Денис Гуцко. Без пути-следа
страница №6
...ставляла северных европейцев простоватыми. Почему-то простоватыми имолчаливыми.
Кристоф ходил за тортами в магазин напротив. Чайник вскипал все в той
же тугой тишине. Она выдвигала ящик стола, и в нем совершенно по-кухонному
звякали вилки и ложки, перекатывались стаканы.
- Знаешь, я ведь болше не поеду суда, в Россию, и?
- Почему?
- Опасно. Опасныя страна. Вот встретил тебья и? тепьерь кто меня
спасет? Ну, не перебывай. Да. Вся жизнь буду помнить этот яшщик.
- Вот как? Ящик с посудой?
- Это совьершенно характерныя черта? нет, деталь. Понимаешь? надо
сказать? вот колбы, да? Эти майкроскопи, сделанные в тридцат втором году,
да? Все это вот вокруг: справочники, породы, так? Кость аркеоптерикса,
так?.. И потом открываешь ящик, и он звенит, как на кухне! Это так должно
здэсь быть, хотя это эбсолутно невозможно. У меня на кухне не стоит
майкроскоп, нет. В России так должно быть. Неожиданно. Вот, да? неожиданно.
?На следующий день после того, в который она стала блондинкой, с
неизменным мешком картошки и новыми строгими советами приезжала мама. Всегда
приезжает без предупреждений: проверяет. Вошла в сопровождении таксиста,
который за отдельную плату поднял картошку на этаж; Митю она принципиально
не утруждает: "А зачем? Что мне, денюжки жалко? Мы с отцом и не тратим
почти, все свое, с огорода". Мать посмотрела прохладными глазами на ее
короткие белые волосы.
- Зачем? Блондинок - как собак нерезаных.
Они затащили картошку в комнату, мама прижалась потной щекой к ее щеке,
сказала: "Здравствуй, дочка", - и принялась рассказывать, как у них
обворовали дальний участок, всю картошку унесли, а помидоры не столько
унесли, сколько потоптали. Митя с Ваней были на стадионе. Светлана Ивановна
по субботам ездила к подруге смотреть розыгрыш "Русского лото", поскольку у
них плохо показывала РТР. Возвращалась обычно к вечеру: чтобы молодым не
мешать. Мама торопилась - между автобусами у нее полтора часа, а за полтора
часа нужно и новостями поделиться, и расспросить. Рассказывая, она ходила по
комнате, заглядывала на полки, читала корешки книг. Мазнула пальцем по самой
верхней полке и показала ей приставшую к пальцам пыль. Выслушав про то, как
они живут вчетвером, как тяжело ужиться ей со свекровью, махнула рукой.
- Ерунда. Твоя по крайней мере истерик не закатывает. Аглая Степановна,
царство ей небесное, еженедельно на пол брыкалась, кричала, что я ее
отравила. Сожрет две тарелки борща, бутербродами закусит - и на пол.
На каждый ее рассказ о том, как она осваивает науку выживания, мать
лишь одобрительно качала головой: молодец, молодец, а вот тут я бы немного
не так сделала? И Марина почувствовала такую удесятеренную ярость, что чуть
не швырнула об стену стоявшую на столе вазу - видимо, сказался недавний
терапевтический опыт с колбами. Она поняла, что она категорически,
категорически не согласна с таким взглядом на жизнь, согласно которому, чем
труднее и немыслимее преодолеваемые препятствия, тем полноценнее и праведнее
жизнь, тем больше поводов для того, чтобы говорить себе вечерам: "Молодец,
молодец".
Мама высказала желание сходить к внуку и зятю на стадион, посмотреть,
как они там гоняют мяч, и Марина вдруг придумала, что - ах! - она что-то
забыла на факультете - сепаратор выключить, - нужно сбегать, а то взорвется.
- Так что ты, и в субботу работаешь?
- Не всегда. Правительственный заказ.
Кристоф там, она знала, сегодня он набивает в свой компьютер данные с
контрольных точек. Данные задержали на две недели, должны были привезти
вчера, пока она стояла на вещевом рынке. Их нужно обработать к утру
понедельника, и Кристоф будет сидеть допоздна. Мама пожала плечом: беги, раз
надо. "Наверняка обиделась", - подумала Марина. Со стадиона ей нужно будет
отправляться прямиком на автовокзал, а она любит, чтобы с ней прощались
чинно, по порядку: дочка, зять, внук.
Ветерок приятно холодил голый затылок, и она почувствовала себя так,
как чувствовала на втором курсе, когда постриглась так же коротко: легкой и
готовой к счастью. Солнце было медовым. Кристоф повернулся к ней от
монитора, и выражение каменной сосредоточенности быстро растворилось в
улыбке.
- Ньеожиданно! - кивнул он на ее прическу. - Ньеожиданно хорошо,
по-русски. - И показал на листки, лежащие на столе. - Но это эбсолутно не
настоящи данные! Это так не может быть, такие отклонения. Они записалы от?
- От балды, - подсказала она ему и улыбнулась в ответ.
"Он все понял", - догадалась Марина. Она так и стояла в открытой двери.
Ей нужно было несколько секунд, и Кристоф терпеливо молчал, не отводя глаз.
Она была благодарна ему за это терпеливое молчание, за его тактичность.
Кристофер Медведев. Красивый и талантливый мужчина. Ее мужчина. Или это все
было неделимо: красота и талант - и называлось каким-то одним, пока что не
знакомым ей словом? Да, именно, и он может так обворожительно класть ногу на
ногу и так улыбаться, потому что он молодой красивый профессор, свободный и
самодостаточный человек. Он больше не был для нее иностранцем. Она больше не
считала себя обязанной пригибать и гасить свою красоту, от которой, она
знала, мужики вокруг нее стремительно нагреваются до критической точки. Они
смотрели друг на друга и молчали.
После долгих блужданий она добралась до своих. Здесь ее место.
Необходимые ей несколько секунд прошли. Протянув руку вперед, Марина
махнула ему: пока - и ушла. Около часа она гуляла вокруг студгородка,
собираясь с духом перед тем, как вернуться в общежитие.
Через месяц они уехали.
Глава 6
Было тихо. От солнца и свежего снега улица казалась алмазной. Митя с
Толиком стояли на ступеньках банка. Толик предавался любимому занятию:
- Помнишь, как Миша на белой "Вольве" в Дон въехал? Вот салон вонял!
А в сквере перед техникумом, кусок которого был виден Мите, между
похожей на чашку с мороженым клумбой и спиной красноармейца, укрытой пышной
шубой вместо шинели, прошла женщина с коляской.
- Помнишь, он на своем первом "очкастом" на тот пенек заскочил?
- Помню.
- Вот вы?сь, пока снимали! Кэ че, так сами и не смогли, кран подгоняли.
