Феликс Кривин. Пан Пратхавец, рыцарь на белом коне
страница №2
...КОГДА ЕХИДНА НЕ БЫЛА ЕХИДНОЙТогда она была птицей... У нее были сильные крылья, которые отрывали ее
от земли и уносили высоко в небо. Там, в небе, все было совсем не так.
Если на земле было пасмурно, то там светило солнце, потому что тучи
оставались внизу. Тучи совсем нетрудно оставить внизу, но для этого нужно
иметь крылья.
У нее были хорошие крылья, но мог ли Опоссум это понять? И когда она
говорила ему о небе, он, толстенький, пушистый Опоссум, лениво
сворачивался клубком и щурил глаза, пряча в них насмешку и недоверие.
- А если дождь? - спрашивал Опоссум. - Если ливень, гроза, гром и
молния?
- Пойми ты, чудак, - волновалась Ехидна, которая тогда еще не была
Ехидной. - Там ничего этого нет. Если подняться достаточно высоко, все
останется внизу - и дождь, и гроза, и молния.
- И гром? - уточнял дотошный Опоссум. При этом он хвостом цеплялся за
ветку и повисал так, что мысли его приливали к голове.
- Да, конечно, и гром. И буря, и наводнение.
Мешкопес, больше известный как сумчатый волк, с интересом принюхался к
разговору.
- Допустим, - сказал Мешкопес. - Допустим, что все это так. Но если там
ничего нет, как же быть с проблемой питания?
- Ах, я не о том, - досадовала Ехидна, которая тогда еще не была
Ехидной. - Я говорю о свободе...
Опоссум довольно искусно умел висеть на хвосте, и при этом лапы его
были совершенно свободны.
- О свободе? - блаженно прищурился он и подвигал всеми свободными
лапами. - Мы все говорим о свободе.
- Между прочим, свобода питания есть одно из проявлений свободы
личности, - сказал Мешкопес, с удовольствием принюхиваясь к этой
замечательной фразе. А Кенгуру добавил по этому поводу:
- Только не нужно злоупотреблять. Если дать себе в этом свободу, не
возьмешь и самой пустячной дистанции.
- Кстати, как вам понравилось последнее состязание по прыжкам? - сверху
вниз осведомился Опоссум, болтаясь на ветке вниз головой.
- Слабовато, - откликнулся Кенгуру. - Наши были не в форме, а тут еще
погода подкачала...
- Нет, но все же было несколько дельных прыжков!
О небе сразу как-то забыли. Опоссум и Кенгуру спорили о прыжках,
Мешкопес, презиравший спорт за то, что он отвлекал умы от центральной
проблемы питания, пытался перетянуть разговор в область насущных проблем.
А Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной, отчаянно подыскивала слова, в
которых ее главная мысль прозвучала бы наиболее убедительно.
- Вы просто не пробовали, - сказала она. - Если б вы хоть раз
попробовали полететь, вы бы поняли, что это такое.
Внезапно Кенгуру заинтересовался этой идеей. Это был чисто спортивный
интерес, поскольку он ограничивался использованием крыльев в спорте,
точнее - в прыжках на большие дистанции.
- Тебе хорошо рассуждать, - сказал Кенгуру. - А как быть тем, у кого
нет крыльев?
- А вы б полетели?
- Конечно, - сказал Кенгуру.
- Еще бы! - ухмыльнулся Опоссум.
- Не исключена возможность, - подтвердил Мешкопес.
И Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной, а была настоящей птицей,
поверила им. Она распластала крылья и стала выдергивать из них перо за
пером.
- Это тебе, Кенгуру. Это тебе, Опоссум. Это тебе, Мешкопес.
Она раздала свои перья, и сама осталась без ничего. Первым это заметил
Опоссум.
- Вы посмотрите на нее! - взвизгнул он и покатился от смеха с дерева. И
все посмотрели и тоже покатились от смеха.
Потому что птица, у которой выдраны перья, - не правда ли? - довольно
смешное зрелище.
- А когда же вы полетите? - спросила Ехидна, которая и теперь еще не
была Ехидной.
И сразу все вспомнили о своих перьях.
Опоссум вставил себе перо в нос и полюбовался на себя в ближайшую лужу.
Второе перо он заложил за ухо. Потом подумал и поменял эти перья местами.
Кенгуру прыгал, размахивая перьями, но результаты были неутешительными
- еще хуже, чем тогда, когда погода подкачала. А Мешкопес жевал перья и
думал, что вряд ли они разрешат проблему питания.
