Павел Николаевич Лукницкий. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т.2
страница №3
...ня шли по Фонтанке. Белый, белый, рябой снег... За разрушеннымдомом (по другую сторону Фонтанки, против Шереметевского дома) - заходящее
солнце...
АА обратила мое внимание на него и заговорила о том, какое оно - какое
освещение: совсем похоже, как будто сегодня поздняя осень и выпал первый
снег. Были бледные, розовые, немощные лучи.
- А Вы любите осень?
- Люблю, когда она приходит после лета, а не после зимы, как сегодня.
АА с Пуниным поехала из Шереметевского дома к Рыбаковым (часов в шесть)
на блины. Были у него приблизительно до 8 1/2. И от него поехали в
Шереметевский дом.
АА говорила мне, что просила Кардовскую предоставить мне возможность
сфотографировать портрет Николая Степановича, если бы я приехал в Москву.
О Пастернаке говорила с большой теплотой.
Между прочим, в Москве, когда у АА были Пастернак, Зенкевич и
Тумповская, они говорили о халтуре, а затем и о происхождении самого слова
"халтура". (Один раз Пастернак был у АА вместе с Зенкевичем, Пунина тогда не
было.)
Шли из мраморного дворца в Шереметевский дом в пять часов. АА еще не
обедала, была голодна.
1916.
АА была в "Привале комедиантов" (единственный раз, когда она там была).
Было много народу. В передней, уходя, АА увидела Ларису Рейснер и
попрощалась с ней; та, чрезвычайно растроганная, со слезами на глазах,
взволнованная, подошла к АА и стала ей говорить, что она никак не думала,
что АА ее заметит и, тем более, заговорит с ней...Она имела в виду Николая
Степановича и поэтому была поражена. "А я не знала", - АА.
Сентябрь 1916. АА виделась с Недоброво в Бахчисарае - в последний раз.
Весна. АА болеет. Живет у Срезневских (?).
9 июля. АА приехала в Севастополь (и живет на даче Шмидта?).
Декабрь. Определить дату приезда АА из Крыма в Петербург; когда АА
приехала в Москву, там узнала о смерти Распутина. Это известие было как
слух. Приехала в Петербург - и здесь слух подтвердился.
У Николая Степановича была тайно от АА комната - в меблированной
гостинице "Ира". АА, однако, эту тайну знала, но хранила ее свято и не
показывала вида, что знает. Однажды Николай Степанович попрощался с нею (она
жила у Срезневских) и сказал, что идет домой.
"Где ты живешь?" - "Я тебе не скажу". АА после ухода Николая
Степановича подождала - с расчетом, чтобы он дошел до дома, - взяла
телефонную трубку, нашла номер "Иры", позвонила: "Дома Гумилев?" - "Да, он
только что прошел к себе".
Николай Степанович подошел к телефону... АА заговорила с ним о каком-то
деле. Николай Степанович ответил. Был очень недоволен - и никогда не
поднимал разговора ни о том, как АА узнала его адрес, ни об "Ире" вообще.
1916. АА не говела, потому что была больна.
Под вечер АА с Пуниным были у Рыбаковых на блинах. АА попросила Пунина
за столом показать Рыбакову фотографии, снятые мной (я их дал вчера АА и
вчера же Пунин забрал их у нее - себе). Пунин взъерошился: "Не покажу..." -
"Почему?" - "Они неприличны!". Создав неловкость, Пунин потом решил
показать. Рыбаков смотрел сластолюбиво и сказал приблизительно так: "Да,
Анна Андреевна на все способна". Еще углубил этим неловкость. Потом Пунин
выговаривал АА: "Вы думаете, мне приятно, что Лукницкий видит вас в таком
виде!". А история глупая - фотографии абсолютно приличны: АА снята в
постели. Что в этом неприличного? С этим согласна и АА, да, в глубине, и сам
Пунин.
Вчера, уходя из Шереметевского дома, АА обещала Пунину прийти сегодня в
три часа. Сегодня в четыре часа Пунин звонил мне - АА не пришла - и просил
съездить к ней узнать, придет она или нет. Я поехал и встретил ее в дверях -
выходящей из квартиры.