Того "Мерса" давно след простыл, а пенек вон, из снега торчит. Вот жизнь!
Женщина с коляской не спеша шла по скверу. Она притягивала его
внимание. Издали, сквозь сверкающие алмазным блеском ветви, лица ее видно не
было. Просто женщина с коляской. Расплывчатая. Абстрактная женщина. Она
могла бы быть любой. Полной, худенькой, симпатичной, не симпатичной, киской,
тигрицей - кем хочешь. Пластилин. Лепи, если умеешь. Могла бы быть Мариной.
Запросто.
Марина гуляла с Ванечкой на пустыре перед физфаком. НИИ ФОХ
располагался как раз позади физфака. Иногда, выходя из института, Митя
издали видел их. Марина издалека выглядела такой же расплывчатой. Заметив
его, она махала ему рукой? Он представил, что это она там, в сквере.
Дожидается. Пока не заметила, что он стоит на крыльце. Он может ее позвать:
"Марина! Я сейчас!" Он даже поднял руку? Толик повернулся на это его
движение, и Митя сделал вид, будто почесал голову.
- Ладно, пойду в магазин сгоняю. - Толик шагнул на тротуар.
"Давай, а я к своим пойду", - будто бы сказал Митя и тоже спустился по
ступенькам. Дальше продолжать игру не стоило. Хватит.
Началось, как водится, случайно. Давно, еще до того, как в его жизнь
вернулась Люська. Митя в очередной раз поменял квартиру. Новая хозяйка
оказалась старушкой бдительной, полной нешуточных принципов. Принципы сидели
в ней прочно, как стальные прутья в железобетоне. Хозяйка нагрянула в первый
же вечер и застала Маринкино платье развешенным на веревке в ванной.
(Опрокинул чай на сумку, в которой хранил ее вещи.)
- Чье? - вскинула хозяйка синие рисованные брови.
И Митя от неожиданности ответил первое, что пришло на ум, - правду:
- Жены.
Сложив руки на животе, как на трибуне, старушка посмотрела на Митю
долгим давящим взглядом.
- А вроде ж говорил, что ты один. Я ж спрашивала. Ты сказал: один, не
женатый. Я еще не хотела сдавать.
- Да женатый, женатый.
- А врал зачем? - коротко раскинула она руками и снова уложила их на
живот.
- А врал? Поссорились. Разводиться думали.
- Передумали?
- Передумали.
Прошла в комнату, огляделась. Не найдя больше следов, снова обернулась
к нему.
- Паспорт покажи.
Все-таки было в ней что-то из тридцать седьмого. Гремя огнем, сверкая
блеском стали. И он показал ей паспорт.
- Ешкин кот! И дите есть! Как же вы тут разместитесь-то? Я б и не
сдала,
если б знала.
- Он не здесь? Сын за границей. Учится там, учится за границей. Мы
вдвоем с женой.
- Надо же!
Исследовав страницу за страницей, старушка сделалась приятной, как
букет ландышей.
- Марина, значит. И где ж она?
- А-а? на работе. Она в университете на кафедре работает. У них а-а?
аврал. Отчет сдают.
Она ушла тогда задумчивая, кокетливо качнув в дверях пухлым пальцем.
- Но врать все ж таки негоже. Нагородил черт-те что. - И фыркнула, уже
повернувшись спиной: - Чудной. Разводиться, мол, думали.
А Митя разодрал и швырнул в мусорное ведро злополучное платье и вечером
напился в дрова. Имя той бдительной старушки вылетело из памяти
безвозвратно. Сколько их было, старушек, сдающих квартиры и флигели! Он
помнит только фамилию. Прокофьева. Гражданка Прокофьева.
Хозяйские проверки проходили регулярно каждый понедельник, и регулярно
каждый понедельник Митя был вынужден освежать декорации. Неизменное
отсутствие жены, однако, вызывало подозрения: "Когда ж она бывает-то?
Взглянуть бы". Праздный интерес чужого человека был неприятен. Но Митя уже
втянулся в игру. Сначала трудно, ломая себя, затем спокойно и, наконец, с
азартом.
Усыпить бдительность гражданки Прокофьевой, однако, оказалось задачей
для него непосильной. Вскоре Мите пришлось изведать мощь ее праведного
гнева. Склонность к слежке у нее была феноменальной, сын ее оказался мент.
- Маньяк, не иначе, - кричала гражданка Прокофьева на весь двор.
- Мама, идите в дом, разберемся, - ворчал сын, старший наряда.
От него жарко пахло семечками. По дороге, сидя рядом с Митей на заднем
сидении "бобика", он увлеченно сплевывал шелуху на Митины колени. В
приемнике, как полагается, были зарешеченные окна и массивный казенный стол,
но вдоль стен почему-то - кинотеатровские откидные кресла, исписанные
лаконичным фольклором. Милицейский капитан, дежурный, под смешки
заинтересовавшегося историей наряда листал его паспорт, грубо шелестя
страницами, будто и вовсе хотел порвать их, и спрашивал, спрашивал,
брезгливо прикрикивая:
- Ммм... Чего-чего?! Выплюнь ? изо рта, говори нормально. Где твоя
жена, Мария Анатольевна Вакула, в девичестве эээ? как? Володина? Убил?
Расчленил? Где спрятал, говори!
Митя краснел, кашлял.
- Чего-чего?! Громче!
В приемнике, в который то и дело вбегали, вводили, куда выкрикивали из
коридора фамилии, добавляя к ним, будто титулы, матерные частицы, Митя
рассказал все. Правду. Понукаемый дежурным капитаном, рассказал правду с
подробностями.
С противными протокольными подробностями, которые никогда ничего не
проясняют, которые швыряют под ноги публике твое несвежее белье и выставляют
тебя голым посреди кабинета.
- И с ним уехала? В каком году, говоришь?.. Ммм... Значит, кинула
отечественного производителя? Чао, чао, чао, дорогой!
Капитан, пятнисто румяный, словоохотливый, имел, очевидно, репутацию
весельчака.
- А ребенка как вывезла?.. Ммм... Громче!
- Попросила с сыном повидаться, Москву ему показать. Отвез ей сына.
- Сам отвез?
- Сам.
- Ну, а из Москвы-то вывезла-то как? Если она уже фактически, как я
понимаю, иностранка была?
- У ваших московских коллег надо спросить.
Эта фраза стоила ему ночи, проведенной в камере приемника. В углу
дрожал протрезвевший пенсионер, в коридоре кого-то били, а Митя смотрел в
темную стену и не спеша вспоминал то, что давно вспоминать себе запретил.
Наверное, той ночью Митя окончательно и бесповоротно возненавидел правду.