- Тьфу! - сказал Мешкопес и выплюнул невкусные перья.
И все окружили ее, смешную, общипанную Ехидну, которая все еще не была
Ехидной, и стали над ней потешаться.
- Ну! - говорили они. - Чего ты сидишь? Лети в свое небо!
А она не могла полететь, потому что у нее больше не было крыльев.
Тогда Кенгуру поддел ее ногой и подбросил вверх, чтобы она полетела. И
все сразу стали ее подбрасывать, а она все падала и падала назад, потому
что у нее больше не было крыльев.
- Да она же сама не умеет летать! - крикнул Опоссум. - Сама не умеет, а
еще учит других!
Небо и земля мелькали в ее глазах, смешиваясь в сплошную серую массу. И
она подумала, что, может быть, действительно неба нет, а есть только дождь
и слякоть, и эти ноги, которые пинают и швыряют ее? И, может, прав
Опоссум, и прав Кенгуру, и прав Мешкопес со своей проблемой питания?
Вот тогда, в этот самый момент, Ехидна стала превращаться в Ехидну. Она
забилась в темную норку и старалась никому не показываться на глаза. Она
научилась принюхиваться ко всему, как Мешкопес, и в случае чего
сворачиваться клубком, как Опоссум.
И вместо крыльев у нее появились колючки, острые колючки, совершенно
бесполезные в небе, но порой очень нужные здесь, на земле.
1966
Я БЫЛ ТАРПАНОМ
Я был тарпаном. Нас был целый табун, и мы неслись по степи, перемахивая
через холмы и овраги. Земля пролетала у нас под ногами, и мы были свободны
от нее, от земли, и от неба, стынущего над головой, и от скучного долга
возвращаться домой, на конюшню. У нас не было дома, у нас ничего не было,
чем стоило дорожить на земле.
Мы неслись между степью и солнцем, испепеляющими друг друга вечным
жаром любви, а может быть, ненависти. Мы неслись между двумя огнями, как
стрела, пущенная нам вслед, или пуля, летящая нам навстречу. И на закате,
когда, изнемогая, солнце и степь склонялись друг к другу, мы одни не
чувствовали усталости.
Мы ничего общего не имели с мустангами, с этими в прошлом домашними
лошадьми, которые отказались ходить в узде, но не смогли отказаться от
многих старых привычек. Мы никогда не были домашними. Мы всегда презирали
узду, даже если она была из чистого золота.
Мой друг Белогрив, который лучше меня разбирался в жизни, не раз
говорил:
- У послушной скотины сена полные закрома, но ноги ее опутаны толстой
веревкой. Желудок у нас один, а ног вон сколько, о чем же мы должны больше
думать?
И, вместо ответа, Белогрив отрывал от земли свои ноги и уносился в
степь, увлекая нас за собой.
Белогрив был самым лучшим из нас. Это понимали все, особенно Рыжая
Кобылица.
Сейчас даже странно об этом вспоминать. Белогрива давно нет, и давно
нет Рыжей Кобылицы, и из всех тарпанов остался только я, да и то этому
никто не поверит. "Тарпан? - спросят. - А что это такое - тарпан?"
Но я был тарпаном! И Рыжая Кобылица - это не выдумка, потому что мы ее
любили все, все до одного - до того одного, которого она любила.
И, конечно, это был Белогрив.
Та ночь застала нас посреди степи, и мы жались друг к другу, стараясь
укрыться от зябкого ветра. И тут я увидел, как Рыжая Кобылица подошла к
Белогриву и положила ему на спину свою красивую голову.
- Холодно? - спросил Белогрив.
- Нет, - она сказала и закрыла глаза.
- Устала? - спросил Белогрив.
- Нет, - сказала Рыжая Кобылица.
И вот Белогрив, который так хорошо разбирался в жизни, на этот раз стал
в тупик.
- Тогда я не понимаю... - сказал он и замолчал.
Рыжая Кобылица не отходила от него, и голова ее была у него на спине, и
глаза ее были закрыты.
Мы все, сколько нас было в табуне, смотрели на них, но никто не решился
им помешать.
- А если я не могу без тебя... - сказала Рыжая Кобылица.
- Глупости, - сказал Белогрив. - Ты просто устала.
- Но ты меня любишь?
- Нет. Все это глупости.