Вчера вечером (может быть, сегодня утром) АА читала Владимиру
Казимировичу рецензию Анненского о Гумилеве. Он совершенно согласен с нашим
общим мнением.
АА хотела вечером идти домой. Пунин ее не пускал... Потом она встала с
дивана, пошла через коридор в другую комнату, поговорила, по-видимому, с
Пуниным. Пунин уговорил ее не идти в Мраморный дворец, и она осталась.
АА рассказывала, что в Москве ее водил показывать antiques Щербаков.
Здоровье.
От АА сильно пахнет эфиром. Она ежедневно принимает (вспрыскивает?)
камфору и эфир. Только этим лекарством держится. Только благодаря ему в
Москве все время была такой веселой и бодрой. Сегодня сказала, что, не
приняв это лекарство, она не может встать с постели: сердцебиение и слабость
мешают.
В Москве была очень бодрой, оживленной и веселой: говорит, что в Москве
легче дышать - московский воздух действует благотворно.
Вечером после Рыбаковых (и после блинов - "а ужасная вещь - блины!") АА
очень хотела спать...
Вышла в холодный коридор. Вернулась дрожа, встала у печки... Потом
легла. У нее сильный озноб. Я спрашиваю: "Простудились?" - "Деточка, у меня
одиннадцать лет озноб - неужели же все я простужаюсь!"
Сказала, что весной прошлого года болела, вероятно, потому, что была
отвратительная зима (зима была мокрая и теплая). А квартира ее в Мраморном
дворце - ни при чем (я ставил причиной болезни ее квартиру, разговаривая с
ней).
Вчера и сегодня АА очень хороша со мной. Разговоры наши легки и
свободны.
АА спорила со мной и доказывала, что я что-то не так сделал (какую-то
мелочь) в "Трудах и днях". Я весело спорил... А АА решила, что я должен
обидеться... И сказала, что она "слишком уж бранится". А потом, когда вошел
Пунин, АА шутливо спросила его: "Правда, я с Лукницким очень бранюсь?". Мы
рассмеялись, а я заявил ей, что если она браниться не будет, то я очень
огорчусь.
Приехавшая из Москвы любовница Шенгели - Р. Я. Рабинович - говорила со
мной по телефону и рассказывала о Шенгели и о визите к нему АА (о котором
она знает со слов Г. А. Шенгели). Говорит, что девицы, через строй которых
прошла АА, так были поражены, увидев ее идущей к Шенгели, что после ее
визита круто переменили свое отношение к нему - из скептического и несколько
недоброжелательного оно стало восторженным и почтительным. Говорила, что с
приходом АА к Шенгели произошел полный переполох, ибо все переполошились
почтительностью и почтением к ней. Даже жена Шенгели, которая всегда
заставляет мужа носить воду для чая, сама побежала за водой на этот раз...
Рассказ этот забавен, но характерен.
Когда говорили о том, что без камфоры АА не может встать с постели...
- Куда же Вы годитесь?
- На Конное, конечно!
"Стерва" (О. А.) - в шутку.
Отношение к себе.
Подходили к Шереметевскому дому. АА вытащила из "мифки" открытку от
Щербакова к В. К. Шилейко и прочла из нее отзыв о ней: Щербаков пишет о том,
что ему громадное удовольствие доставило сопровождать АА (по музею) и
показывать ей antiques, потому что АА показала превосходные знания и делала
необычайно тонкие замечания, многими из которых он воспользуется для своей
работы. Показала эту открытку с лукавством и сказала, что несет ее показать
Пунину, который ее "старой дурой" называет.
14 марта 1926 зашел в четыре; вышли - в Шереметевский дом.
Проводил АА до Шереметевского дома.
А вечером, в 9 1/2, по звонку Пунина пришел в Шереметевский дом с
материалами - читать АА "Труды и дни" за 1917 год.