Что от нее, от правды? Счистить с жизни гладкую красивую кожуру, выложить
добытый плод, пресный и бледный, на всеобщее обозрение. Берите, граждане,
пробуйте. Правда - всегда для многих, для всех. Одна - для умника и
полудурка. Налетай, кому приспичило! Любительница площадей и тысячеглазых
аудиторий. Публичная девка, сделавшая карьеру революционерки. Правда?
Иногда, понемногу. В лечебных целях. И не забывать, что это в принципе
аморально.
Митя, конечно, со временем пришел в себя. Но нездоровой игрой увлекся
непоправимо. Случилось так, что роман с фантомом вдохнул в него жизнь. Он
стал стелить на двоих. Надел обручальное кольцо. Стал бриться каждый день.
Восьмого марта он отправился в "Ив Роше" и, нанюхавшись до оскомины, доведя
продавщицу до трясучки, купил модную туалетную воду. Неизвестно, как долго
бы продлилось это, но в самый разгар своих фантазий он повстречал Люсю.
- Митенька!
- Люська!
Люсю он встретил в фойе театра. И эта новая встреча - после той, на
ночной лестнице Бастилии - будто связала для него порвавшееся время.
- Бог мой, а я ходил к тебе, твоя мать сказала, ты переехала.
- Она еще жива? Да, переехала. Давно уже.
- Какая ты - ух ты, какая ты! Как я рад тебя видеть!
- А ты почему без Марины?
Он не ответил ничего, бегло соорудил на лице неопределенное выражение и
перевел разговор на другую тему.
Митя перестал наведываться к Люсе почти сразу после свадьбы. На свадьбу
Люся пришла, но не в качестве дружка: Митин план действительно показался
свадебной коллегии неуместным маскарадом. Как-то само собой вышло, что после
свадьбы дружба пошла на убыль. Спохватываясь, Митя время от времени ездил на
Братский, но скоро они с Люсей обнаружили, что совсем выросли из старой
дружбы, а ничего нового впереди не наблюдалось. Пункт А без пункта Б. И нить
оборвалась. Потом, как и у многих, приключилась нищета, как-то очень быстро
выпотрошившая инстинкты не первой необходимости. Инстинкт общения этой
операции подвергся в первую очередь. В самый разгар нищеты родился Ванечка.
Митя по-настоящему вспомнил про Люсю только после того, как Ваня уехал к
матери в Осло. Проснулся однажды утром и, не завтракая, будто куда-то
опаздывал, торопливо и неаккуратно побрившись, отправился к ней. Но на
Братском она уже не жила, Елена Петровна, ее мать, окончательно опустившаяся
и обуглившаяся от алкоголя, ничего о ней не знала. И он не знал, где ее
искать.
- Как я рад, Люсечка!
В театр Люся пришла одна. Как и Митя. Это как-то по-сиротски роднило.
Он вдруг почувствовал, что хочет все-все ей рассказать - прямо сейчас,
схватить за руку, утащить за портьеру гардероба и там, в шеренгах пустых шуб
и пальто, рассказать все. Всю свою жизнь. Про то, как Марина? Про то, как
Ваня?
- Я думал, я один тут такой, кто в одиночку в театр ходит.
- Тю, а я думала, что - я.
За это ее смешное "тю", сохранившееся с тех самых пор, Митя готов был
ее расцеловать: хоть что-то осталось неизменным. Но не расцеловал.
Он ничего ей не рассказал - быть может, потому, что она больше не
спрашивала. Весь антракт проболтали о какой-то ерунде, о прохрарирванных
простынях бабы Зины, о Бастилии с ее нравами. Будто только эти древности
соединяли их. Позже у него больше не возникало желания поделиться с Люсей
всем-всем, и все сложилось так, как сложилось. Жаль стало разрушать свою
уютную фата-моргану, отстроенную на голом месте, посреди непроходимой
пустоты. Да и ради чего, ради той же затасканной правды? Митя сказал Люсе,
что Марина в командировке.
Скоро после встречи в театре как-то очень незатейливо, будто это теперь
само собой разумелось, они стали любовниками. К тому времени он настолько
обжил сооруженный им мираж, что повел ее легко и уверенно - мимо
несуществующей опасности быть застуканными вернувшейся в неурочный час
Мариной, по запутанным тропинкам вымышленного адюльтера. Было совсем
несложно убедить ее в том, что она - любовница. Вылепить человека из вакуума
оказалось и вовсе делом плевым. Маринкины вещи, кочующие с ним с квартиры на
квартиру, висели в шкафу. Ее поношенные тапочки стояли в прихожей. На кухне
передник с припаленным краешком, в ванной разлохматившаяся зубная щетка и
косметичка. Она здесь. Только что вышла, приезжает завтра. "Чем это так
пахнет?" - "Утром приготовила рагу. Будешь?" Несколько следов тут и там - и
обман завершен. Пара историй, сдвинутых из прошлого в настоящее. Вот он,
фантом: повесил блузку на дверную ручку, бросил на кухне разонравившуюся
помаду, забыл снять с батареи давным-давно высохшие колготки. Были, конечно,
шероховатости, как без них. Самой трудной деталью фантома оказался именно
гардероб.
- Слушай, она у тебя, как привидение.
- В смысле?
- Как тебе сказать? Вот вещи ее где, например? Одежда? Зимняя,
например.
- Зимнюю она к маме все время отвозит. Я ей говорю: зачем опять
отвозить за тридевять земель? А она все равно. Говорит, и так на баулах
живем. А потом, знаешь, она же в разъездах все время. Так в сумке и хранит.
У нее одежда-то вся: джинсы да ветровки. Сам удивляюсь, как она так
умудряется? Никогда не распакует, не развесит. Настоящий геолог.
- Это оттого, что у вас детей нет, а вовсе не из-за геологии. И? давно
хотела спросить... - Люся распахивала створки шифоньера. - Вот этот сарафан,
юбка? такие за год до Потопа носили. Она что, это носит?
Митя мямлил многозначительно:
- Любимые вещи, так бывает, носишь и носишь и? носишь?
Но он любил поговорить с Людой о Марине.
- Недавно чуть не спалила, - заявлял он, трагически вздохнув и отведя
глаза.
- Да?
- Ты кому-то звонила, телефон на газете записала. Она увидела. Чей,
говорит, почерк? Пришлось сказать, что хозяйка заходила, звонила.
- А если у хозяйки спросит?
- Может, забудет. Та раньше, чем через месяц, не заявится.
- Она ревнивая?
- Да не сказал бы. К тому же я все это время никак не подавал повода
для ревности. Это только с тобой? в первый раз.
Люся рассмеялась.
- Ой, Мить! Ну ты прям как девочка-целочка: в первый раз, в первый раз?
Оставались, конечно, шероховатости.
?К начальнику Ворошиловской ПВС была отдельная очередь, компактная.
Начальник приходил попозже. Они ждали его, сбившись в стайку возле узкой
двустворчатой двери. Погода была гораздо теплее, чем в позапрошлую субботу.