Подумать только, что их давно уже нет - ни Белогрива, ни Рыжей
Кобылицы. И какое имеет значение, кто кого любил, если их давно уже нет,
если от них ничего не осталось?
Но тогда это имело значение. Тогда Рыжая Кобылица сняла голову с его
спины и побрела прочь. Она уходила в степь, а мы смотрели ей вслед, и
никто не окликнул ее, никто не пошел за нею.
Мы смотрели ей вслед и не сразу заметили, что за нею движутся какие-то
тени. Они двигались с разных сторон, постепенно смыкаясь вокруг нее.
- Волки! - крикнул кто-то из нас, но никто не двинулся с места. Мы
смотрели на нее, и сердца наши обливались кровью, потому что все мы ее
любили. Все, кроме одного.
И вдруг он, этот один, сорвался с места и поскакал по степи. Он бежал
так, как умел бежать только он - почти не касаясь земли, распластавши на
ветру белую гриву.
Там он и погиб - рядом с нею, с той, которую не любил.
- Ты меня любишь?
- Нет. Все это глупости.
Не знаю, быть может, с тех пор нами овладел страх, и нас все чаще
настигали пули и стрелы. Мы уже не летели над землей, а прижимались к ней,
выбирая места пониже, чтобы не так бросаться в глаза. Но нас все равно
находили и все равно убивали. А потом я остался один...
Но я был, был тарпаном! Я не знал ни этой конюшни, ни этой телеги, я
скакал между степью и солнцем, раскаляясь от зноя и бега и видя впереди
только степь... И Белогрив - это вовсе не выдумка, и Рыжая Кобылица - не
выдумка, и все мы, сколько нас было, не выдумка, не выдумка!
Все-таки когда-то я был тарпаном!
1966
ЗАМОК АГУТИ
Мелкий грызун Шиншилла был, безусловно, прав, говоря, что заяц Агути
парит в небесах, витает в облаках, что он обитает в воздушных замках. Заяц
Агути действительно обитал в этих замках. Он проводил в них все время, за
исключением тех немногих часов, которые требуются, чтобы пощипать траву,
сбежать от охотника, а также побеседовать с мелким грызуном Шиншиллой.
Замок Агути стоял на горе, вернее, над горой, посреди голубого облака.
Некоторые считают, что голубой цвет - это слишком старо и сентиментально,
что сейчас больше в моде серые облака, но заяц Агути выбрал именно это
облако, потому что был и сам чуточку сентиментален, за что мелкий грызун
Шиншилла всячески его порицал.
Замок Агути был самым настоящим, хотя и воздушным замком, со всеми
этими ходами и переходами, а также главным входом, у которого сидели
огромные львы, разумеется, не каменные, а живые. Они были привязаны к
зайцу, как собаки (чего нельзя сказать о собаках, преследовавших его на
земле), но охраняли львы не зайца Агути, они охраняли прекрасную Корзель.
- Либо корову, либо газель, - возражал по этому поводу Шиншилла, мелкий
грызун. - Ты, Агути, всегда все перекручиваешь.
Бедный Шиншилла, он умел мыслить только логически, у него все было или
- или, третьего не дано. И он не в состоянии был понять, что тому, кто
живет в воздушных замках, дано третье, и это третье - Корзель, а совсем не
газель и, уж конечно, не корова.
Красавица Корзель была пленница этого страшного Бегелопа, который украл
ее у родителей, чтобы добиться ее любви. Но она не могла его полюбить,
потому что у него был слишком толстый живот и слишком тонкие ноги. И,
кроме того, он так страшно разевал свою пасть, что нет, конечно, Корзель
не могла полюбить Бегелопа.
- Либо бегемота, либо антилопу, - возражал мелкий грызун Шиншилла,
верный принципу, что третьего не дано.
Еще как дано! Еще как было дано, когда Бегелоп явился среди ночи,
схватил красавицу Корзель и утащил ее в свою берлогу! В этой берлоге он
сообщил ей о своей любви и потребовал немедленной взаимности, но она не
знала, что такое любовь, а он не мог ей этого объяснить, потому что у него
была слишком большая пасть и слишком тонкие ноги.
- Это же так просто, - растолковывал ей Бегелоп. - Ты берешь и любишь
меня, а я беру и люблю тебя, и значит, оба мы любим друг друга.
Но она не понимала, что значит - любить.
- Ну как тебе сказать? - пытался сказать Бегелоп. - Это когда
посмотришь - и сразу почувствуешь. Посмотри на меня. Ну? Чувствуешь?
