Александр Чаковский. Блокада. Книга третья
страница №2
...арабские письмена.В этой тесной комнатке на обычных канцелярских стульях, так не
гармонирующих с экзотическим великолепием стен, сидело несколько военных.
При появлении адмирала они встали.
- Борис Михайлович ждет вас, - поспешно доложил пожилой полковник, один
из адъютантов маршала, с трудом поднимаясь со стула, зажатого между стеной
и письменным столом.
Кузнецов открыл дверь, ведущую в кабинет Шапошникова, и перешагнул
порог.
Маршал сидел, склонившись над большим письменным столом. Справа от
стола, у стены, стоял, очевидно, оставшийся от прежней обстановки и так
нелепо выглядевший здесь сегодня огромный, неуклюжий резной буфет. В
противоположной стене находилась дверь, ведущая в кабинет Сталина, - эти
две комнаты непосредственно сообщались между собой.
Шапошников был в белой сорочке, широкие коричневые подтяжки резко
выделялись на ней. Китель с большими маршальскими звездами в петлицах
висел на спинке стула.
Увидев входящего Кузнецова, Шапошников приподнялся, поправил пенсне,
протянул адмиралу руку, поздравил его с благополучным перелетом из
Ленинграда и тут же стал торопливо надевать китель.
- Простите, дорогой, что принимаю не по форме, - сказал он несколько
смущенно, - жара адская...
Кузнецов в нескольких словах рассказал маршалу о только что
состоявшемся разговоре со Сталиным. Шапошников слушал внимательно, не
прерывая, но когда Кузнецов сказал, что необходимо составить телеграмму за
двумя подписями, маршал замахал руками и уже совсем иным тоном, энергично
и вместе с тем просительно проговорил:
- Нет, нет, голубчик, вы уж меня сюда не втягивайте! Моя сфера - армия,
а это дело чисто флотское. У флота начальство свое, так уж испокон веков
повелось. Приказ получили вы, вот и выполняйте...
- Но, Борис Михайлович, - возразил Кузнецов, - ведь Верховный приказал
дать телеграмму именно за двумя подписями - моей и вашей.
- Да? - недоверчиво, точно впервые услышав об этом, переспросил
Шапошников и посмотрел на Кузнецова пристально, прищурив свои умные глаза
за овальными стеклами пенсне.
Кузнецов смутился. Все, что он только что сказал Шапошникову, было
сущей правдой - никогда и ни при каких обстоятельствах он не позволил бы
себе допустить неточность в передаче приказа Сталина. И все же Кузнецову
было не по себе, потому что он все-таки утаил от сидящего перед ним
пожилого, всеми уважаемого человека одну деталь: то, что первоначально
Сталин приказал подписать телеграмму только ему, Кузнецову. Разумеется,
сейчас это уже не имело значения - Сталин изменил свой приказ. И тем не
менее после того, как Шапошников произнес свое недоверчиво-вопросительное
"Да?", Кузнецов почувствовал некоторую неловкость.
Поэтому он сказал насколько мог твердо и официально:
- Товарищ маршал, Балтийский флот в оперативном отношении подчинен
Военному совету Ленфронта. Это факт. Вместе с тем, как вид Вооруженных
Сил, он подчинен мне, и это тоже факт, от которого я не ухожу и уходить,
естественно, не собираюсь. Но когда речь идет о судьбе целого флота -
части Вооруженных Сил страны, это не может не касаться Генерального штаба
Красной Армии. Есть и еще одно обстоятельство. Я только что узнал, что
Ворошилов отозван из Ленинграда и на его место назначен Жуков. Георгий
Константинович не такой человек, чтобы безоговорочно принять распоряжение
флотского командования. Поэтому я убежден, что приказ должен быть подписан
не только мною, но и по крайней мере начальником Генерального штаба. Не
могу себе представить, что вы думаете иначе.
Шапошников слегка покачал головой, склонился над лежащей перед ним
картой так низко, что Кузнецов видел теперь только его коротко
остриженные, разделенные посредине прямым пробором гладкие седые волосы.
Потом поднял голову и тихо сказал:
- Нет, голубчик, я не думаю иначе.
- Тогда, может быть, вам кажется, что я неточно передаю приказ товарища
Сталина? - с некоторой запальчивостью спросил Кузнецов и почувствовал себя
так, точно тщетно пытается вытащить причиняющую острую боль занозу. -
Или... или вы считаете такой приказ... преждевременным?
Последние слова Кузнецов произнес с прорвавшейся в голосе надеждой,
хотя прекрасно понимал ее тщетность.
- Нет, Николай Герасимович, я так не думаю, - с горечью, но твердо
сказал Шапошников. - Знаю, убежден, что ленинградцы будут защищать город
до... последней возможности. И тем не менее сегодня положение Ленинграда
очень тяжелое... На войне, в особенности такой, как эта, храбрость должна
сочетаться с предусмотрительностью. Ну, а если немцам все же удастся
ворваться в город?.. Что тогда? Разве можно допустить, чтобы враг вошел в
ворота действующих заводов, поднялся на палубы боевых кораблей и обратил
их орудия против тех, кто жив и продолжает сражаться?.. Простят ли это
живые мертвым? Снимут ли защитники Ленинграда с себя ответственность за
будущее вместе со своим последним вздохом? Нет, - печально покачал головой
Шапошников и повторил: - Нет, Николай Герасимович. Мы с вами старые
солдаты и знаем, что нет!
- Но тогда почему же... - начал было Кузнецов, но осекся. Он хотел
спросить: "Почему же тогда вы хотите устраниться от участия в том тяжелом,
но неизбежном деле, ради которого я приехал к вам?.."
Но Кузнецов не произнес этих слов, поняв, что они ни к чему; старый
маршал сказал сейчас то, о чем и сам он размышлял, выехав из Кремля: как
ни горек приказ Сталина, он правилен и неизбежен.
Однако Шапошников, видимо, и без слов понял смысл обращенного к нему
вопроса.
- Потому, - тихо сказал он, - что война есть война, Николай
Герасимович, и не мне говорить вам, что на войне может произойти всякое...
- Он наклонился над столом, приближаясь к Кузнецову. - Ведь есть и другая
сторона вопроса, назовем ее чисто практической. Вы готовы поручиться, что,
получив наш приказ, какие-нибудь горячие головы там, на Балтике, не
приведут его в исполнение раньше... крайней необходимости?
- Борис Михайлович, - воскликнул Кузнецов, - настоящему моряку легче
пустить себе пулю в лоб, чем самому затопить свой корабль!