От людского дыхания тамбур с некрашеными деревянными полами пропарился, как
в сауне, и источал терпкий древесный дух. Кружилась голова. Пыхтящие старухи
обмахивались платочками. Какая-то женщина хлестала по щекам плачущую
девочку.
Начальник пришел немного позже. По тому, как человек в дымчатых очках и
погонах майора двинулся к двери, очередь поняла: начальник - и торопливо
расступилась. Выглядел он на удивление неопрятно. Помято и обмякло.
Майорские погоны смотрелись на нем, как на новогодней елке. "Вот он, -
тяжело подумал Митя, - человек с красным карандашом. Вот он, Тот, Кто Выдает
Гражданство".
- Заходить можно?
- Да я сам еще не зашел. Во дают! Позову, когда можно.
Дверь за ним закрылась, очередь вздохнула. Они ждали и ждали, но из-за
двери не слышалось ни звука.
- Я зайду? - спросил Митя у впереди стоящих.
Ни у кого не было желания нарываться, но и простоять до обеда не
хотелось. Кто-то в очереди рассказал, что вчера он начал принимать за
полчаса до обеда. Очередь равнодушно промолчала. Держа наготове паспорт,
Митя протиснулся в кабинет.
Начальник стоял боком, из-под форменной сорочки выглядывала полоска
волосатого живота. Перед начальником стоял милицейский сержант, глядевший в
пол с болезненной улыбкой. В нем чувствовалось напряжение.
- И где нашел? - весело спросил Николай Николаевич.
- Какая разница?
- Интересно же.
- Где нашел, там больше нет. - Сержант постарался взглянуть прямо, но
тут же уткнул взгляд в пол и улыбнулся так, будто собирался кусаться.
- Нет, ну так, как ты тогда, так нельзя, нельзя. Надо же
контролировать, - шепнул Николай Николаевич, наезжая своими дымчатыми
очками, как кинокамерами, и хмыкнул. - Мало ли что.
Каким-то образом стало совершенно ясно, о чем они говорят. Будто застал
в кабинете не обрывок разговора, а непосредственно события, о которых шла
речь. И главное, была откуда-то уверенность, что к потере и находке
пистолета прямое отношение имеет Николай Николаевич. Судя по затравленным
улыбкам, была такая уверенность и у сержанта.
- Да, братец, ты был в ударе.
Сержант снял фуражку, вытер лоб.
- А кто не был?
- Но потерял только ты.
Они, конечно, заметили вошедшего Митю, но нисколько не смутились. Могли
бы прогнать, но не стали. Милицейский сержант скоро ушел в соседний кабинет.
Николай Николаевич остался в отличном расположении духа, все еще посмеивался
сам с собой, перебирая бумаги на столе. Наконец кивнул Мите.
- Что там?
- Вам Сергей Федорович звонил по моему вопросу.
- Очень может быть. И что за вопрос?
- У меня с гражданством?
Не дослушав, Николай Николаевич протянул руку, ковырнул пальцами
воздух.
- Паспорт давай.
Долго он паспорт не рассматривал. Открыл на нужной странице, тут же
закрыл и шлепнул о стол.
- П?ц!
- Что, извините?
- П?ц, говорю! Ничего ты тут не сделаешь. Мог бы не ходить. Разве
Сергей сам не мог тебе сказать?
- Ничего не сделаешь?
- Н-ни ? !
- А почему?
- Потому что закон приняли, я ничего тут сделать не могу. Ну, давай,
беги, а то там очередь.
- До свиданья. Всего хорошего.
- Давай, бывай. - Когда Митя уже взялся за дверную ручку, Николай
Николаевич вдруг сказал: - Знаешь, мой тебе совет: подожди немного. У них
там вроде какие-то дополнения должны рассматриваться. Может, что-нибудь тебе
выгорит?
- Спасибо. Но мне поскорее надо.
Николай Николаевич развел руками.
Глава 7
На встречу к Олегу Митя шел наэлектризованный. Он был глобально
раздражен. Он был эбонитовой палочкой, потертой о Земной шар. Все сердило
его. Особенно мелочи. Особенно банки из-под пива. Банки из-под пива,
разбросанные по Большой Садовой. На углу Крепостного рыскал отощалый
бультерьер, тыкал голову-болид в двери магазинов, в фонарные столбы. Митя
видел его раньше в этом районе. Гуляющий по центральным улицам бультерьер.
Суетливые повадки его были совершенно дворняжечьи, грязная шкура в обтяжку
смотрелась как одежка, севшая после стирки. Как ему живется на улице? В
обществе тех, кто привык облаивать таких, как он. Впрочем, бультерьеру
везде, должно быть, живется неплохо. Лучше, чем с хозяином? На улице он
собачий царь. Интересно, в чем оно, бультерьерское счастье?
В фойе "Интуриста" сидели иностранцы. Крупные светловолосые арийцы
утонули в диванах, выставив колени до самого столика. Им достался тот же
взгляд, что и пивным банкам. "Эй, арийцы, зачем мне ваши банки под ногами? У
самих-то жбаны разноцветные для разного мусора. Почему не поставляете вместе
с банками жбаны? Жбаны, мусорщиков в красивых комбинезонах, народ, который
бросает банку в правильный жбан?"
Олег элегантно опоздал. Ровно на пять минут. Сбежал по служебной
лестнице, на ходу договорив по телефону. Сунул телефон в карман и резко
выплеснул кисть для рукопожатия:
- Привет!
И он в ответ лихо хлопнул ладонью по его ладони. Погруженные в пухлый
кожаный диван арийцы невольно глянули в их сторону. "Да сидите уже, -
мысленно обратился к ним Митя. - Вам не понять".
- Извини, задержался. Замотали меня совсем! - Он возмущенно передернул
плечами. - Без меня ни шагу. Как дети малые!
Мите всегда были симпатичны люди, извиняющиеся в случае опоздания.
Особенно тогда, когда можно было бы обойтись без извинений. Олег выглядел
заматеревшим. От Чучи, перепутавшего шкаф с туалетом, не осталось следа.
Митя решил перейти к делу. Положил на журнальный столик папку, показал: вот,
все здесь.
- Давай посмотрим, что ты принес. - Олег сел в кресло.
Просматривая бумаги, он перекладывал их из одной стопки в другую.
Нервно оборачивался на шаги со стороны служебной лестницы, поглядывал сквозь
витринное стекло на улицу. "Ждет кого-то", - подумал Митя.
- Ксерокопии паспорта, военного билета, заявление? есть заявление?
Вижу? Пенсионное, квитанции оплаты госпошлины? Вроде все.
- Паспорт сам не нужно?
- Ну, ты даешь! Разве можно паспорт отдавать!
- Просто спрашиваю.