Но она ничего не чувствовала.
Тогда Бегелоп позвал своего приятеля Уткорога.
- Либо утконоса, либо носорога, - вставил Шиншилла.
Нет, он позвал именно Уткорога и попросил, чтобы тот объяснил
подоходчивей, что такое любовь.
- Любовь... - сказал Уткорог и почесал себя рогом под мышкой. -
Любовь... - сказал он и почесал себя еще где-то. - Любовь...
Больше он ничего не сказал. Он только говорил "любовь" и чесался в
разных местах, но в этом не было ничего вразумительного.
Красавица Корзель смотрела на Уткорога и не могла понять, что такое
любовь, потому что он слишком много чесался и у него был этот дурацкий
рог, и он не мог сказать больше одного слова.
Тогда Бегелоп позвал Ягудила.
- Либо ягуара, либо крокодила.
Тогда Бегелоп позвал Ягудила, и тот приполз, длинный такой и пятнистый,
как выкрашенное бревно, и лежал, как бревно, пока Бегелоп объяснял ему,
что от него требуется, и только широко раскрывал свою пасть, словно
соревнуясь в этом с Бегелопом. И когда Ягудил наконец все усвоил, он так
посмотрел на Корзель, что она испугалась и, уж конечно, не могла понять,
что такое любовь.
И вот тогда, только тогда Бегелоп позвал зайца Агути. И заяц Агути
пришел, и шерсть его блестела, как золото, а глаза сияли, как звезды.
Заяц Агути посмотрел на красавицу Корзель и сразу забыл все, что знал
прежде, и вспомнил то, чего не знал никогда.
- Знаешь ли ты, как рождается луна? - спросил заяц Агути. - Она
рождается, как серп, который не знал любви, потом она растет и становится
похожей на сердце, которому не хватает его половины, а потом находит свою
половину и становится полной, как два сердца, слившиеся в одно.
Заяц Агути был немножко сентиментален, и потому он так говорил.
- Знаешь ли ты, как вырастает цветок? - спросил заяц Агути. - Сначала
он прозябает в земле, но потом пробивается к свету и видит небо над своей
головой. И он вдруг понимает, что теперь ему не жить без неба, что теперь
их будет двое, только двое на всей земле.
Бегелоп слушал зайца Агути и пытался запомнить его слова, чтобы потом
сказать их Корзели.
- Знаешь ли ты, как возникает любовь? - тихонько повторял он вслед за
зайцем Агути. - Она возникает внезапно, и никто не может сказать, откуда
она взялась, как никто не может сказать, откуда луна в небе и цветы на
земле. Но когда она приходит, без нее уже невозможно жить, как нельзя жить
без луны и цветов, как нельзя жить без тебя, Корзель, потому что ты -
самая прекрасная...
Вот что сказал заяц Агути, и хотя это было сентиментально. Корзель
опустила глаза и ей захотелось услышать еще что-нибудь в этом роде, потому
что она поняла, что такое любовь.
- Наконец-то ты поняла! - радовался Бегелоп. - Теперь ты, заяц, можешь
идти, больше ты нам не нужен.
- Нет, он нужен, - сказала красавица Корзель. - Он нужен, потому что
только с ним я понимаю любовь, а без него мне снова будет ничего не
понятно.
Услышав, что он нужен, заяц Агути почувствовал в себе такую силу, какой
не чувствовал никогда.
- Да, Бегелоп, - сказал он, - я нужен, а ты не нужен. И можешь
убираться отсюда и не попадаться мне на глаза.
И услышав, что он не нужен, Бегелоп почувствовал в себе такую слабость,
какой никогда не чувствовал, и он встал и ушел из собственной берлоги.
Это было именно так, хотя Шиншилла, мелкий грызун, этому не поверил.
- Либо ты ушел, либо она ушла... Но чтоб ушел Бегемот... - так он
по-своему назвал Бегелопа.
И когда Бегелоп ушел, заяц Агути взял Корзель и повел ее в свой замок.
Он бросил к ее ногам все облака, и она ступала по ним, и ей было радостно,
как бывает радостно, когда ступаешь по облакам. И заяц Агути шел рядом с
ней, и это было самое лучшее, что можно придумать.
Там они с тех пор и живут, и их охраняют огромные львы, послушные и
верные, как собаки. Они живут посреди голубого облака, и по ночам у них в
замке зажигаются звезды - вот эти звезды, которые видны с земли.