Она только что вернулась от Рыбаковых, где была с Пуниным на блинах.
Очень устала (потому что не отдыхала сегодня) и лежала на диване... Да и
"ужасная вещь - блины"; ее одолевала сонливость. Все же я читал, АА слушала
и поправляла. Потом понемногу оживилась и остальную часть вечера была уже
прежней - веселой, хорошей. Я ушел в первом часу.
АА сказала мне сегодня: "По сравнению с прошлой зимой плохо работаем мы
с вами".
- Потому что я плохо работаю, - ответил я.
АА возразила: "Нет, вы много работаете... Потому что я бездомная..."
Я: "А я хотел похлопотать о комнате для вас - вы отказались!"
АА: "Не надо доводить разговор до крайнего предела!"
Я умолк.
Мелочи такие запоминаются на всю жизнь: например, Городецкий: "Что
думает державный он...". Это не прощается.
О Дмитриеве: "И такой человек хочет писать о Гумилеве".
Название стихотворения в сборник.
1923.
Б. Эйхенбаум. "Анна Ахматова, Опыт анализа". П., 1923.
23 ноября. Явлена трудкнижка в 63-е отделение милиции, записана в д. No
3 по Казанской ул.
15.03.1926
Стояли на углу Симеоновской и Литейного, ждали трамвая - АА об руку с
Л. Н. Замятиной. Л. Н. поскользнулась и упала, увлекая за собой АА. АА
удержалась на ногах. Я бы не записывал это, если б не заметил, как после АА
украдкой прижимала руку к сердцу, прянувшему от неожиданности.
АА, Л. Н. и я. В карманах у меня две бутылки вина для Сутугиной - одна
от Замятиной другая - от АА (АА купила ее по дороге к Замятиной). На углу
Симеоновской и Литейного сели в трамвай (долго ждали его) и поехали к
Десятой Рождественской. От остановки пешком прошли до дому. Я поднялся по
лестнице до квартиры, передал вино и цветы, которые нес в руках, попрощался
и поехал домой. Сейчас же позвонил В. А. Сутугиной, поздравил ее. В
одиннадцать часов мне позвонил Пунин, сказал, что АА забыла мне передать
письмо для Шилейки о том, что она не придет в Мраморный дворец. Я позвонил
АА к Сутугиной и затем пошел за письмом к Пунину и доставил его Шилейке.
АА решила от Сутугиной вернуться в Шереметевский дом и там ночевать.
Шилейко не был предупрежден, и поэтому АА написала ему письмо и просила ему
передать, что я и сделал.
АА купила цветы и вино (вино - 2 рубля 60 копеек) в подарок для В.
Сутугиной.
Пунин по поручению АА позвонил мне в 7 1/2: "Хотите видеть АА? У нее
есть двадцать минут - потом она уходит к Замятиным... Если хотите -
приходите...".
В трамвае не протолкнуться. Впереди стоит АА, за ней я, за мной Л. Н.
Замятина. В руках у меня горшок с цветами. Слева от меня встает дама,
освобождается место. Я предлагаю: "Анна Андреевна, садитесь!". И вдруг,
совершенно неожиданно неизвестно на что рассердившись, АА нервно
выкрикивает: "Садитесь вы!.. Павел Николаевич!.. Потому что Вы с цветами...
Это очень глупо!" - уже совсем громко, увидев, что я не сажусь. Я и Л. Н.
немного смутились. АА быстро продвинулась вперед и стала у выхода - далеко
от нас. Л. Н.: "Ну тогда я сяду". Ни ей, ни мне не была понятна причина
такого неожиданного отпора... Доехав до своей остановки и выйдя из трамвая,
мы продолжали разговор самым обычным порядком...
Это второй случай за все наше знакомство, когда АА восстала на меня.
Инна Эразмовна Горенко.
АА сказала мне, что получила письмо от Инны Эразмовны, в котором та
сообщает об отъезде своем месяца через два к брату АА, к Виктору Горенко, на
Сахалин.