Отодвинув от себя паспорт, Олег сложил бумаги обратно в папку. Папку
Митя купил дорогую. С гербом.
- Слушай, старик - сказал Олег извиняющимся тоном. - Не успеваем
посидеть с тобой, поболтать. Бежать мне надо в Администрацию. Налоговые дела
душат -
во! - Он хлопнул ладонью под горло.
Олег торопился. Худые его пальцы бегали по красному пластику папки,
будто собирались сбежать в Администрацию по налоговым делам.
- Конечно, конечно. Минуту только. - Митя хотел разобраться с главным.
- Денег-то сколько?
- Денег? - Олег вскинул брови. - Да погоди с деньгами. Там видно будет.
Не торопись. Паспорт новый тебе нужен?
- Еще как?
- Разберемся. Пойдем, а? Боюсь, опоздаю. Машина моя в ремонте. Чертовы
"Мерсы"! Ломаются не хуже "Запорожцев".
- Да? А вроде считается, машина суперкласса?
- Кто бы спорил! На их дорогах да на их бензине?
- Ладно, старик, мне направо.
Они стояли перед Областной администрацией.
- Жду твоего звонка.
- Давай. Завтра я встречаюсь с генералом Фомичевым. С замминистра по
общественному порядку. По твоему делу.
- Ого!
- Зачем мелочиться? К тому же такие вопросы лучше решать наверху.
Какая-нибудь пешка из ПВС может и залипушный паспорт подсунуть, верно?
- Верно.
- Так что, чем выше, тем лучше.
- Тебе виднее.
- Это да. Ну, пока. Кстати, поздравляю с днем рожденья.
Митя удивился, решив сначала, что Олег со студенческих времен помнит
его день рождения, но потом понял: он же только что рассматривал его
паспорт. Возвращаясь к себе, он прислушивался к тому, что происходило
внутри. Внутри было как-то ломко и опасно, будто на тонком льду.
Он вспомнил, как в девяносто втором ходил в милицию, в паспортный стол
за тем самым "вкладышем о гражданстве". Было очень похоже на посещение
Ворошилов-ской ПВС две недели назад. В кабинете его встретил такой же
генератор ненависти. Такая же высоковольтная тетка. Только лет ей было
побольше, а макияжа не было вовсе. Она смотрела в стол и говорила спокойным
голосом, от которого поднимались волоски на руках и ногах. "У тебя временная
прописка. Вкладыша не положено. Иди. Следующего пригласи". Было понятно, что
человек, пришедший оформлять гражданство, не может просто так, без единого
вопроса, развернуться через левое плечо и выйти. Но она сказала именно так:
"Не положено. Иди. Следующего пригласи". Она как раз и ждала этих его
вопросов, испуга, жалкой суеты в руках и в голосе. Но, почувствовав это, он
поступил так, как она не ожидала: в самом деле развернулся через левое плечо
и вышел. И это же повторилось с ним через десять лет - в другом кабинете, в
другой, открестившейся от советского прошлого стране. Но теперь они добились
от него всего: лакейской робости и молчаливого согласия с их глумливым
босяцким "тыканьем". Это непрерывно. Это вечно. Они уберегли это от всех
российских Армагеддонов, чтобы создать свою невидимую и потому непобедимую
империю - империю Хама. И то, что происходит с видимой частью мира, во что
она сегодня рядится, на какие гербы молится, - уже не важно. Гербы - как
грибы: срежет очередной грибник - грибница останется?
Днем он съездил к матери. Отговориться было невозможно: у него был
выходной. Она подарила ему белый шарф. Ей всегда нравились белые шарфы. Они
выпили полбутылки поддельного "мукузани". Было обязательное сациви, и был
ореховый пирог с шоколадной глазурью, который он однажды в детстве назвал
"грязный". Тот момент, когда мама и бабушка, стоя на лоджии с распахнутыми
окнами, в которых вспухают и плавают на ветру занавески, вдруг рассмеялись
его вопросу: "А пирог грязный готов?" - его самое первое воспоминание, с
которого память начала откладывать впрок. Ему было пять. Сохранилось даже
ощущение маленького компактного тела с маленькими мягкими пальцами, которыми
он держался за дверь. Мама готовит "грязный пирог" на каждый его день
рождения. Теперь блестящая глазурь с застывшими мазками ложки и вкус,
знакомый столь давно, что кажется вкусом самого времени, возбуждают в Мите
странную беспокойную печаль. Печаль, понуждающую что-то тотчас изменить,
исправить, переиграть по новой. Ему бывает жаль этого подробного
воспоминания, которое теперь не к чему приложить, которое ни для чего не
нужно - как дореформенные деньги.
Они просидели час. Светлана Ивановна пыталась оживить застолье.
Улыбалась часто, напряженно - и как-то отчаянно-радостно. Говорила о его
детстве, вспоминала, как он прятался от нее в шкафу и испугался там
бабушкиной шубы. И только усиливала своими рассказами его недоумение: ну,
кому, для чего это теперь нужно? Все это? Она пробегала пальцами пробор,
уложенный по случаю при помощи лака, приглаживала непослушно
переваливающуюся на другую сторону прядь.
- Ну, что такой бука? Расскажи маме что-нибудь.
На холодильнике под салфеткой лежал кусок пирога. Для Сашки.
"Интересно, где он сейчас?" - подумал Митя. Но спрашивать не стал. Вообще-то
он ожидал, что Сашка будет сидеть с ними за столом. Под окнами басовито
хохотали подростки. "Может быть, с ними", - решил Митя, заметив, как мать
внимательно выглядывает из окна. Он смотрел, как она мнет сигарету в
пальцах, как мучительно сочиняет следующую реплику, не гася до конца улыбку.
Он делает это для нее. Если она не испечет на его день рождения "грязный
пирог", мир погибнет, и она будет тому
виной - она, женщина, не испекшая праздничного пирога. Она должна. У
нее свои обязательства перед миром. И Митя приезжает к ней, они сидят за
неким подобием тбилисского стола час-другой.
- А помнишь, как дедушке на работе индюшку живую подарили? Как она нам
все обои в прихожей обкакала!
У нее есть набор обязательных воспоминаний.
На прощание он чмокнул ее в щеку. Она потянула его голову к себе, но он
выпрямился высвобождаясь.
- А маленьким был такой лизун, с колен не слазил, - сказала Светлана
Ивановна то, что говорила всегда, когда он чмокал ее в дряблую щеку и
поспешно выпрямлялся.
Митя пристраивал на шее белый шарф, стараясь запихнуть поглубже под
пальто, чтобы не так заметно, а она поправляла по-своему, вытаскивала его
из-под воротника, расправляя пышно и щеголевато.