А когда заяц Агути щиплет траву или спасается от охотников, он знает,
что там, высоко, у него есть замок, где его ждет красавица Корзель.
- Либо корова, либо газель, - поправляет Шиншилла.
Мелкий грызун, что знает он о воздушных замках? Что знает он о цветах,
которые выбиваются из подземелья, чтобы увидеть небо над своей головой?
1966
ПАН ПРАТХАВЕЦ
Есть в Польше город, и в этом городе есть дом, в котором помнят о пане
Пратхавце. Больше о нем уже нигде не помнят. Потому что в жизни все
забывается, и странно думать, что пан Пратхавец мог стать каким-нибудь
исключением. О нем тоже забыли - и все. Пшепрашем, пане, не впадайте в
отчаянье, не сердитесь, пане, как вас там зовут?
Но есть в Польше город, и в этом городе есть дом, в котором помнят о
пане Пратхавце.
- О, пан Пратхавец! - говорят в этом доме. - Это замечательный пан. В
свое время о нем писали во всех учебниках зоологии. И это ничуть не
вскружило ему голову - нет, нет, пан Пратхавец не из тех, он принципиально
не читает учебников!
О нем говорят: пан Пратхавец - это рыцарь на белом коне. Помните, как
он полюбил прекрасную Гирудину и ушел за ней на край света? Он оставил все
- нужно побывать в Польше, чтобы понять, как много он здесь оставил. Он
оставил этот лес с высокими, прямыми, как мачта, деревьями, каждое из
которых растет само по себе, вежливо ни с кем не соприкасаясь и чутко
оберегая свою независимость. Он оставил землю, по которой привык ходить, и
небо, которым привык любоваться. Он оставил любимый город Краков с его
шумной торговой площадью и старой божницей Казимежской. Потому что пани
Гирудина была необыкновенная пани, и о ней тоже писали в учебниках
зоологии.
Это случилось так.
Пан Пратхавец возвращался домой после битвы, которую вели между собой
брюхоногие и головоногие. Пан Пратхавец не принадлежал ни к тем, ни к
другим, но он любил битвы и всюду, где мог, принимал в них участие.
Головоногие победили брюхоногих, доказав тем самым, что сила не в брюхе, а
в голове, хотя на самом деле сила была в пане Пратхавце. Это он воевал за
головоногих, и это он победил.
Пан Пратхавец ехал на своем белом коне, держа путь на Краков, где ему
готовился пышный прием в Королевском дворце. (Вы были в Королевском
дворце? Красиво, хотя, правда, уже не то: слишком много экскурсоводов).
И вот где-то в пути, не доезжая до Кракова, пан Пратхавец встретил
прекрасную Гирудину.
Она сидела у дороги и обрывала клевер, тот самый, о котором польский
мудрец сказал, что если всю землю засадить клевером, можно сделать
счастливыми всех людей. Гирудина сидела и обрывала клевер, потому что тоже
хотела быть счастливой.
Пап Пратхавец окинул взглядом клеверные поля и сразу нашел то, что
нужно.
- Ах! - сказала прекрасная Гирудина и, потому что клевер уже начал
действовать, добавила: - Я такая счастливая!
Пан Пратхавец хотел тоже что-то сказать, но пауза была слишком
короткой.
- Я вас люблю, пане Пратхавец, - сообщила Гирудина. - Я вас люблю
больше, чем любила Омара, Кальмара, а также Трепанга, Камбануса и
Плавунца.
- И вы действительно любили всех этих панов? - деликатно осведомился
пан Пратхавец.
- Ах, пане Пратхавец, не будем о них вспоминать! Это была не любовь,
это было сплошное разочарование. Пан Омар оказался глуп, как Кальмар, пан
Кальмар холоден, как Камбанус... Об остальных и говорить нечего...
Пан Пратхавец, который привык быть в первых рядах, вдруг почувствовал
себя в самом конце длинной очереди. Он хотел сесть на коня и уехать, но...
Белый конь жевал клевер и был счастлив. Гирудина жевала клевер и была
счастлива. Пан Пратхавец сорвал себе листок клевера и посадил на коня
прекрасную Гирудину.
Пан Пратхавец! Где ты, пан Пратхавец?
- Здесь я! - пан Пратхавец вылез из-под камня, под которым дремал
последние два часа, и уставился на свою подругу. - Ну, чего тебе?