- Не сомневаюсь, голубчик, поверьте, не сомневаюсь! - согласно закивал
головой Шапошников. - Но приказ есть приказ. И если тем, от кого будет
зависеть его исполнение, _покажется_, - он сделал ударение на этом слове,
- что захват Ленинграда немцами неизбежен, то...
Маршал развел руками, откинулся на высокую резную спинку стула и
продолжал:
- Видите ли, Николай Герасимович, на войне есть своя диалектика. И, как
всякая диалектика, она не исчерпывается формальной логикой. Если
рассуждать с позиции этой логики, то выходит, что враг одерживает одну
победу за другой. Но, несмотря на это, - он повысил голос, - несмотря на
это, противник уже потерпел неудачу. Ведь, согласно показаниям пленных
немецких солдат и офицеров, Гитлер рассчитывал быть сегодня уже и в Москве
и в Ленинграде. И все как будто шло к этому. Тем не менее враг не в Москве
и не в Ленинграде!
Шапошников ударил ладонями по столу и вскинул голову. Потом, подавляя
волнение, взял со стола большую лупу, повертел ее в руке и уже обычным,
ровным голосом продолжал:
- Сегодня взятие немцами Ленинграда, с точки зрения военной арифметики,
казалось бы, можно считать неизбежным: они блокировали город и ведут
артиллерийский обстрел улиц. Но бывает и так, - он подался вперед, к
Кузнецову, - что ситуация, из которой, по элементарным расчетам, уже нет
выхода, через несколько часов, через сутки меняется. Потому ли, что
героизм обороняющихся превзошел все самые смелые ожидания, или что-то не
сработало в военной машине врага... А флот, флот-то будет уже уничтожен!..
Некоторое время они оба молчали. Потом Кузнецов с плохо скрытым
отчаянием в голосе сказал:
- Но ведь приказ... Приказ Верховного...
- Да, приказ... - повторил Шапошников и как-то весь обмяк. Он снял
пенсне, протер его вынутым из кармана ослепительной белизны платком, снова
надел и сказал уже твердо: - Тем не менее Верховный прав. Война есть
война. Необходимо только принять все меры, чтобы приказ был приведен в
исполнение лишь в том случае, если уж...
Он не закончил свою и без того ясную мысль и решительно, как бы отметая
все сомнения, предложил:
- Давайте сочинять телеграмму.
Вырвал листок из лежащего на краю стола большого блокнота и протянул
его Кузнецову.
Когда текст был написан, Кузнецов спросил:
- Чью подпись ставить первой? Вашу? Мою?
Но Шапошников взял листок и долго, как показалось Кузнецову, очень
долго держал его перед глазами. Потом положил бумагу на стол и тихо, но
твердо ответил:
- Верховного главнокомандующего.
- Но... но как же... - недоуменно начал было Кузнецов.
Но Шапошников прервал его:
- Надо снова обратиться к нему. Убедить, что только его подпись
заставит всех, от кого зависит выполнение этого приказа, действовать с
особой ответственностью и... осмотрительностью.
- Вы же понимаете, - уже горячась, воскликнул Кузнецов, - что я не могу
снова...
- Да... понимаю, - сказал Шапошников. И решительным движением снял
трубку одного из телефонов.
...Через десять минут они были у Сталина.
Маршал мягко, но настойчиво излагал аргументы, которые понуждают и его,
Шапошникова, и Кузнецова просить, чтобы товарищ Сталин сам подписал
приказ.
Листок с текстом телеграммы одиноко лежал на столе, резко выделяясь на
фоне зеленого сукна.
Выслушав Шапошникова, Сталин долго молчал. Потом произнес только одно
слово:
- Хорошо.
И Шапошников и Кузнецов ждали, что Сталин сейчас подпишет телеграмму.
Но он, бросив еще раз взгляд на лежащий на столе листок, посмотрел на
часы, потом сделал несколько шагов по комнате и, возвращаясь обратно,
проходя мимо стоящих в напряженном ожидании Шапошникова и Кузнецова,
негромко сказал:
- Оставьте текст у меня.
3
Ворошилов долго смотрел на врученную ему Жуковым записку. Гораздо
дольше, чем требовалось для того, чтобы прочитать девять написанных синим
карандашом слов:
"Передайте командование фронтом Жукову, а сами немедленно вылетайте в
Москву. И.Сталин".
Затем, не глядя на сидящего рядом Жданова, передал записку ему, как-то
недоуменно, точно ожидая ответа на невысказанный вопрос, медленно обвел
взглядом присутствующих и наконец сказал:
- Товарищи, к нам прибыл... новый командующий Ленинградским фронтом
генерал армии Жуков.
Ворошилов сконцентрировал всю свою волю, чтобы произнести эти слова
спокойно, чисто информационно, не вкладывая в них никаких эмоций.
Тем не менее в середине фразы голос его чуть заметно дрогнул.
Осуждая себя за проявленную слабость, Ворошилов уже твердым,
требовательным голосом приказал:
- Стул командующему!
С той минуты, как дверь в кабинет Ворошилова столь внезапно открылась и
в комнату мерной, тяжелой походкой, чуть поскрипывая сапогами, вошел
Жуков, а двое других появившихся вместе с ним генералов остались стоять у
двери, здесь воцарилась тишина.
Сидящие в два ряда за длинным, узким, заваленным картами, блокнотами и
планшетами столом члены Военного совета фронта и вызванные на это
заседание руководящие работники штаба и политуправления, секретари
райкомов, директора крупнейших ленинградских предприятий с явным
недоумением следили за происходящим.
Когда Ворошилов после столь продолжительного молчания объявил наконец,
что назначен новый командующий фронтом, тишина в комнате стала еще более
напряженной.
Участники заседания были ошеломлены услышанным и еще не могли
определить своего внутреннего отношения к тому, что произошло. Кое-кто из
них попытался незаметно взглянуть на Жданова, чтобы понять, как он
относится к столь неожиданному для всех событию, но Жданов сидел
неподвижно, опустив глаза.
Отрывистое приказание Ворошилова: "Стул командующему!" - как бы вывело
людей из оцепенения. Они задвигались на своих местах, кто-то из работников
штаба вскочил, кинулся к стоящим у стены свободным стульям и, схватив один
из них, торопливо перенес к Жукову.
- Садитесь, Георгий Константинович, - пригласил Ворошилов, резким
движением отодвигая свой стул в сторону и тем самым как бы предлагая
Жукову занять место во главе стола.