АА говорит, что тогда ей не придется посылать деньги, и она сможет
думать о том, чтоб устраиваться самой в смысле комнаты.
В. А. Сутугина.
В начале девятого вечера АА и Л. Н. Замятина поехали к В. А. Сутугиной,
которая празднует сегодня день своего рождения. Я провожал их. Должен был
пойти и Евгений Иванович Замятин, но остался дома. АА купила в подарок
Сутугиной цветы и бутылку вина (вино от своего имени, а цветы - от имени
Шилейко, который в действительности и не помнит даже о В. А. Сутугиной и не
знает, конечно, о дне ее рождения).
У Сутугиной был Лозинский и другие.
АА сегодня говорила мне (когда я шел с ней к Замятиным), что Сутугина
не слишком любит ее из-за своей подруги Тамары, которая была женой Артура
Лурье. Пришла АА к Сутугиной в начале десятого, а с последним трамваем
уехала.
16.03.1926
В двенадцать часов дня АА пришла к Срезневским (и была у них, вероятно,
около часа).
Вчера, узнав, что на Моховой сдается комната, я предложил АА осмотреть
комнату для нее. АА сказала, что сейчас ей придется отказаться от своей
комнаты и что смотреть ее она не станет.
Сегодня утром я, тем не менее, комнату осмотрел и зашел в Шереметевский
дом, чтобы сказать об условиях. АА была уже в пальто и собиралась идти к
Срезневским. Я проводил ее; говорил о комнате, но разговор был бесполезным:
условия неподходящие - слишком дорого.
Я предлагал АА обрести свою комнату и узнал о комнате. АА очень хотела
бы иметь свою комнату, но думать об этом не приходится, потому что она
считается "гражданкой свободной профессии", а с таких дерут за квартплощадь
безбожно много. Кроме того, получая 60 рублей и посылая большую часть из них
матери и сыну, АА вообще не в состоянии была бы оплачивать и недорогую
комнату.
АА записи эти разбирала и испещрила их поправками, зачеркиваниями и
другими отметками.
А сегодня я отметил отдельно все записи, которые могут пригодиться для
работы.
Долго мы возились с этим разбором, но наконец все сделали. АА оставила
мне несколько листков, которые я перепишу в чистом виде и верну ей для
уничтожения.
А потом, выпив чаю, АА стала демонстрировать мне новые свои открытия.
Вчера она прочла Виллона снова. И вчера она, как-то вдруг осенившись,
"поняла" Виллона (ибо одно дело знать поэта, а другое - понимать его до
конца, уловить глубинный с м ы с л его творчества). И так "поняв" Виллона,
АА еще больше возвысила его в своем мнении. Очень его и ценит, и любит, и
лучшим французским поэтом его считает.
До вчерашнего дня АА смутно чувствовала его влияние на Гумилева, знала,
что оно есть, но не знала, в чем именно оно выражается. Вчера она уловила
это. И вот что именно: у Виллона есть строки, где он перечисляет женские
имена и говорит об их смерти...
Эти строки несомненно повлияли на стихотворение Гумилева: "Священные
плывут и тают ночи...", в котором есть такое же перечисление имен (И. Эмери,
Ахматова, Карсавина), и Гумилев говорит о смерти. Но уже не об их смерти, а
о своей собственной. (И этот прием перенесения чего-либо относящегося у
влияющего поэта к третьему лицу на себя в своих стихах - известен за
Гумилевым.) Кстати. В тех же строках Виллона есть и "сиренный голос" - "voix
de sir ne".
Другой пример - в "Отравленной тунике", где в последнем акте царь
Требизондский, решаясь прыгнуть со строящейся Св. Софии, говорит: "...Что
умереть не страшно, / Раз умерли Геракл и Юлий Цезарь, / Раз умерли Мария и
Христос...".
(Не лишним будет сказать, что у АА нет экземпляра "Отравленной туники",
что читала она ее раза два-три, не больше; я ей давал книгу весной 25 года,
и с тех пор АА ее не читала. Эти строки АА нашла в своей памяти, читая
Виллона.)