Он долго ехал в автобусе с переизбытком старушек, затевавших друг с
другом разговоры, похожие на беседы бегущих рядом муравьев. Пьяный в стельку
парень лет шестнадцати сидел на переднем сиденье. В руках он держал булку
хлеба, книгу с грудастой теткой верхом на рогатом льве и пакетик с бурой
сырой печенкой. Парень, не открывая глаз, мычал что-то сердитое, голова его
моталась. Печенку и книгу он держал крепко, а хлеб падал - его поднимала
какая-нибудь старушка, обдувала и подсовывала ему под локоть. Хлеб падал
снова. Они решили, что лучше поручить кому-нибудь подержать булку хлеба и
отдать, когда парень будет выходить. Хлеб взяла старушка, сидевшая рядом с
ним. Тогда разговоры по всему автобусу прервались и начался общий разговор:
рассуждали, где ему выходить. Слышали, как он спрашивал у водителя, доедет
ли до Каменки. Спросили водителя. Водитель ничего ответить не смог. Ласково
и терпеливо парню стали кричать в ухо: "Милок, где вставать будешь? Где
вставать будешь, э-эй?" - "Да растолкайте его, проедет же". - "Растолкаешь
тут, вон разоспался". - "Толкнить, толкнить крепше". Кто-то из-за Митиной
спины все пытался принять участие в консилиуме, и в конце концов его просто
гневно пихнули чем-то твердым, наверное, ручкой трости: "Вот ведь встал, как
истукан!" Через остановку место возле старушки с тростью освободилось, Митя
решил сесть. Она не пустила его. Кряхтя и сердито выглядывая из-под платка,
она выползла в проход, загнала его к окну и села с краю. Теперь ничто не
мешало ей позаботиться о пьяном. Она на всякий случай подперла парня
тростью.
Митя вышел на своей остановке и потащился мимо кирпичного забора
подстанции, машинально читая новые надписи. Спешить было некуда. Люсе он
заранее сказал, что будет дома с Мариной. От Люси он получил дорогой
одеколон и обещание весь вечер в "Аппарате" петь для него все, что он
пожелает. Одеколон был тот же, что он купил себе в качестве подарка от
Марины. Совпадение почему-то показалось ему плохим знаком.
Митя ждал вечера. Вечером он побрился, надел костюм и расположился в
кресле. На диване напротив лежал телефон. На столике между диваном и креслом
стояли бутылка все того же "мукузани" и два бокала. Должен был позвонить
Ваня. Марина не говорит с ним по телефону. Все ограничивается стандартной
формулой "мама передает тебе свои поздравления". Поэтому - два бокала. Чтобы
добавить правдоподобия, Митя разлил вино по бокалам, посидел на диване, и на
старой обивке остались складки и впадины - словно кто-то только что оттуда
встал. Выпьет он только тогда, когда поговорит с Ваней. И это жиденькое
поддельное вино, двумя одинаковыми пульками рдевшее в продолговатых бокалах,
покажется совсем другим, настоящим.
В такие минуты он начинал вспоминать Левана. Как, ослепнув, тот сидел
под старой шелковицей, караулил весну. Как говорил кому-то, кого память не
сочла нужным запечатлеть: "Ласточки, знаешь ли, трава, вино. Крррасное, как
кровь". Митя чувствовал, что каким-то образом два эти разделенные бездной
момента, два ожидания, зачем-то теперь соединены. Гораздо прочнее, чем
сегодняшний вечер соединен с завтрашним утром.
Ваня любил парки. Митя успел рассказать ему, что в детстве тоже любил
парки. Это он успел. Интересно, в Осло есть приличные парки? Когда они с
Ванечкой остались одни и переехали из общаги, у них появился свой парк - по
дороге в Ванину школу. Получалось длиннее, чем напрямик через рынок, но Митя
старался водить его в школу этим путем. Они выходили из дому
заблаговременно. Уходили подальше от проезжей части и медленно шли по аллее.
Ваня сходил с дорожки, забирался в гущу опавших листьев. "Шуршанем, пап?"
Митя становился рядом, и они шли, раскидывая ногами шумную сухую листву.
Хорошо, что Ваня ходит в школу через этот парк. Хорошо каждое утро встречать
на своем пути большие деревья. Он тоже ходил в школу мимо больших деревьев,
мимо чинар, у которых летом сквозь зелень не разглядеть верхушек. После
ливня с них еще долго срывались одинокие крупные капли и стекал дурманящий
лиственный запах. А осенью под чинарами выстилался густой рыжий ковер.
Проходя мимо, можно было срывать со стволов темные коричневые корочки,
похожие на те, что срываешь с болячки на колене или локте, не дождавшись,
пока отвалится сама. Теперь рядом с ним шел его сын. Деревья другие. Но
иногда случается тот самый дурманящий запах.
- Пап, а мальчишки вчера в туалете нехорошие слова говорили.
- А ты?
- Я нет. Я им сказал, как ты говорил: что такие слова нельзя говорить,
а то изо рта будет вонять и все скажут: не рот, а урна.
- Молодец, правильно.
- Один мальчик меня обозвал и в живот ударил. Я убежал.
Митя хмурился и молча гладил сына по голове.
- Пап, а долго в школе учиться?
- Я же говорил, одиннадцать лет.
- Это долго?
Листва шумела под ногами, иногда наверху в ветках торопливо шаркал
оборвавшийся лист и прыгал в золотистую пустоту аллеи. В ростовском
аэропорту, там, где они прощались перед отлетом, тоже было дерево,
нарисованное. Огромный сочный дуб на рекламном щите. Реклама банка. Сначала
Ваня не хотел встречаться с матерью, не хотел лететь с ней в Москву.
Светлана Ивановна была категорически против. Грозилась трупом лечь на
пороге. Но Марина очень просила, звонила по несколько раз в неделю. Обещала
устроить сыну праздник по поводу начала учебы. Митя взял с нее слово, что
она вернет сына. И на всякий случай взял слово с Вани, что он вернется. Ваня
тогда посмотрел непонимающе.
- Конечно, вернусь, пап.
В первый из двух оговоренных дней, когда Митя ждал от них звонка, никто
не позвонил. На следующий день он ждал, тупо глядя в телевизор, потом в
плешивый ковер с черно-желтым ромбовидным узором, потом падал в черный
квадратный колодец без дна и подскочил в три часа ночи с тошнотворным
ужасом: "Не вернется".
?Митя проснулся закоченевший. В открытое окно дышал мороз. Нужно было
проделать несколько простых действий. Он встал, закрыл окно, выключил свет,
убрал с дивана телефон и лег, не раздеваясь и не расстилая постели.