Но Жуков, точно не замечая этого, сказал, указывая на все еще стоящих у
двери военных:
- Генералы Федюнинский и Хозин прибыли со мной. Садитесь, товарищи
генералы.
Лишь после этого он опустился на стул, медленным, пристальным взглядом
обвел присутствующих и, ни к кому в отдельности не обращаясь, сухо
спросил:
- Какой вопрос обсуждает Военный совет?
Сидящий за спиной Жданова Васнецов, чуть подавшись вперед, ответил:
- В данный момент - мероприятия по минированию основных
военно-промышленных объектов города.
Жуков, видимо, ожидал ответа от Ворошилова. Он повернул голову к
Васнецову и, глядя на него исподлобья, проговорил:
- На предмет?..
На этот раз ответил Жданов. Едва заметно пожав плечами, он сказал:
- На случай чрезвычайных обстоятельств, Георгий Константинович! Враг,
как известно, у ворот города.
- Вот именно, Андрей Александрович, - медленно, взвешивая каждое слово,
произнес Жуков. - Предлагаю вопрос с повестки дня снять, заседание
Военного совета пока прервать. Мне необходимо более детально ознакомиться
с обстановкой. - И добавил, как бы выполняя необходимую формальность: - Не
возражаете, Андрей Александрович?
Жданов молча кивнул.
- Приглашенные товарищи свободны, - объявил Жуков. - Членов Военного
совета и начальника управления связи прошу остаться. Командующим родами
войск быть на своих местах, скоро буду вызывать. Все.
Когда дверь за последним из покинувших комнату закрылась, Жуков
обратился к начальнику штаба:
- Где оперативная и разведывательная карты?
Полковник Городецкий вскочил с места. Пожалуй, из всех присутствующих
здесь руководителей Городецкий чувствовал себя наименее уверенно: за
последние недели он был третьим по счету командиром, исполнявшим
обязанности начальника штаба.
Торопливо раздвинув лежащие на столе карты, Городецкий нашел нужные и
положил перед Жуковым.
Генерал склонился над ними, всматриваясь в изогнутые, жирно
прочерченные синие стрелы, показывающие направление начавшегося позавчера
наступления немцев в районе Колпина. Другие, нанесенные только что, перед
началом заседания, отметки свидетельствовали о том, что на юго-западе от
города противник находится уже в Красном Селе и ведет бои за Урицк и
поселок Володарский - фактически в предместьях Ленинграда.
Наконец Жуков поднял голову, выпрямился и, обращаясь к молча сидевшему
Ворошилову, сказал:
- У нас, Климент Ефремович, нет времени на излишние формальности.
Военный совет налицо. Давайте закончим.
С этими словами он взял один из лежащих на столе карандашей и
размашисто написал на углах оперативной и разведывательной карт;
"Командование фронтом принял". Поставил дату, подписался и подвинул карты
Ворошилову.
Какое-то мгновение маршал смотрел на карты, казалось не понимая, что от
него требуется, затем взял карандаш и поспешно, с чрезмерным нажимом
написал: "Командование фронтом сдал. К.Ворошилов".
- Если члены Военного совета согласны, - сказал Жуков, обращаясь к
Жданову, - мы продолжим заседание... - он взглянул на часы, - скажем, в
двадцать три ноль-ноль.
- Но, товарищ командующий, - неуверенно произнес Городецкий, -
положение крайне напряженное. По только что полученным данным, противник
пытается прорваться в Стрельну. Не будет ли правильнее немедленно
разъехаться по частям?..
- Когда надо будет - поедем, - оборвал его Жуков, - а пока метание по
армиям и частям прекратить!
Затем обвел взглядом присутствующих и спросил:
- Кто начальник управления связи?
- Я, - ответил, вставая и вытягиваясь, широкоплечий, кряжистый, с
седеющими, коротко остриженными волосами военный. - Генерал-майор Ковалев.
- Где переговорный пункт?
- В подвальном помещении, товарищ командующий.
- Ведите.
И первым направился к двери.
В кровопролитных боях Великой Отечественной войны выдвинулась новая
плеяда блестящих советских полководцев. Это произошло не сразу. Имена,
которые в ходе войны приобрели всемирную славу, в первые дни, недели и
даже месяцы великой битвы были известны лишь относительно узкому кругу
руководящих деятелей Ставки и Генерального штаба.
Происходил вначале незаметный процесс смены военных поколений. В первый
период Отечественной войны многие решающие, ключевые посты в Красной Армии
занимали полководцы времен гражданской войны. Но в ходе сражений
становилось ясно, что не они, обладатели заслуженно громких боевых имен,
поведут армию в долгожданное, решающее наступление.
В огне битвы выковывались новые командные кадры. Пока еще будущие
маршалы воевали во главе бригад, дивизий, корпусов. Еще отступали вместе
со своими частями, руководя обороной со своих КП, нередко выдвинутых чуть
ли не в боевые порядки ведущих тяжелые бои войск. Под их командованием
советские бойцы рвали удавные кольца окружений, учились не бояться
мчащихся прямо на окоп танков, не впадать в панику, обнаружив у себя в
тылу вражеский десант, учились контратаковать, отбивая захваченные врагом
населенные пункты, обозначенные лишь на крупномасштабных картах.
Это были люди и молодые и средних лет, некоторым из них довелось
участвовать в первой мировой и гражданской войнах, но как военачальники
большого масштаба, как стратеги и тактики, как военные мыслители и мастера
ведения современного боя они сформировались именно в ходе этой, ни с какой
другой в истории войн не сравнимой гигантской битвы.
Всех их отличали большой полководческий талант, современный уровень
военного мышления и личная смелость, всех их воспитала партия коммунистов,
верными сынами которой они являлись.
И среди этих военачальников раньше других выдвинулся Георгий
Константинович Жуков. Он начал свой боевой путь рядовым кавалеристом еще
во время первой мировой войны, участвовал в войне" гражданской, а затем
отличился в боях на Халхин-Голе и, пожалуй, одним из первых представителей
новых командных кадров привлек к себе поощрительное внимание Сталина. В
самый канун войны он занимал высокую должность начальника Генерального
штаба Красной Армии.
Поэтому не случайно, что, когда положение Ленинграда стало в сентябре
1941 года катастрофическим, Сталин, который так недавно проявил к Жукову
явную несправедливость, сняв его с поста начальника Генерального штаба и
направив на Резервный фронт, вызвал генерала в Москву и приказал ему
вступить в командование Ленинградским фронтом.
Думал ли Сталин о том, что принимает это решение слишком поздно? Верил
ли, что войскам под командованием Жукова удастся остановить врага,
находящегося уже близ ленинградских окраин?..