Аналогичные строки АА нашла у Верлена, где он также перечисляет имена
(между прочим, и Алкивиада, которого по недостатку культурности именует... в
женском, а не в мужском поле).
Эти строки и следующие за ними - о смерти, о "Бог знает какой
проступающей испарине", о "желчи, проливающейся на сердце", - АА находит
совершенно исключительными по силе выражения.
Я не решаюсь приводить и другие примеры в Виллоне - из опасения
напутать.
Показав мне все по Виллону, АА взяла "Огненный столп" и спросила меня,
к какому из стихотворений Гумилева ближе всего "Заблудившийся трамвай"? Я не
нашел, что ответить, и АА ответила за меня: "К "Памяти".
На днях (15 февраля) я приносил АА в Шереметевский дом и показывал ей
вариант "Заблудившегося трамвая", полученный мной от П. А. Оцуп. АА о д и н
р а з прочла его, и я его унес домой. А вчера АА, вспоминая этот вариант,
сделала следующие заключения о близости "Заблудившегося трамвая" и "Памяти".
Оба эти стихотворения касаются биографии Гумилева, больше того -
Гумилев описывает в них свою биографию.
В "Памяти" это делается с соблюдением времени и пространства: Гумилев -
"самый первый" и "второй" и, наконец, третий - "Я - угрюмый и упрямый
зодчий..." и т. д. И понятно, что это стихотворение должно было быть
написано раньше "Заблудившегося трамвая". В последнем Гумилев опять
описывает - и опять совершенно так же - свою биографию. Но чтобы не было
повторения и к тому же увлеченный разработкой приема "сдвижения планов",
Гумилев строит это стихотворение иначе. Он делает попытку, неудачную, с
точки зрения АА, но от этого нисколько не менее благородную - как всякая
такая попытка - отрешиться от пространства и времени, преодолеть их, сделать
"несколько снимков на одну пластинку", как говорит Оцуп в своей статье, -
говорит, несомненно, со слов самого Гумилева о стихотворении.
...А вот и третий. Я шел с АА к Срезневским и говорил ей о комнате,
которую я осматривал для нее. Комната оказалась слишком дорогой, да и всякая
комната слишком дорога для нее, потому что ее социальное положение -
"литератор", то есть почти то же, что "свободная профессия".
Я стал жаловаться: "Почему это все люди живут прилично, у всех есть
своя комната, хоть самая плохая - но своя, а у вас и этого нет...".
АА внезапно остановилась, взглянула на меня негодующе, наполовину сняла
с руки перчатку и тихо, но решительно сказала: "Мы с вами тысячу раз об этом
говорили, и тысячу раз я вас просила не заговаривать об этом... Идите домой
и не провожайте меня. Каждый человек живет так, как он может!".
Я смотрел на нее нерешительно: "Не буду, не буду говорить об этом!".
АА смягчилась. Пошли дальше. Несколько секунд молчали. Я заговорил на
другую тему... АА поняла, и сразу стала приветливой, как всегда. Всю дорогу
говорили. Прощаясь у дома Срезневских, АА ласково и горячо сказала: "Не
сердитесь на меня, Павлик!" - стала шутить и, улыбнувшись приветливо,
скрылась за дверью.
За Анной Андреевной ко мне зашел Пунин. Мы выпили с ним бутылку вина,
поболтали о разных разностях. Пунин очень высоко ставит талант АА в ее
работе, хотя сегодня и спорил о методе, которым она пользуется. Не знаю, что
именно он говорил, но АА доказала ему правильность метода, и он сдался.
Часов в одиннадцать гости мои ушли, и я погряз в размышлениях о новых
сообщениях АА. Последние дни в связи с переменой погоды (оттепель) АА опять
чувствует себя плохо. Вчера лежала весь день.
1917.
11 сентября. "Милой Шурочке в знак дружбы и любви Анна Ахматова.
Слепнево, 11 сентября 1917", - надпись на "Белой стае" ("Гиперборей", 1917)
А. С. Сверчковой.