Прекрасная Гирудина была особенно прекрасна в гневе, и, кажется, она
понимала это.
- Чучело, - сказала она. - Ты посмотри, на кого ты похож!
Нет, пан Пратхавец не был ни на кого похож, он всегда отличался своей
индивидуальностью.
- Не сердись, - сказал он, когда любой другой сказал бы на его месте:
"Заткни глотку!", и, вместо принятого в подобных случаях: "Старая ведьма",
добавил: - Родная моя!
- Идиот! - сказала пани Гирудина.
На это можно было бы многое возразить, но пан Пратхавец молчал,
утверждая свою индивидуальность.
Ну и что? Что с того, что прекрасная Гирудина, за которой он забрел на
край света, оказалась обыкновенной пиявкой (впрочем, о ней так и написано
в учебниках зоологии, но пан Пратхавец учебников не читал)?
Стоит ли из-за этого выходить из себя? И если жизнь не удалась и в
будущем нет никакого просвета - стоит ли из-за этого портить себе
настроение?
Нет, не стоит - решил пан Пратхавец и полез под свой камень.
Все далеко. И то, что еще близко, тоже уже далеко. И никому нет дела до
пана Пратхавца, никто даже не помнит о нем...
И все же есть один город, и в этом городе есть один дом, в котором
помнят о пане Пратхавце.
В этом доме живет мой друг физиолог, который знает о животных столько,
сколько знают одни физиологи. Но он ничего не знает о пане Пратхавце. О
пане Пратхавце знает его дочь.
Нас было трое в машине, и была ночь, и мой друг физиолог старался не
уснуть у руля, изо всех сил борясь с собственной физиологией.
- Вы слышали о пане Пратхавце? - спросила девушка.
И тут она мне о нем рассказала.
- Пан Пратхавец - рыцарь на белом коне. Это ничего, что он маленький
рыцарь и конь у него маленький. А может, у него и вовсе нет коня, но все
равно он рыцарь на белом коне, потому что такой у него характер. Он
победил самого Мечехвоста - этого, знаете, из ракообразных?
Рыцари, рыцари, и каждый на белом коне. Они бродят по дорогам,
протоптанным много столетий назад, заезжают в замки, поднимая их из
развалин.
- Они встретились на берегу моря, - сказала девушка, - и пан Пратхавец
крикнул: "Эй, Мечехвост, вызываю тебя на поединок!" Ракообразный Мечехвост
попятился, трусливо размахивая своим мечом. "Оставьте, пан Пратхавец, -
взмолился он, - зачем нам ссориться?" - "Нет, - сказал пан Пратхавец, - я
не оставлю, и я буду ссориться, потому что ты такой-сякой ракообразный и
мне противно на тебя смотреть!"
"Не связывайтесь со мной, пане Пратхавец, - попросил Мечехвост. - Я
ведь, видите, какой большой, и панцирь у меня есть, и все такое. Подумайте
о себе, пане Пратхавец!"
Но пан Пратхавец не стал думать о себе. Он вырвал у Мечехвоста меч и
занес над его головой.
"Ах, пане Пратхавец, зачем вы это делаете? Не жалеете себя, хоть меня
пожалейте!"
И тогда пан Пратхавец его пожалел.
"Ладно, живи, - сказал он, - только больше мечом не размахивай".
"Я не буду, - сказал Мечехвост. - Я теперь стану совсем другим. Вот
увидите, пане, теперь вы меня не узнаете!"
- Въезжаем в Торунь, - сказал мой друг физиолог. - Красивый город,
жаль, что не сможешь его рассмотреть.
Я напряженно всматриваюсь в темноту, и передо мной вырастает красивый
город Торунь. В центре старинная крепость с бойницами, окруженная рвом, на
крепостных башнях перекликаются часовые. А вон там, в окне, сидит молодая
полячка и выглядывает кого-то - откуда? Может быть, с прошлой войны?
Не знаю, хорошо ли я рассмотрел город Торунь, Было темно, и, возможно,
я увидел совсем не то, что было в действительности.
Мы едем дальше. Мой друг рассказывает мне о Леце, замечательном
польском юмористе. "Лец" по-древнееврейски означает паяц - такую маску
избрал для себя писатель. На самом деле юмор его очень серьезен и глубок,
и в нем мало веселого. Не подпрыгивай высоко, - предупреждает Лец, - иначе
из-под тебя могут утащить землю.