Так или иначе, приказывая Жукову срочно вылететь в Ленинград, он сказал
с горечью:
- Ленинград в крайне тяжелом положении. Или сумеете остановить врага,
или погибнете вместе с другими. Третьего не дано.
По широкому коридору Смольного начальник управления связи фронта шагал
впереди, указывая дорогу идущим несколько поодаль Жукову и Ворошилову.
Встречавшиеся на пути военные торопливо уступали им дорогу, прижимаясь
к стенам, застывали в положении "смирно".
Жуков ступал тяжело и вместе с тем слегка раскачиваясь, что выдавало в
нем бывшего кавалериста, шел молча, не глядя по сторонам и не отвечая на
приветствия. Ворошилов - на полшага сзади, несколько по-стариковски, что
не было свойственно ему ранее, шаркая подошвами по каменному полу.
О чем думал сейчас маршал, понимая, что в последний раз идет по этому
коридору? Может быть, те девять коротких, беспощадных слов Сталина все еще
стучали в его висках? Может быть, перед глазами Ворошилова в эти мгновения
проходила вся его жизнь? Может быть, он мучительно старался понять, какие
все-таки совершил ошибки, в результате которых врагу удалось подойти почти
вплотную к Ленинграду? Может быть, упрекал себя за то, что еще раньше сам
прямо и честно не сказал Сталину, что не в силах выполнить возложенную на
него трудную задачу?..
Всю жизнь привыкший оценивать деятельность людей не просто по
количеству затраченных ими усилий, но прежде всего по конечным
результатам, Ворошилов не искал оправданий и теперь, когда дело касалось
его самого, не искал утешений в том, что и другим командующим фронтами -
Тимошенко и Буденному - тоже не удалось остановить врага и погнать его
вспять...
По узкой, тускло освещенной лестнице они спустились в подвальное
помещение. Ковалев открыл обитую железными листами дверь и сделал шаг в
сторону, пропуская вперед Жукова и Ворошилова.
Жуков вошел первым и, бросив беглый взгляд на телеграфистов,
склонившихся над расположенными вдоль стен аппаратами, спросил вошедшего
следом за ними Ковалева:
- Где связь со Ставкой?
- Сюда, товарищ командующий, - поспешно выдвигаясь вперед и указывая в
дальний конец комнаты, ответил Ковалев.
Сидящий за аппаратом "Бодо" младший лейтенант вскочил и, вытянувшись,
начал было рапортовать, обращаясь к маршалу.
- Связь со Ставкой имеете? - резко прервал его Жуков.
- Так точно, товарищ... товарищ генерал армии, - несколько растерянно
ответил телеграфист, всматриваясь в петлицы незнакомого ему генерала.
- Вызывайте! - приказал Жуков. Его строгий взгляд как бы придавливал
младшего лейтенанта, заставляя того снова сесть. Телеграфист опустился на
табуретку, включил аппарат.
- Передавайте, - сказал Жуков. - У аппарата Жуков. Прошу доложить
товарищу Сталину.
Он произнес это спокойно, даже холодно, без всякой аффектации, но слова
его заставили всех находящихся в этой просторной комнате на мгновение
повернуть к нему головы.
Младший лейтенант начал выстукивать текст на клавиатуре. Затем
остановился и вопросительно посмотрел на Жукова.
- Передавайте, - приказал генерал телеграфисту. - В командование
фронтом вступил. Точка. Жуков. У меня все, - сказал он и вопросительно
взглянул на Ворошилова, как бы спрашивая, намерен ли тот передать что-либо
от себя.
Ворошилов как-то нерешительно приблизился к аппарату, несколько
мгновений невидящими глазами смотрел на пальцы телеграфиста, потом, точно
очнувшись, махнул рукой и, ни на кого не глядя, направился к выходу.
Вскоре в кабинете Ворошилова, который ему надлежало покинуть, собрались
приглашенные маршалом старшие штабные командиры и руководители родов войск
Ленфронта, находившиеся в это время в Смольном.
Стоя у письменного стола с наполовину выдвинутыми и уже пустыми ящиками
- адъютанты маршала очистили их от бумаг, - Ворошилов кивком головы
отвечал на уставное "Разрешите?", с которым обращались командиры, один за
другим входившие в комнату.
Почти все они присутствовали на заседании Военного совета, все знали о
происшедшем изменении в руководстве фронтом. И, как всегда бывает в
подобных случаях, в сознании каждого занимавшего ту или иную командную
должность в штабе невольно возникала мысль и о своей собственной
дальнейшей судьбе.
Однако сейчас, глядя на молча стоявшего у стола Ворошилова, никто из
присутствующих - ни начальник штаба полковник Городецкий, ни его
заместители, ни командующие родами войск - не думал о себе. Они думали о
маршале.
У командиров, которые собрались здесь, в иное время могло бы найтись
немало критических замечаний, касающихся стиля его работы. Многие из них
сознавали, что Ворошилов находится во власти устарелых представлений о
методах руководства войсками. Нередко про себя они осуждали маршала за
недостаточную внутреннюю организованность, за беспорядочное подчас метание
по воинским частям, склонность к длительным совещаниям и частым
"накачкам".
Но в эти тяжелые минуты расставания люди думали о другом: о беззаветной
личной храбрости маршала, о его простоте в обращении с подчиненными, о
выдающейся роли Ворошилова в гражданской войне, в которой почти все из
присутствующих здесь командиров тоже участвовали.
Они сознавали, что если маршал и виноват в том, что не сумел задержать
врага хотя бы на дальних подступах к Ленинграду, то в том же самом виновны
и они...
Ворошилов по-прежнему недвижимо стоял у стола, пристально глядя на то и
дело открывающуюся дверь, на как-то нерешительно переступающих порог
командиров, и ему хотелось, чтобы в комнату входили все новые и новые
люди, тем самым отдаляя момент окончательного прощания.
Последним вошел полковник Королев.
Ворошилов понял, что больше ждать некого, - все, кого он пригласил, уже
в сборе, и теперь он должен произнести столь трудные для него слова.
Возвращаясь с узла связи сюда, в фактически уже не принадлежащий ему
кабинет, Ворошилов старался подготовиться к этому последнему разговору,
найти такие слова, которые бы помогли сосредоточить все внимание тех, кого
он теперь вынужден был покинуть, на неотложных задачах, стоящих перед
фронтом, подняли бы в них бодрость духа, укрепили веру в победу.