3 апреля к АА приходил Анреп (3 февраля 17?).
1917. На собраниях II Цеха АА была всего два, самое большее - три
раза...
1920.
20 мая. Заключен договор "Petropolis'a" (в лице Гр. Л. Лозинского) и А.
А. Ахматовой (а по доверию - В. Шилейко) об издании "Подорожника". Гонорар -
120 000 рублей.
19 июня. Выдана трудовая книжка No 17/6650. Гражданский отдел, первый
городской район.
1 июня. Зачислена (фиктивно) делопроизводителем факультетской
библиотеки в Петроградский агрономический институт (Фонтанка, 6).
27 октября. Начала служить в библиотеке Петроградского агрономического
института.
29 июня. Явлена трудкнижка: Фонтанка, 34.
19 июня. Отметка о регистрации по всеобщей трудовой повинности.
Сентябрь. У АА была Лариса Рейснер. Говорили о Гумилеве. Л. Рейснер
очень восставала против него.
Июнь. Чуковский рекомендовал АА обратиться к Познеру, когда ей надо
было (был приказ для всех) достать трудовую книжку. Познер служил у Когана.
Отсюда "Петроград" и год рождения.
19.03.1926
АА с "торжеством" рассказала мне: она сказала В. К. Шилейко, что была
бы вполне удовлетворена, если б знала английский язык настолько, чтобы могла
читать по-английски так же, как она читает по-итальянски Данте: "А
по-итальянски я ведь сама выучилась читать - меня никто не учил!". Шилейко с
тягучим пафосом ответил ей: "Да если б собаку учили столько, сколько учили
тебя, она давно была бы директором цирка!".
Тут надо заметить, что такая фраза Шилейкой сказана была из
"зловредства". Итальянскому языку АА действительно училась без чьей-либо
помощи, а Шилейки в то время не было даже в Петербурге.
Письмо Инне Эразмовне частично уже написано. Сегодня АА говорила мне,
что будет вписывать в него сообщенные мною сведения о цене билетов во
Владивосток и т. д.
Говоря о воспоминаниях В. К. Шилейко о Гумилеве и о фразе его, что
Гумилев к нему в 1918 году ни разу не обращался за содействием или
указаниями, АА замечает: "Это он оберегает себя" (т. е. снимает с себя
ответственность за научность гумилевского перевода Гильгамеша).
1924.
Осинский. Статья 1924.
28 марта. Отметка о въезде в кв. 307 д. 2 по Фонтанке.
22 марта - о выбытии из кв. 4 д. 48 по ......ул.
3 ноября - о выбытии из д. 2, кв. 307 по Фонтанке.
3 ноября - о въезде в д. 5 по ул. Халтурина.
14 апреля АА уехала в Москву (АА).
17 апреля. Дата прописки в Москве (д. 14/24, кв. 18 по Петро... (?) ру.
20 ноября (стиль новый) статья Святополк-Мирского в "Times literary
supplement".
Июль. АА была с О. А. Судейкиной (были и другие) на "поплавке". Ели
раков и мороженое. О. А. Судейкина раков не ела. После этого ночью в
половине пятого О. А. Судейкина разбудила АА и просила ее: "Позови доктора",
- у О. А. сильнейший приступ болей. АА стала объяснять, что сейчас, в
половине пятого, никакой доктор не придет: "Подожди хоть до шести часов!" О.
А., тем не менее, просила, и упрекала АА возгласами: "Жестокая Аничка!". А в
шесть часов АА пошла за доктором. Но ей даже дверей не открывали. Тогда АА
пошла к А. Е. Пуниной. Та собралась, собрала все необходимые инструменты и
препараты и пошла.
А после этого О. А. Судейкина пролежала шесть недель - у нее было
воспаление брюшины. АА непрерывно ухаживала за нею. Тогда же появилась на
сцене и нынешняя прислуга АА, Маня, потому что нельзя было обходиться без
прислуги.