Повернулся набок и смотрел на винные бокалы, впитавшие темноту и плоско
блестевшие кромкой. Сначала обреченно ждал, когда начнется тоска, но тоски
почему-то не было. Как не было и драматической жалости к себе, такому
одинокому в день рождения. С внезапным удовольствием прислушиваясь к тиканью
часов и глядя на силуэты бокалов, он думал, что хорошо было бы, если бы
рядом лежала Люся, смачно поглощая сновидение, что он сейчас мог бы просто
слушать ее дыхание, как слушает часы. Но вдогонку этим живым мыслям привычно
складывались фразы, которыми он расскажет ей, как они посидели с мамой и
Мариной, поедая сациви, а потом мама ушла, и они добили вечер, сидя перед
телевизором, а он вспоминал о ней, о Людочке, и даже собирался украдкой
позвонить, пока Марина ходила в душ, но тут ему позвонил старый
университетский приятель.
Наутро он выглядел обесцвеченным и помятым, вполне как человек с
крупного бодуна. На работе его встретили одобрительными замечаниями:
"Видать, вчера было хорошо". Дарить подарки у них заведено не было. Митя
покивал многозначительно, Толик посоветовал ему попить водички.
- Но лучше всего, конечно, рассола. Пива ведь нельзя.
На это, пожалуй, следовало бы ответить: "Где я тебе, на ? рассола
достану?" - но ему было непреодолимо лень играть в охранника.
- Мы с братом на прошлой неделе набодяжились знатно, - сказал Вова-
сапер. - Братец весь двор облевал. Даже собачке бедной досталось.
- А ты? - заинтересовался Толик.
- А что я? Я вообще никогда не блюю.
- Ни разу в жизни? В натуре? Ни разу в жизни не блевал?
- Нет.
- В натуре, ни разу?!
- Нет, ну, конечно, если отравиться, бывало, а так, чтобы от водки, -
нет, никогда. Я же как? Всех впускать, никого не выпускать.
- А как ты определишь, от водки это или нет?
Вова принялся рассуждать, как можно безошибочно определить, от чего
блюешь, а Митя отправился на вход менять вчерашнюю смену. На ступеньках
стоял новенький, чье имя Митя никак не мог запомнить уже вторую неделю, с
вчерашней щетиной на щеках и красными от плохого сна глазами. Вообще-то
спать ночью разрешалось: банк все равно сдавался на сигнализацию, - но
запрещались раскладушки, матрасы и использование в качестве лежанки столов в
кабинетах. Учитывая запреты, для сна оставались лишь составленные вместе
стулья и мягкие кресла в операционных залах. Новеньким обычно несколько
первых месяцев приходилось довольствоваться стульями. У остальных в укромных
закоулках - нычках, - как то: в пожарных щитах, за шкафами, под лестницами -
давно было припрятано что-нибудь мягкое. Вне зависимости от того, что именно
смягчало ночные часы - сохранившийся с армейской службы бушлат или настоящий
матрас, - называлось это "шкурка". Но, как и в тех, настоящих казармах, свою
"шкурку" и нычку еще нужно было заслужить.
- Иди, - кивнул Митя новичку, как раз проявлявшему бдительность в
направлении подъехавшей к перекрестку "Газели" с затемненными стеклами: из
машины никто не выходил, двигатель оставался включенным.
Указав подбородком на "Газель", новенький еще плотнее сдвинул брови и
хотел сначала что-то сказать, но потом, видимо, сообразил, что гораздо
эффектней будет обойтись без слов. И Митя, наверное, поведал бы ему, что
"Газель" эта хорошо известна, заезжает за директором магазина, что живет в
соседнем доме, - если бы не эта экзальтированная серьезность, не этот ко
всему готовый ковбойский взгляд. Никому не позволено разочаровывать
человека, с такой страстью несущего службу. Сделав, как он, бровями, Митя
еле заметно кивнул, согнул колени и, чуть отведя в сторону левую руку,
плавно, основанием большого пальца, расстегнул клапан на кобуре.
- "Первый" скоро выходить должен.
Митина шутка, конечно, осталась непонятой.
- Машина во дворе, - продолжил новенький. - Ворота так и не починили,
так что открывать вручную. Они посигналят, вот так... - И он изобразил, как
именно просигналит водитель, когда Рызенко выйдет к машине. - Постоять с
тобой?
Это было уже слишком.
- Иди, иди, - сказал Митя тем голосом, каким в кино говорят: "Я вас
прикрою".
Тот поддернул оттянутый кобурой ремень и ушел, а Митя, вдохнув пару раз
студеного, пахнущего выхлопными газами воздуха, вошел вовнутрь, в крохотный
мраморный вестибюль. Здесь, в углу, который гирляндами по три штуки сплошь
закрывали аж шесть батарей, он вполне мог рассчитывать на несколько минут
уютного одиночества, когда тепло и можно ни в кого не играть, не делать
ковбойского лица. Такие минуты, особенно в таком месте - батареи, седой от
грязи дверной коврик, резная дверь, вблизи заметно испещренная мельчайшими
трещинами, - могут быть очень трогательны. Уют на бегу, сочиненный в первом
подвернувшемся месте, солдатская любовь наспех, сотни различных оттенков
вокзального чувства.
По каменной лестнице с третьего на второй этаж стучали торопливые
молоточки, неизменно почему-то замедлявшиеся, переходя на паркет. За
внутренней стеклянной дверью начинался банковский день. Операционистки, не
замечая ранних, раздражающих, как утренние мухи, клиентов, переговаривались
сквозь них через весь зал. Клиенты слонялись по залу в ожидании, когда все
программы на компьютерах будут запущены и девушки утихнут, улыбнутся и
рассядутся по местам. "Югинвест" работал в обычном ритме элегантной погони
за прибылью. Дорогими духами пахло от всех. От операционисток, чьи зарплаты
давно стали тем, что нужно скрывать, как кривые ноги, пахло не хуже, чем от
их начальниц.
Дела банка давно не шли столь блестяще, как когда-то на старте. Многое
изменилось. Зарплаты не повышали, как тогда, каждый квартал на
десять-двадцать долларов, не платили каждый квартал премию в размере только
что повышенного оклада, банк не обедал в ресторане гостиницы "Ростов":
котлеты по-киевски, кофе-глясе. Многое изменилось с того легендарного
времени, когда зарплаты начальников и рядовых "банкоматов" отличались на
двести-триста долларов и говорить начальнику "ты" было хорошим тоном.
Случился дефолт. Банк зажил по-новому. Начальникам отделов зарплату подняли
в два раза, а рядовым в два раза снизили. Всех начальников вызвали на особое
совещание наверх. После того совещания наверху и стали повторять в каждом
отделе главный лозунг новой - по-другому новой - жизни: "Не нравится -
увольняйтесь". Был еще один вариант: "Почаще сравнивайте свою зарплату с
зарплатой рабочих Сельмаша". Но требования к элегантности никто не отменял,
и поэтому от всех сотрудников (кроме охраны) пахло дорого. И если кто-нибудь
под нажимом обстоятельств вдруг пренебрегал этой негласной парфюмерной
заповедью или начинал одеваться нескрываемо дешево, начальство смотрело на
него хмуро.