Он хотел подчеркнуть справедливость решения Верховного
главнокомандующего, продиктованного заботой о судьбе Ленинграда, - именно
так объяснить назначение Жукова, которого и сам он, Ворошилов, ценил и
уважал. И маршалу казалось, что он нашел спокойные, твердые, далекие от
какой-либо личной обиды слова и готов их произнести.
Но теперь, когда он смотрел на отводящих глаза, переминающихся с ноги
на ногу командиров, со многими из которых успел побывать под вражескими
пулями, под бомбежками и артиллерийским обстрелом, на людей, в которых
верил и которые верили ему, - подготовленные слова забылись. Сознание, что
он покидает Ленинград, так и не выполнив возложенной на него партией,
Сталиным задачи, что покидает город в то время, когда враг стоит у стен,
что ему не суждено умереть в рукопашной схватке, если немцы проникнут на
ленинградские улицы, - это горькое сознание потрясло Ворошилова. Он
медленно оглядел стены своего кабинета - портреты Ленина и Сталина,
полуприкрытую шторкой большую карту, выдвинутые пустые ящики письменного
стола и, снова переведя взгляд на столпившихся посредине комнаты людей,
тихо сказал, чуть разведя руками:
- Ну вот... до свидания, товарищи!.. Отзывает меня Верховный...
Эти слова стоили Ворошилову огромных усилий. Он произнес их как бы про
себя, точно только сейчас полностью отдав себе отчет в случившемся.
- Что ж... наверное, так мне, старому, и надо... - глухо продолжал
маршал. - Это не гражданская война. Эту войну надо вести иначе... совсем
иначе.
Голос Ворошилова дрогнул, и он снова умолк.
Но в тот момент, когда присутствующим здесь людям показалось, что
маршал уже не в состоянии произнести больше ни слова, в нем внезапно
произошла зримая перемена. Ворошилов вдруг резко выпрямился. Казалось,
каждый мускул напрягся в нем до предела. Он поднял голову и неожиданно
звонким, молодым голосом воскликнул:
- И все же мы расколотим фашистов, товарищи! Найдут они свою могилу под
Ленинградом, найдут, сволочи!
Несколько мгновений он так и стоял, вытянувшись во весь свой небольшой
рост и держа перед грудью сжатые кулаки, потом медленно разжал пальцы,
опустил руки и уже чуть слышно сказал:
- Прощайте!
И медленно стал обходить командиров, каждому крепко пожимая руку.
Затем первым вышел из кабинета.
Часом позже самолет, имея на борту маршала Ворошилова и группу
прибывших с ним генералов, поднялся в воздух с окутанного вечерним
сумраком аэродрома...
В одиннадцатом часу вечера в кабинет Жданова торопливо вошел член
Военного совета адмирал Исаков. Он был очень взволнован.
- Андрей Александрович, - сказал он, поздоровавшись, - адмирал Трибун
просил меня немедленно связаться с вами и доложить... сам он в настоящее
время в Кронштадте и не может прибыть в Ленинград, потому что занят
выполнением срочного задания...
Жданов слушал молча. Он знал, что именно так взволновало этого обычно
спокойного человека, знал, почему адмирал, как правило, четкий и
лаконичный в своих докладах, сейчас явно не находит слов, чтобы высказать
то, что привело его сюда.
Исаков вытер платком капли пота на лбу, пригладил разделенные пробором
волосы и, беря себя в руки, стараясь говорить спокойно, продолжал:
- Час тому назад прибыл из Москвы заместитель наркома внутренних дел.
Он передал приказ Ставки срочно составить план минирования каждого
корабля, форта, склада. К подготовке приказано приступить немедленно...
Адмирал умолк, ожидая, что скажет на это Жданов.
Но Жданов по-прежнему молчал. Он сидел нахмурившись, почти сдвинув
брови на переносице. Его нездоровое, серого цвета лицо стало почти
землистым. Только острые карие глаза, над которыми набухли веки, глядели
пристально и зорко.
- Андрей Александрович, - уже несколько повышая голос, снова заговорил
Исаков, - нам известно положение, сложившееся под Ленинградом... Но
неужели... неужели вы считаете его настолько безнадежным? Ведь речь идет о
судьбе целого флота! Я обращаюсь к вам сейчас не только как к члену
Военного совета... Вы как секретарь ЦК курировали флотские дела.
- Иван Степанович, - негромко и как-то отчужденно проговорил наконец
Жданов, - о приказе товарища Сталина мне уже известно. Смысл этого приказа
заключается в том, что ни один корабль, ни один склад с имуществом, ни
одна пушка не должны достаться врагу. Вы знаете, такова общая директива
Центрального Комитета партии относительно любого района, находящегося под
угрозой вражеского вторжения. Ни один завод, ни одна шахта, ни один пуд
хлеба! Нам трудно и горько уничтожать то, что было создано огромными
усилиями партии и народа. Но если вопрос встанет так - отдавать ли это
врагу или уничтожить собственными руками, то ни малейших колебаний не
должно и не может быть. Выполняйте приказ.
- Андрей Александрович! - волнуясь сказал Исаков. - Балтфлот, несмотря
ни на что, - это грозная действующая сила! Враг находится в пределах
досягаемости огня нашей артиллерии! Кроме того, мы сейчас формируем
подразделения морской пехоты, весь флот, все - от адмирала до матроса -
нацелены лишь на одно: на активные боевые действия против врага! Именно в
этом мы видим свою главную задачу!
- Именно такой она и остается, - твердо сказал Жданов. - О приказе
Ставки должно знать весьма ограниченное число людей: командование флота и
непосредственные исполнители. Только они!
Исаков медленно поднялся. Встал со своего кресла и Жданов. Адмирал
молчал, точно в нерешительности, потом медленно проговорил:
- Андрей Александрович... последний вопрос... я хочу спросить вас...
как коммунист коммуниста... когда, вы полагаете, может поступить приказ?..
Словом, когда... - Он не договорил и лишь резко махнул рукой, точно
подрубая что-то.
И вдруг увидел, как мгновенно изменилось лицо Жданова. На его
землистого цвета щеках вспыхнул слабый румянец.
- Вы спрашиваете меня как коммунист коммуниста?.. - повторил Жданов. -
Когда?.. - И, подчиняясь неудержимому внутреннему порыву, громко
воскликнул: - Никогда!
Несколько мгновений длилось молчание. Потом Жданов сказал уже спокойно
и строго:
- А приказ выполняйте в точности, как того требует Ставка.
Он посмотрел на часы. Было без десяти одиннадцать.