Мы едем дальше, осторожно подпрыгивая на ухабах. И свет наших фар
рассекает ночь подобно мечу, который вырвал у врага пан Пратхавец.
Пан Пратхавец лежал под своим камнем и думал о жизни. Что можно думать
о жизни? Ну вот, думал он, погода снова испортилась. А, да бог с ней, с
погодой, не в ней счастье.
Гирудина возится по хозяйству. Она встает рано утром и сразу начинает
возиться. И возится целый день, до позднего вечера. Пускай. Пан Пратхавец
не собирается ей мешать. Сам-то он понимает, что не в хозяйстве счастье.
Пан Пратхавец выбирается из-под камня и идет к соседу Мечехвосту.
Препротивный тип, смотреть не хочется, но ведь в конце концов можно и не
смотреть. Просто посидеть, поговорить по-соседски.
- Добрый день, пане, - говорит сосед Мечехвост, - чудесная погода, не
правда ли?
- Правда, - соглашается пан Пратхавец, не желая по пустякам вступать в
спор.
- Как жизнь? - спрашивает сосед Мечехвост.
- Спасибо, не жалуюсь.
- И напрасно. С такой пиявкой, как ваша, трудно прожить, не жалуясь.
- Ну что ж, - вздыхает пан Пратхавец, внутренне не соглашаясь. Ему не
нравится, как Мечехвост называет его Гирудину, да и вообще вмешивается в
его жизнь. Жизнь как жизнь, не в ней счастье.
- Такие наши дела... - говорит пан Пратхавец, отводя глаза, потому что
ему противно смотреть на соседа.
Мой друг физиолог едва не налетает на столб, который, воспользовавшись
темнотой, каким-то образом выбежал на середину дороги. После этого мы все
молчим, общими силами стараясь не сбиться с курса.
Я думаю об этой стране, о которой прежде знал только по книгам. О
стране гордых рыцарей, воевавших от моря до моря. Но рыцари ушли, оставив
в музеях свои доспехи, а по музеям ходить не хочется - слишком уж там все
мертво.
Я не бываю в музеях. Я просто хожу по этой земле, дышу этим воздухом.
Иногда забредаю в пустые костелы, до того величественные, что хочется
молиться - только не знаешь, кому.
Меня занимают названия. Кафе "Под орлом", парикмахерская "Фигаро" - в
честь знаменитого цирюльника из Севильи, клуб Тринадцати муз. Почему
тринадцати? На этот вопрос никто не может ответить. Ну, девять
официальных, плюс музы кино, живописи, архитектуры. А тринадцатая?
Возможно, это и есть муза туризма, муза дальних странствий, как ее принято
называть?
- Прошем пана, цо то ест за брама?
- Брама портова, - подбираю я польские слова, вместо того, чтоб
поговорить по-русски с русским человеком.
Всюду туристы. Они ходят за экскурсоводом, как дети за фребеличкой, -
то разбредаясь по сторонам, то опять собираясь в кучу. Они слушают и,
плохо понимая язык, пытаются уловить интонацию. Вот этот замок, судя по
интонации, относится к пятнадцатому веку, а этот - к четырнадцатому...
В Мендзиздрое босой швед заедает пиво буханкой хлеба. Он очень
общителен, но не знает польского языка. И тогда, чтоб как-то наладить
контакт, швед поет для поляков на французском языке русскую песню "Я люблю
тебя, жизнь".
Варшава...
Между Дворцом культуры и науки и остальным городом на первый взгляд нет
ничего общего, но на самом деле между ними существует определенная связь:
с башня Дворца видна вся Варшава - со всей Варшавы видна башня Дворца.
Я не поднимался на эту башню, чтобы посмотреть на Варшаву сверху, - мне
кажется, что любой взгляд сверху искажает действительность. Я смотрел на
Варшаву с улиц, и дома не заслоняли мне города, потому что и они ведь были
Варшавой. И колонна Зигмунта была Варшавой. И киоски "Ruch" были Варшавой.
Памятник героям гетто закрыт на ремонт. Он окружен решеткой лесов, и
герои словно бы рвутся выйти из-за решетки, чтобы напомнить о себе живым.
Памятники нуждаются в ремонте. Памятники смертны, как люди. И что было
бы с памятниками, если бы их не поддерживала бессмертная память людей?
Фредерик Шопен. Он сидит свободно, и даже камень не сковывает его.