Сзади дуэтом застрочили торопливые каблуки.
- Там в кассе шмотки принесли. Я такой бюстик классный видела.
- Какой?
- Здесь вот так, а там сразу туда. Мне как раз такой надо.
Обернувшись с ироничной физиономией на разговор у себя за спиной, Митя
громко кашлянул, но проходящие на его присутствие никак не отреагировали.
Пожалуй, если бы он или какой-нибудь другой охранник вошел сейчас в кассу,
где происходил осмотр белья, принесенного постоянной поставщицей, работающей
в разнос, точно так же никто бы на него не отреагировал. Продолжали бы
растягивать на пальцах кружевные трусики и бюстгальтеры, вертеть,
рассматривать на свет. Подобное отношение иногда смешило Митю. Охранников -
в большинстве своем видных самцов - не воспринимали здесь как мужчин. Их это
задевало.
Митя вытянул спину вдоль батарей, прикрыл глаза и представил себя
сидящим за столиком "Аппарата".
?Он поставил перед каждым порцию водки с тоником и сел. В "Аппарате"
было шумно. Музыкальный центр качал армянскую музыку. Гуляли родственники
Арсена: у его троюродного племянника в Ереване родился сын. Блюз их
интересовал мало, хотя Арсен уверял, что можно будет играть обычный
репертуар. Стали просить шансон, но шансон ребята не играли принципиально -
так решили, "чтобы не пополнять список безликих кабацких групп", как сказал
Генрих, - и после нескольких исполненных мелодий музыканты сошли в зал. По
той же самой причине - чтобы не пополнять список безликих - группа до сих
пор не имела названия.
- Сегодня я пью, - заявил Стас. - И если они попросят сыграть, имейте в
виду, я играю только "Собачий вальс".
Он выглядел огорченным: вряд ли Арсен заплатит им за те две или три
вещи, что они успели сыграть.
- Может, все-таки поработаем? - предложила без всякого энтузиазма Люся.
- Да брось ты! - отмахнулся Стас. - Сказали же тебе: что-нибудь
понятное.
- "Мурку" давай, "Мурку", - огрызнулся Витя-Вареник, намекая на сцену
из фильма "Место встречи изменить нельзя".
Люся вопросительно кивнула в сторону парочки, усаживающейся за самым
неудобным столиком напротив подиума. Судя по тому, как удивленно осматривали
они зал и пустой подиум с закрытым пианино и зачехленной гитарой, эти двое
пришли слушать блюзы.
- Для них? - Стас прищурился, всматриваясь в посетителей сквозь низкий
свет и табачное марево. Мужчина как-то излишне аккуратно раскладывал на
столе сигареты, зажигалку, ставил пепельницу строго в центр. Женщина,
приподняв подбородок, вертела головой: здесь приносят или надо самим
подходить?
- Не-ет, - заключил Стас, изучив их. - Любовники от скуки. Они меня не
возбуждают.
Генрих поставил локти на стол. Видно было, что в нем шевелится какая-то
мысль, вовсе ему не безразличная, и это само по себе настораживало. С Митей
он спорил каждый раз, когда выдавался на то случай. Если рядом была Люся.
Да, так оно и было: Генрих решил поспорить.
- А все-таки ты не прав, - обратился он к Мите.
На него зашикали все разом, даже Витя-Вареник, развалившийся в глубине
ниши, в знак протеста мотнул головой.
- Бросьте, - взмолилась Люся. - Все равно ни до чего не договоритесь.
Обычно во время таких споров она уютно садилась возле Мити и сидела, не
говоря ни слова. И было трудно понять, слушает ли она или просто наблюдает
за спором, как наблюдают за огнем или за чужой работой. Но Генрих был
настроен на битву, Генрих выставил палец вверх.
- Минуточку! Я хочу разобраться.
- Как тогда, в Питере? - сказал вдруг Витя-Вареник, качнувшись на
стуле.
Его реплика притормозила затевающийся спор.
Все знали, о чем идет речь. Витя-Вареник вспомнил о той поездке на
Фестиваль блюза, когда они влипли в историю с толстолобиками и когда он,
собственно, и стал Витей-Вареником. Тогда в гостинице после того, как Генрих
решил выяснить у больших ребят, занявших их забронированный номер, почему
они так себя ведут, как-то очень естественно, как вспышка зажигалки после
просьбы прикурить, началась драка, больше походившая на избиение младенцев.
В самый критический момент из распахнувшегося лифта с огромным подносом
свежевылепленных, присыпанных мукой вареников на вытянутых руках вышла
гостиничная повариха. Что занесло ее на этаж, куда и откуда она направлялась
с парой сотен сырых вареников, осталось загадкой. Ей бы обратно в лифт и
деру, но она, как была, с подносом, шагнула к побоищу и очень строго
крикнула:
- А ну, перестать!
Толстолобики в этот момент добивали музыкантов. Генрих истекал кровью,
Витя пытался выползти из-под перевернутого дивана, которым его накрыли, но
тщетно: стоявший над ним габаритный тип прыгал на диван и вновь вгонял под
него Витю. Один Стас кое-как отбивался сорванной со стены репродукцией
"Девочки с апельсинами", разбрасывая вокруг слетающие с нее осколки стекла.
Зычный окрик поварихи заставил всех обернуться и замереть. В этот-то миг
Витя выскочил из своего диванного плена и, выхватив у поварихи поднос,
атаковал им врага. Вареники полетели фонтаном по холлу, взмыло мучное
облако, и поднос замелькал, как щит Ахилла.
- В лифт! - кричал Витя. - В лифт!
Они спаслись бегством. На улице Витя остановил проезжавшую мимо машину,
наклонился в салон и спросил, с трудом переводя дыхание:
- Шеф, на вокзал?
Но водитель молчал, глядя на Витю широко раскрытыми глазами.
- На вокзал, - настаивал тот.
И тут Люся, услышав топот ног у гостиницы, крикнула, торопя его:
- Витя, вареник! - и указала на его лоб, по которому от виска до виска
был размазан вареник.
?Видимо, каждый из музыкантов вспомнил ту историю - их первую и
последнюю попытку войти в высшее общество.
- Да, Витюш, - сказал Стас. - Он тогда здорово разобрался. Саксофона
жалко.
Но Генрих не стал отвлекаться на анекдоты.
По тому, как он вальяжно устраивался на стуле, как оставил, будто
напоказ, правую руку на столе, вытянув ее от плеча до холеных ногтей, как
смотрел исподлобья поверх голов, - словом, по каким-то совершенно
отвлеченным деталям было ясно, что вновь все затевается главным образом
из-за того, что за столиком сидит Люся. Генрих не спеша отпил из своего
стакана. Водка-тоник - непременн...
