли ископыченные тропы.
Вскоре задул степняк, помутилось небо, пошли холодные дожди -
предвестники снега. Как-то выдался сносный день, и я пошел к реке - уж
очень приглянулся мне на отмели огненный куст горной рябины. Сел я
неподалеку от брода, в тальнике.
Вечерело. И вдруг я увидел двух людей, которые, судя по всему, перешли
реку вброд. Это были Данияр и Джамиля. Я не мог оторвать глаз от их
суровых, тревожных лиц. С вещевым мешком за плечами, Данияр шагал
порывисто, полы распахнутой шинели хлестали по кирзовым голенищам его
стоптанных сапог. Джамиля повязалась белым полушалком, сбитым сейчас на
затылок, на ней было ее лучшее цветастое платье, в котором она любила
щеголять по базару, а поверх него - вельветовый стеганый жакет. В одной
руке она несла небольшой узелок, а другой держалась за лямку данияровского
мешка. Они о чем-то переговаривались на ходу.
Вот они пошли тропой через лог по зарослям чия, а я смотрел им вслед и
не знал, что делать. Может, окликнуть? Но язык точно присох к небу.
Последние багряные лучи скользнули по быстрой веренице пегих тучек
вдоль гор, и сразу начало темнеть. А Данияр и Джамиля, не оглядываясь,
уходили в сторону железнодорожного разъезда. Раза два еще мелькнули их
головы в зарослях чия, а потом скрылись.
- Джамиля-а-а! - закричал я что было силы.
- А-а-а-а! - бесприютно откликнулось эхо.
- Джамиля-а-а! - крикнул я еще раз и, не помня себя, бросился бежать
за ними через реку, прямо по воде.
Тучи ледяных брызг летели мне в лицо, одежда намокла, а я бежал
дальше, не разбирая пути, и вдруг со всего размаха упал на землю, обо
что-то зацепившись. Я лежал, не поднимая головы, и слезы заливали мне лицо.
Тьма будто навалилась мне на плечи.
Тонко, тоскливо посвистывали гибкие стебли чия.
- Джамиля! Джамиля! - всхлипывал я, захлебываясь слезами.
Я расставался с самыми дорогими и близкими мне людьми. И только
сейчас, лежа на земле, я вдруг понял, что любил Джамилю. Да, это была моя
первая, еще детская любовь.
Долго лежал я, уткнувшись в мокрый локоть. Я расставался не только с
Джамилей и Данияром - я расставался со своим детством.
Когда я прибрел впотьмах домой, во дворе был переполох, звенели
стремена, кто-то седлал лошадей, а пьяный Осмон, гарцуя на коне, орал во
всю глотку:
- Давно надо было гнать из аила эту приблудную собаку-полукровку!
Срам, позор всему роду! Попадись он мне, убью на месте, пусть судят - не
позволю, чтобы каждый бродяга уводил наших баб! Айда, садись, джигиты,
никуда ему не уйти, догоним на станции!
Я похолодел: куда они поскачут? Но, убедившись, что погоня пошла по
большой дороге на станцию, а не на разъезд, я незаметно прокрался в дом и
завернулся с головой в отцовскую шубу, чтобы никто не видел моих слез.
Сколько разговоров и пересудов было в аиле! Женщины наперебой осуждали
Джамилю.
- Дура она! Ушла из такой семьи, растоптала счастье свое!
- На что позарилась, спрашивается? Ведь у него добра только шинелишка
да дырявые сапоги!
- Уж, конечно, не полон двор скота! Безродный скиталец, бродяга - что
на нем, то и его. Ничего, опомнится красотка, да поздно будет.
- Вот то-то и оно. А чем Садык не муж, чем не хозяин? Первый джигит в
аиле!
- А свекровь? Такую свекровь не каждому бог дает! Пойди сыщи еще такую
байбиче! Погубила она себя, дура, ни за что ни про что!
Может быть, только я один не осуждал Джамилю, свою бывшую джене. Пусть
на Данияре старая шинель и дырявые сапоги, но я-то ведь знал, что душой он
богаче всех нас. Нет, не верилось мне, что Джамиля будет несчастна с ним.
Только жалко мне было мать. Мне казалось, что вместе с Джамилей ушла ее
былая сила. Она приуныла, осунулась и, как я теперь понимаю, никак не могла
примириться с тем, что жизнь иной раз так круто ломает старые устои. Если
могучее дерево выворотит буря, оно уже не поднимется. Раньше мать никого не
просила вдеть ей нитку в иголку, гордость не позволяла. А вот вернулся я
однажды из школы и вижу: дрожат руки у матери, не видит она ушка иголки и
плачет.
- На, вдень нитку! - попросила она и тяжело вздохнула. - Пропадет
Джамиля... Эх, какой хозяйкой была бы она в семье! Ушла... Отреклась... А
зачем ушла? Или худо ей было у нас?..
Мне захотелось обнять, успокоить мать, рассказать ей, что за человек
Данияр, но я не посмел, я бы на всю жизнь оскорбил ее.