- Сейчас начнется заседание Военного совета фронта, - сказал Жданов. -
Поскольку Трибуца нет, вам надо обязательно присутствовать. Идемте.
4
- Докладывайте! - приказал Жуков начальнику штаба полковнику
Городецкому.
То был безрадостный, тяжелый доклад. Части недавно сформированной 42-й
армии, которая, соседствуя с другой армией, 55-й, защищала Ленинград с
юга, после изнурительных боев оставили Красногвардейск и отошли на
Пулковский оборонительный рубеж. Таким образом, на Южном направлении враг
почти вплотную подошел к Ленинграду и завязал наступательные бои на
юго-западных склонах Пулковских высот. Положение осложнялось тем, что
основными силами в этом районе были части народного ополчения. В помощь им
под Урицк спешно перебросили 21-ю дивизию войск НКВД. Но этого было явно
недостаточно.
Итак, на юге считанные километры отделяли немцев от Ленинграда.
Северо-западное они рвались к Петергофу и Стрельне. На севере, пересекая
весь Карельский перешеек, над Ленинградом нависал фронт финской армии. На
западе враг оккупировал уже всю Прибалтику. На востоке лишь через
Ладожское озеро Ленинград имел еще связь с остальной советской землей,
которую вот уже несколько дней здесь, в городе, подобно зимовщикам,
некогда дрейфовавшим на полярной льдине, стали называть "Большой землей".
Да и на Ладоге только километров пятьдесят юго-западного берега озера да
километров сто тридцать - сто пятьдесят юго-восточного не были еще заняты
врагом. Фактически же противник, имея превосходство в авиации,
контролировал почти все Ладожское озеро и большую часть прибрежной
территории.
Обо всем этом и докладывал сейчас полковник Городецкий. Ему хотелось,
чтобы Жуков не только получил исчерпывающие сведения о положении под
Ленинградом, но и понял, что он, Городецкий, не несет, не может нести
личной ответственности за создавшуюся ситуацию, поскольку занимает
должность начальника штаба всего несколько дней. Но при этом полковник
сознавал, что его личная судьба меньше всего занимает сейчас нового
командующего фронтом.
В то время как Городецкий, обращаясь главным образом к Жукову, указывал
на разостланной перед ним карте наиболее уязвимые участки фронта, дверь в
кабинет неожиданно отворилась и в комнату поспешно вошел полковник
Королев. Торопливо окинув взглядом присутствующих, точно решая, к кому из
них следует обратиться, он подошел к сидевшему рядом со Ждановым Васнецову
и, склонившись к нему, прошептал несколько слов.
Васнецов отпрянул, точно его неожиданно толкнули, потом потянул за
рукав Жданова...
Казалось, что Жуков ничего этого не замечает. И начальник штаба
продолжал свой доклад, поскольку командующий внимательно слушал его, не
отрывая глаз от карты. Но когда Васнецов стал что-то тихо говорить на ухо
Жданову, Жуков повернул голову и, глядя не на них, а на стоящего за ними
встревоженного Королева, резко спросил:
- Кто такой?
Королев растерянно молчал. Он присутствовал на заседании Военного
совета, когда появился Жуков, и потом, совсем недавно, в числе других
руководящих работников штаба представлялся ему.
- Я спрашиваю, кто вы такой и почему являетесь без разрешения?! -
повторил Жуков.
Вытягиваясь и опуская руки по швам, Королев громко ответил:
- Полковник Королев из оперативного отдела штаба.
Затем сделал шаг вперед и уже несколько тише сказал:
- Товарищ командующий! Только что получено сообщение: немцы прорвались
в район Кировского завода.
На всех, кто находился сейчас в этой комнате, его слова подействовали
ошеломляюще.
На всех, но, очевидно, кроме Жукова.
Не вставая, не меняя положения и глядя на Королева исподлобья изучающе
пристальным взглядом, он недовольно спросил:
- Какие еще немцы?
- Я... я не знаю, - растерянно ответил Королев, - только что по
телефону сообщили, и я решил, что...
- Кто сообщил? - прервал его Жуков.
"К чему он задает эти ненужные вопросы?!" - подумал Королев. На
какое-то мгновение он представил себе, как в этой ситуации поступил бы
Ворошилов. Скорее всего, немедленно закрыл бы заседание, бросился в машину
и... Но, может быть, подумал Королев, до нового командующего просто не
дошел страшный смысл полученного сообщения?..
- Вы что, оглохли, полковник? - повысил голос Жуков.
- Товарищ командующий! - овладевая собой, проговорил Королев. - На
проводе майор Сидоров, командир истребительного батальона, расположенного
в районе Кировского завода. Он утверждает, что немцы...
- Какими силами?
- Не могу знать, - ответил Королев, уже сознавая, что ответ его звучит
нелепо, - я счел необходимым, не тратя времени, немедленно доложить!.. А
комбату приказал ждать у телефона дальнейших распоряжений.
- Начальник связи, - круто поворачиваясь к сидевшему в конце стола
Ковалеву, сказал Жуков, - переключите этого паникера сюда.
Он кивнул на телефоны, стоящие на письменном столе.
Ковалев поспешно вышел, точнее, выбежал из кабинета.
Потрясенному сообщением Королева Жданову тоже пришла в голову мысль,
что Жуков плохо представляет себе, где расположен Кировский завод, не
знает, что он находится в самом городе, на улице Стачек!..
- Георгий Константинович, - сказал Жданов, - может быть, все же
необходимо немедленно выехать?..
В этот момент Ковалев с порога доложил:
- Майор Сидоров на проводе, товарищ командующий!
Жуков встал точно нехотя и пошел к телефонам. Ковалев опередил его,
рывком снял трубку одного из аппаратов и протянул ее командующему.
Тот не спеша поднес трубку к уху и, слегка растягивая слова,
проговорил:
- Слушай, ты, паникер! Кто у тебя там появился?.. Я тебя не спрашиваю,
немцы или турки! Я спрашиваю, какими силами? Докладывай только то, что
видел сам, понял?!
В напряженной тишине Жуков слушал ответ майора. Все, кто был в комнате,
неотрывно следили за выражением лица командующего. Они видели, как
медленно кривились в жесткой усмешке его губы.
Наконец Жуков заговорил, отчетливо выговаривая каждое слово и время от
времени умолкая, чтобы выслушать ответ:
- Ты чем командуешь? Детским садом или истребительным батальоном?.. А
раз истребительным, так истребляй! И к тому же сам их не видел!.. Теперь
слушай. Если хоть один немец на твоем участке прорвется, хоть на танке,
хоть на мотоцикле, хоть на палке верхом, в трибунал пойдешь! Под суд,
говорю, отдам, понял?!