Потом О. А. встала... переставила вещи по-своему, стала убирать комнату
по-своему. Почувствовала себя плохо. Легла. Оказалось - 40°, начался рецидив
из-за того, что она рано встала.
Октябрь. АА переехала в Мраморный дворец.
1918.
10 июня. "Моему дорогому другу Н. Гумилеву с любовью Анна Ахматова. 10
июня 1918. Петербург", - надпись на "Белой стае". Издательство "Гиперборей",
1917.
1 или 2 августа АА уехала с Шилейко в Москву. Вернулась из Москвы...
Лето. А. И. Гумилева приезжала в Петербург. Была у АА. Рассказывала о
том, как Николай Степанович водил ее к своей невесте, Энгельгардт. Тогда
Анна Ивановна еще не была настроена против Энгельгардт, но говорила АА:
"Самая обыкновенная барышня... Я не знаю, почему Коля должен на ней
жениться!".
На Троицу АА с Николаем Степановичем ездила в Бежецк. Помнит, как
однажды они ходили по Бежецку - зеленые холмы, церковь, река... Николай
Степанович говорил, был долгий разговор - Николай Степанович впадал в
пророческий тон и говорил о том, что он будет жить в сердцах людей не только
как поэт, а как-то иначе... Это поразило АА: ни до, ни после Николай
Степанович никогда этой мысли не высказывал ей. АА, рассказывая, добавила:
"так я все это - с церковью, с зелеными холмами, с рекою - и запомнила...".
Лето. АА бывала у Николая Степановича на Ивановской. Раз он просил ее
надписать ему книги... АА тогда, кажется, "Четки" надписала... ("А "Белую
стаю" как будто в Бежецке, но не наверное".)
1918, весна. Приезд Николая Степановича из-за границы был полной
неожиданностью для АА: тогда никто не приезжал. АА говорит, что даже Анна
Ивановна не ждала, что Николай Степанович приедет: "Уж мать-то всегда ждет,
а здесь и она не ждала...".
1 или 2 августа. АА уехала с В.К. Шилейко в Москву.
20.03.1926
Пунин, говоря о предполагаемой на завтра поездке его с АА в Царское
Село, спрашивает АА, не позвонить ли Рыбакову, чтобы он в Царском Селе
встретился с ними? АА подумала и ответила: "Не надо". Пунин согласился: "Мы,
впрочем, и так рискуем его встретить на вокзале".
Я спросил АА, читала ли она книжку Вагинова? Ответила, что не читала, и
спросила мое мнение о ней. Я сказал, что, по моему мнению, стихи
несамостоятельны, есть чужие влияния - Мандельштама, В. Иванова, Ходасевича;
но - культурны, и мне нравятся. Сказала: "Теперь буду читать, когда вы
сказали". Я прибавил: "Мандельштам, мне говорили, в восторге от этой книжки,
говорит, что Вагинов чуть ли не второй Тютчев, но я боюсь, что Мандельштам
перегнул палку в другую сторону". АА ответила, что Мандельштам говорил с ней
как-то - еще до выхода книжки - о Вагинове и что из его слов не было видно,
чтоб он Вагинова ставил очень высоко. АА передала фразу Мандельштама:
"Сколько случаев было, когда приходилось разочаровываться в молодом поэте,
что я боюсь теперь высказываться о ком-нибудь положительно...".
АА рассказала, что к В. К. Шилейко два раза приходил, рассчитывая
застать ее, некий неизвестный ей Фиников - собиратель автографов. Не
удовлетворившись ответом Шилейко, что АА нет дома, он сказал ему: "Возьмите
у нее что-нибудь там и дайте мне". Шилейко, конечно, не дал. Но Фиников
заявил ему, что придет завтра (21-го) снова.
АА смеется, что Шилейко просил, чтоб она завтра весь день сидела дома и
ждала Финикова, потому что он, Шилейко, уже больше не может вынести его и
скажет ему какую-нибудь грубость, если тот попадется ему на глаза.
АА возмущалась этой манерой людей собирать автографы и их бесстыдством:
они просят автографы с таким видом, словно им обязаны давать их. Да и какое
моральное право у них обращаться к совершенно чужим, незнакомым лицам с
такими просьбами?