И все-таки мое невинное участие в этой истории перестало быть
тайной...
Вскоре вернулся Садык. Он, конечно, горевал, хотя и говорил по пьянке
Осмону:
- Ушла - туда ей и дорога. Подохнет где-нибудь. А на наш век баб
хватит. Даже золотоволосая баба не стоит самого что ни на есть никудышнего
парня.
- Это-то верно! - отвечал Осмон. - Только жаль, не попался он мне
тогда, убил бы - и все тут. А ее за волосы да к конскому хвосту! Небось на
юг подались, на хлопок, или по казахам пошли, ему-то не впервой
бродяжничать! Только вот в толк не возьму, как все получилось, и знать
никто не знал, да и подумать бы никто не мог. Это она все, подлая, сама
устроила! Я б ее!..
Слушая такие речи, мне так и хотелось сказать Осмону: "Не можешь
забыть, как она тебя отчитала на сенокосе. Подлая ты душонка!"
И вот сидел я как-то дома, рисовал что-то для школьной стенгазеты.
Мать хлопотала у печи. Вдруг в комнату ворвался Садык. Бледный, со злобно
прищуренными глазами, он кинулся ко мне и сунул мне под нос лист бумаги.
- Это ты рисовал?
Я оторопел. Это был мой первый рисунок. Живые Данияр и Джамиля глянули
в тот миг на меня.
- Я.
- Это кто? - ткнул он пальцем в бумагу.
- Данияр.
- Изменник! - крикнул мне в лицо Садык.
Он разорвал рисунок на мелкие клочки и вышел, с треском хлопнув
дверью.
После долгого гнетущего молчания мать спросила:
- Ты знал?
- Да, знал.
С каким укором и недоумением смотрела она на меня, прислонившись к
печи. И когда я сказал: "Я еще раз их нарисую!" - она горестно и бессильно
покачала головой.
А я смотрел на клочки бумаги, валявшиеся на полу, и нестерпимая обида
душила меня. Пусть считают меня изменником. Кому я изменил? Семье? Нашему
роду? Но я не изменил правде, правде жизни, правде этих двух людей. Я
никому не мог рассказать об этом, даже мать не поняла бы меня.
В глазах у меня все расплывалось, клочки бумаги, казалось, кружились
по полу, как живые. В память так врезался тот миг, когда Данияр и Джамиля
глянули на меня с рисунка, что мне вдруг почудилось, будто я слышу песню
Данияра, которую пел он в ту памятную августовскую ночь. Я вспомнил, как
они уходили из аила, и мне нестерпимо захотелось выйти на дорогу, выйти,
как они, смело и решительно, в трудный путь за счастьем.
- Я поеду учиться... Скажи отцу. Я хочу быть художником! - твердо
сказал я матери.
Я был уверен, что она начнет укорять меня и заплачет, вспоминая
погибших на войне братьев. Но, к моему удивлению, она не заплакала. Только
грустно и тихо сказала:
- Поезжай... Оперились вы и по-своему крыльями машете... Да откуда нам
знать, высоко ли взлетите? Может, и ваша правда. Поезжай... А может, там
одумаешься. Не ремесло это - рисовать да малевать... Поучись - узнаешь...
Да не забывай дом свой...
С того дня Малый дом отделился от нас. А я вскоре уехал учиться.
Вот и вся история.
В академию, куда меня послали после художественного училища, я
представил свою дипломную работу - это была картина, о которой я давно
мечтал.
Нетрудно догадаться, что на этой картине изображены Данияр и Джамиля.
Они идут по осенней степной дороге. Перед ними широкая светлая даль.
И пусть не совершенна моя картина - мастерство не сразу приходит, - но
она мне бесконечно дорога, она мое первое осознанное творческое
беспокойство.
И сейчас бывают у меня неудачи, бывают и такие тяжелые минуты, когда я
теряю веру в себя. И тогда меня тянет к этой родной мне картине, к Данияру
и Джамиле. Подолгу я смотрю на них и каждый раз веду с ними разговор:
"Где вы сейчас, по каким дорогам шагаете? Много у нас теперь в степи
новых дорог - по всему Казахстану, до Алтая и Сибири! Много смелых людей
трудится там. Может, и вы подались в те края. Ты ушла, моя Джамиля, по
широкой степи, не оглядываясь. Может, ты устала, может, потеряла веру в
себя? Прислонись к Данияру. Пусть он споет тебе свою песню о любви, о
земле, о жизни! Пусть всколыхнется и заиграет всеми красками степь! Пусть
вспомнится тебе та августовская ночь! Иди, Джамиля, не раскаивайся, ты
нашла свое трудное счастье!"
Я смотрю на них - и слышу голос Данияра. Он зовет меня в путь-дорогу -
значит, пора собираться. Я пойду по степи в свой аил, я найду там новые
краски.
Пусть в каждом мазке моем звучит напев Данияра! Пусть в каждом мазке
моем бьется сердце Джамили!