И он бросил трубку на рычаг. Затем тяжелым, размашистым шагом вернулся
на свое место и, опустившись на стул, сказал:
- Сам ничего толком не знает... Комвзвода ему, видите ли, доложил, что
откуда-то с запада по направлению к Кировскому танки идут. Да и не танки,
кажется, а танк, а может, и танкетка!.. Паникер!
Он посмотрел на все еще неподвижно стоящего Королева и, обращаясь уже к
нему, продолжал:
- Еще раз с паническим сообщением ворветесь - разжалую. А теперь
поезжайте в район Кировского. Через сорок минут доложите по телефону, что
там за немцы такие появились. Да не мне доложите, адъютанту!
- Слушаю, товарищ командующий! - мгновенно и почти на бегу откликнулся
Королев, сам удивляясь, почему ответ его прозвучал так бодро и даже
радостно.
Повернувшись к начальнику штаба, Жуков бросил:
- Докладывайте дальше!
И снова склонился над картой.
Доклад продолжался. Начальник штаба говорил теперь о том, что, по самым
последним сведениям, противнику удалось частично овладеть Урицком...
Жуков молчал, насупившись. Только два раза он прервал полковника,
отрывисто бросая: "Короче!" И тогда Городецкому казалось, что командующий
слушает его лишь для проформы.
Но начальник штаба был не прав. Просто Жукова интересовало в докладе
главным образом то, чего он еще не знал сам.
А знал Жуков уже многое. Он недаром провел несколько часов в
Оперативном и Разведывательном управлениях Генштаба, направившись туда
прямо из кабинета Сталина. В Генштабе Жуков изучил положение дел не только
под Ленинградом, но и на других фронтах - без этого невозможно было
оценить потенциальные возможности немецкой группы армий "Север".
Не потратил Жуков зря и то время, которое прошло с момента, когда он по
аппарату "Бодо" доложил Ставке о своем вступлении в новую должность.
И теперь он уже хорошо, почти зримо представлял себе всю картину
сражения на подступах к Ленинграду и именно поэтому был уверен, что
прорваться к Кировскому заводу могла, на самый худой конец, лишь какая-то
шальная группа вражеских разведчиков, не представляющая серьезной
опасности.
Жуков слушал доклад начальника штаба фронта и, казалось, уже забыл об
эпизоде, который только что здесь произошел.
Но для большинства присутствующих он не прошел бесследно.
Им, успевшим привыкнуть к темпераментному, остро на все реагирующему
Попову и к готовому в любую минуту мчаться на место боев Ворошилову,
казалось, что Жуков проявил неоправданное легкомыслие, отмахнувшись от
тревожного, нет, катастрофического сообщения!
Никто из находящихся здесь военных, естественно, не решился высказать
свои мысли вслух. Молчали и Жданов и Васнецов, хотя им хотелось обратить
внимание Жукова на опасность недооценки полученного сообщения, молчали,
боясь уронить авторитет нового командующего, присланного Сталиным при
таких чрезвычайных обстоятельствах.
Но Жуков, казалось, не ощущал сгустившейся атмосферы. Его, видимо,
совершенно не интересовало, что думают о нем эти застывшие в молчании
люди.
Полковник окончил свой доклад. Жуков продолжал сосредоточенно смотреть
на карту. Потом, не поднимая головы, негромко сказал:
- Дайте точную справку, какие силы действуют на участке Урицк - Красное
Село. Сколько, по вашим данным, там у нас артиллерии?
Все так же не поднимая головы, выслушал ответы начштаба и командующего
артиллерией. Это были короткие, ясные ответы, - казалось, докладывающие
успели перенять четкий стиль нового командующего фронтом.
- Из всего следует, - сказал, как бы подводя итог, Жуков, - что
противник концентрирует свои силы здесь, между Ропшей и Пулковом, - так? -
Он быстрым движением очертил пальцем круг на разведывательной карте и
вдруг взорвался: - Так какого же черта вы держите одинаковую плотность
войск по всему фронту? Немцы идут танковыми клиньями к Урицку и Пулковским
высотам. Именно отсюда они рассчитывают прорваться в Ленинград. Здесь и
должны быть сконцентрированы наши главные силы! Почему же до этого не
додумались? Я спрашиваю: почему?!
Жуков обвел присутствующих гневным взглядом. Никто не заметил, как при
этом он покосился на висящие на стене часы, и никто, разумеется, не знал,
что про себя Жуков отметил: с момента ухода полковника Королева прошло
двадцать пять минут.
У всех в ушах звучал резкий, как удар хлыста, вопрос: "Почему?!" И хотя
вопрос этот не был адресован кому-либо конкретно, взгляды всех невольно
обратились к Жданову. Никто и никогда не позволял себе разговаривать
подобным образом в его присутствии.
Но Жданов молчал. Его измученное бессонными ночами лицо было бледным,
губы были плотно сжаты. Чувствовалось, что это молчание стоит ему
огромного внутреннего усилия.
Член Политбюро и секретарь ЦК, он остро ощущал свою личную
ответственность за катастрофическое положение, сложившееся под
Ленинградом. Поэтому его не мог не задеть резкий тон нового командующего,
а последний вопрос Жукова звучал уже как прямой упрек руководству фронтом
и в том числе ему, Жданову.
Разумеется, многое можно было бы ответить Жукову. И прежде всего
сказать, что Военный совет не бездействовал, что все возможные
подкрепления были в последние дни переброшены на юг...
Но факт оставался фактом: враг подошел к стенам Ленинграда.
И снова в ушах Жданова прозвучала гневная фраза Сталина по адресу
Ворошилова и его, Жданова: "Специалисты по отступлению!.."
Жданов считал этот упрек несправедливым. Ведь Сталин не мог не знать о
беззаветном героизме защитников Ленинграда, об их непреклонной решимости
отстоять город. Но, как политик, как один из руководителей партии, Жданов
сознавал, что в те минуты, когда Сталин диктовал эти горькие слова, одно
было для него решающим: враг неумолимо приближается к Ленинграду...
Жданов понимал, что внезапная замена командующего вызвана именно
сомнениями Сталина в способности нынешнего руководства отстоять город.
И горькое сознание этого заставило Жданова сдержаться, не реагировать
на ту резкость, жесткость и непреклонную требовательность, которые звучали
в каждом слове Жукова.