Огромный, но совсем не величественный. Лысый толстяк с портфелем -
величественный, но далеко не огромный - фотографируется на фоне Шопена,
вернее, внизу, у пьедестала, с трудом доставая до ног. Небольшие люди
должны бы иметь при себе постаменты.
- Скоро Быдгощ, - говорит мой друг, - там и заправимся.
Пан Пратхавец спешит на службу. Он работает у Тритона, который совсем
не разбирается в делах, и за него разбирается в делах пан Пратхавец. Но он
старается делать вид, что не очень разбирается, во всяком случае - хуже
пана Тритона. Иначе можно потерять место, а кто тогда будет содержать
Гирудину? Конечно, Гирудину найдется кому содержать, но хотелось бы, чтобы
это был он, пан Пратхавец.
- Ну, что там у нас в болоте? - спрашивает его Тритон, плохо разбираясь
в делах.
- В болоте как в болоте, - отвечает пан Пратхавец, хорошо разбираясь в
делах.
- А как вам понравилась моя идея? - спрашивает Тритон, имея в виду идею
пана Пратхавца.
- Очень понравилась, - отвечает пан Пратхавец, имея в виду то же самое.
Потом он садится и начинает служить.
Он пишет письма, которые подпишет потом Тритон, и сочиняет указания,
которые получит потом от Тритона. А в перерыве между письмами и указаниями
он вспоминает город Краков, в котором его принимали в Королевском дворце.
Кажется, он приехал туда на белом коне. На белом или на каком-то другом?
Теперь уже трудно припомнить...
История - моя поздняя любовь, в школе мы с ней не понимали друг друга.
Я не выносил этих деятелей, которых нужно запоминать вместе с датами
рождения и смерти, а также значением, которое они имели для последующих
деятелей. Может быть, человек, который не имеет еще своего прошлого, не
способен вообще думать о прошлом?
Теперь я люблю прошлое. Прошлое - это будущее, которое уже позади. Это
пройденный материал, который надо всегда повторять, чтобы правильно
усваивать новое. Краков - это история. Освенцим - это история. На старом
еврейском кладбище в Кракове стоит большая стена, сложенная из осколков
разрушенных гитлеровцами надгробий. На каждом осколке - обрывки слов:
память умершим и поруганным. Кому полслова, кому одна буква... Эта стена -
тоже история...
Щецин. Польский город, который долго принадлежал Пруссии. Метрового
роста слова: МЫ СЮДА НЕ ПРИШЛИ, МЫ СЮДА ВЕРНУЛИСЬ. В Щецине мне показали
дом, в котором жила принцесса Ангальт-Цербстская - до того, как стала
русской царицей Екатериной II.
Новый Старый город, построенный на месте разрушенного в войну Старого
города. Никто не даст ему его лет, от него веет действительной стариной,
которая в данном случае предпочтительней молодости. Потому что старина -
это история...
Быдгощ давно позади, ночь позади - она сошла на какой-то там станции. И
сразу стало видней - и смотреть, и думать...
- А все же этот Пратхавец никчемный тип. И Гирудина его вздорная
баба...
- Ну что вы, как можно так говорить? Вы совсем не знаете пана
Пратхавца!
Пан Пратхавец - это рыцарь на белом коне. Он воевал за свою страну,
защищая ее от иглокожих и двоякодышащих. А потом пришли рептилии, которые
задумали всех превратить в пресмыкающихся. Они опутали землю колючей
проволокой, и пан Пратхавец оказался с той, внутренней, стороны. Но он все
равно боролся.
Сейчас он далеко и, наверно, тоскует по своей стране, по своему
любимому городу Кракову. Он вспоминает, как бродил по его улицам, когда
все уже спали, а он не хотел уснуть, потому что для этого нужно было
закрыть глаза - а как закрыть глаза перед такой красотой? Может быть,
сейчас в той, чужой стороне он затевает войну с хищными иглокожими, может,
спасает беззащитных моллюсков, которые сами не могут за себя постоять?
Мне стыдно. Я действительно плохо подумал о пане Пратхавце. Нет, он не
дружит с Мечехвостом и не служит Тритону, он воюет с ними, как подобает
благородному рыцарю.
Пан Пратхавец, рыцарь на белом коне. Это ничего, что о нем пишут в
учебниках зоологии. Ведь когда дело идет о доблести, о верности и любви,
нельзя слишком доверять зоологии. В конце-то концов не в ней счастье.
1966