Однако увидев, что все взгляды обращены к нему, Жданов сдержанно
сказал:
- Георгий Константинович, положение, которое отмечено у вас на карте,
сложилось буквально в последние часы. Но тем не менее вы правы.
Распределение войск сейчас уже не соответствует создавшейся обстановке.
Может быть, именно эта сдержанность и произвела определенное
впечатление на Жукова, напомнив ему о высоком положении человека, сидящего
по правую руку от него.
Снова бросив мгновенный взгляд на часы, он сказал подчеркнуто деловым
тоном, на этот раз обращаясь уже непосредственно к Жданову:
- Наиболее уязвимый участок фронта сейчас обороняет сорок вторая армия.
Так, Андрей Александрович?
Это "так?" и обращение по имени-отчеству было той данью уважения к
Жданову, которое Жуков счел своим долгом продавить публично. Ради этого он
и задал свой чисто риторический вопрос: всем присутствующим, включая
самого Жукова, месторасположение этой армии было хорошо известно.
Жданов молча кивнул.
- Следовательно, - продолжал Жуков, - надо...
Он не договорил. Дверь в кабинет открылась, и вошел адъютант Жукова.
Торопливо подойдя к командующему, он начал говорить ему что-то на ухо.
- Громче! - передернул плечами Жуков. - Чего шепчешь, как парень девке!
Адъютант выпрямился, вытянул руки по швам и громко отрапортовал:
- Товарищ командующий! Полковник Королев докладывает по телефону: в
районе Кировского завода противника не обнаружено. Небольшая группа
разведчиков-мотоциклистов просочилась в район больницы Фореля, то есть
несколькими километрами южнее Кировского. Но к приезду полковника Королева
их уже уничтожили.
Он умолк, продолжая стоять в положении "смирно".
- Ладно, - бросил Жуков. - Не мешай. Иди.
И, подчеркнуто не обращая внимания на то, с каким явным облегчением
выслушали присутствующие сообщение адъютанта, без всякого перехода
продолжил начатую фразу:
- ...следовательно, надо менять разгранлинии между сорок второй и
пятьдесят пятой армиями. Сорок вторая обороняет Пулковское и Урицкое
направления, на сегодня - главные. Поэтому приказываю... - он выждал
мгновение, пока начальник штаба схватил карандаш, - ...изменить
разгранлинии между этими армиями, уплотнив фронт сорок второй. В этой
связи немедленно передать в эту армию часть сил двадцать третьей. Ясно?
- Но, товарищ командующий, - неуверенно произнес начальник штаба,
отрывая карандаш от блокнота, - этим мы ослабим оборону на Карельском
перешейке, что, несомненно, рано или поздно установит разведка
противника...
- Прекратите болтовню! - прервал его Жуков. - "Рано", "поздно"!..
Рядовому штабному оператору ясно, что в результате любой перегруппировки
мы, оказавшись сильнее на одном участке, станем слабее на другом! Сегодня
наиболее угрожаемым участком является Пулковско-Урицкий. Надо собрать
основные силы и громить врага именно там!
В те минуты, пожалуй, никто из членов Военного совета не придал особого
значения словам "громить врага". Не "сдерживать", не "обороняться", не
"преградить путь врагу", а именно "громить"! Однако сейчас вряд ли
кто-нибудь уловил разницу: все внимание людей было сосредоточено на
практической стороне поставленной Жуковым задачи.
Некоторые из присутствующих переглянулись. Их взгляды как бы говорили:
что ж, возразить тут нечего, предложение правильное.
Разумеется, в решении Жукова не было никакого откровения. В сложившейся
обстановке любой опытный военачальник, поразмыслив, очевидно, предложил бы
то же самое. Но то, что Жуков сделал немедленный практический вывод из
создавшейся обстановки и поставил задачу перегруппировки сил в столь ясной
и категорической форме, и недавний эпизод, когда новый командующий проявил
предельное хладнокровие и в конечном итоге оказался прав, - все это,
вместе взятое, не могло не вызвать молчаливого одобрения присутствующих.
Обращаясь к начальнику штаба, Жуков сказал:
- Приказ о перегруппировке отдать немедленно. Предупредить командующих
армиями, что за точное исполнение отвечают головой.
Затем повернулся к адмиралу Исакову и спросил:
- Где Трибуц?
- Командующего флотом вызвал прибывший из Москвы со срочным заданием
заместитель наркома внутренних дел, - ответил, вставая, Исаков. - Вам,
очевидно, известно, по какому вопросу.
- Мне известно. И тем не менее передайте командующему, - раздельно
произнес Жуков, - что впредь он может не являться на заседания Военного
совета только с моего разрешения. И вступать в переговоры с... любыми
замнаркомами - лишь после того, как они представятся мне. Что же касается
срочного задания, то оно у Балтфлота сейчас одно: сосредоточить огонь всей
артиллерии на скоплениях войск и техники врага на том участке, о котором
только что шла речь, то есть в районе Красное Село - Пулково - Урицк. Весь
огонь! И при этом чтобы своих не перебить, ясно?
И выжидательно посмотрел на Исакова:
- Чего же вы ждете? Надеюсь, телефонная связь с Кронштадтом в
исправности?
Адмирал вышел из-за стола и поспешно направился к двери.
А Жуков уже перешел к следующему вопросу.
- Какова глубина эшелонирования войск? - спросил он, глядя на
Городецкого. И нетерпеливо повторил: - Начальник штаба, я спрашиваю,
какова глубина эшелонирования в сторону города на уязвимых направлениях?
Что вы намерены делать, если противнику все же удастся прорваться через
тот же Урицк или Пулково?
- Войска имеют приказ "Ни шагу назад!", - несколько неуверенно ответил
начальник штаба, - и, кроме того, мы...
- Ваши приказы мне известны, - прервал его Жуков. - Как, впрочем, и то,
что они не выполняются. Я спрашиваю, что будет, если немцы на самом деле
попытаются прорваться к тому же Кировскому заводу? Не несколько
мотоциклистов, а крупными силами?.. Впрочем, - он махнул рукой, - можете
не отвечать. И без вас знаю, что глубина обороны ограничена зоной боев, а
на окраинах города боевых порядков организованных войск, по существу, нет.
Ваше счастье, что противник этого еще не пронюхал.
- Войска есть, но их действительно очень мало, - подал реплику
Васнецов.
- Значит, по существу, нет, - отрезал Жуков.
Васнецову хотелось сказать Жукову прямо, в лицо, что ему не следует
держать себя так, точно до него здесь никто ничего не делал. Он мог бы,
ссылаясь на...