Пунин говорил о том, как хорошо он с АА проработал Давида, - сегодня у
него был кто-то из Эрмитажа, человек, который, казалось бы, должен знать о
Давиде очень много, и, однако, Пунин далеко превзошел его своими познаниями
в этой области и дал ему много указаний о Давиде.
Пунин при мне выражал свое неудовольствие по поводу того, что В. К.
Шилейко не уезжает, потому что его присутствие здесь препятствует АА
регулярно работать по Сезанну и пр.
Очень приветлива и ласкова со мною. Вышла в переднюю провожать...
Спросила неожиданно: "Как ваш альманах?". Я ответил: "Альманах паршивенький
будет, но, кажется, все-таки издать его удастся. Я вот опять решил сборник
моих стихов издавать...". АА прервала меня: "А я сегодня во сне видела, что
вы свою книжку издали...".
АА показывала мне томик писем Блока и кое-что из примечаний к ним,
годное для моей работы, отметила.
22.03.1926
АА в Москве у Кардовских много говорила о Гумилеве. Дочь Кардовской
(тогда девочка; теперь - сама имеет девочку или мальчика) вспомнила, что она
в 1914 году фотографировала АА. Вместе вспоминали, как Николай Степанович и
АА были у Кардовских в 1914 году и встретились у них с Комаровским. Был у
них тогда также Сомов - и другие.
Утром мороз 10 . АА очень замечает это, да и как не заметить, если
погода всегда отражается на состоянии ее здоровья.
АА сказала, что Чулков, провожая ее в Москве, был с цыганкой. Что это,
однако, не цыганка, а актриса, в которой только, кажется, есть цыганская
кровь. Она бывает у Чулковых в доме, и роман с нею Чулкова почти официален.
Пришел к АА в Шереметевский дом в пять часов и пробыл у нее до десяти.
Она лежала в постели больная, увязав голову теплым платком. Дома никого не
было, было тихо, и мы очень много говорили о работе.
АА совершенно не имеет времени для работы по Гумилеву, потому что все
ее время уходит на перевод Сезанна. Много ей приходится работать и для
Пунина - переводить ему статьи по искусству с французского; часто
подготовляет ему доклады для Института истории искусств. А время у нее все
разбито из-за того, что она не имеет своего жилища и живет между
Шереметевским домом и Мраморным дворцом. И ей приходится работать по
Гумилеву в виде исключения - например, во время болезни.
Так, она слегла в постель (простудилась) и вчера ночью,
воспользовавшись бессонницей, составила план своей работы по Гумилеву.
Сегодня она подробно рассказала мне этот план: заметки о нем она сделала на
листе бумаги и, рассказывая, заглядывала в эти заметки.
Обсуждали вместе план: АА советовалась со мной и просила сделать
добавления.
1915-1916.
Зима. Встречи с Г. И. Чулковым, который живет в Царском Селе на Малой
улице - в расстоянии одного квартала от дома Гумилевых.
22.03.1926
Я заговорил о ее переписке с Николаем Степановичем. Письма Николая
Степановича АА вернула ему по его просьбе, выйдя за него замуж. Я жалел об
этом, но АА возразила, что просьба Николая Степановича вполне понятна, что
ему тяжело было: "Ведь человек же он, а не только литератор!" - воскликнула.
Очень давно еще Пунин просил А. Е. Пунину сделать нужный ему для
Института Истории Искусств доклад об Ingres (просил сначала АА, но АА не
любит Ingres'a, и поэтому он передал работу А. Е. Пуниной). Та очень занята
и до сих пор ничего не сделала.
Пунин, узнав вчера вечером, что сегодня ему нужно этот доклад читать и
что А. Е. Пунина ничего не сделала, стал просить АА приготовить доклад к
сегодняшнему дню.
Всю ночь сегодня бессонная АА работала, прочла книгу об Ingres в 120
страниц, и к семи часам утра все было сделано.
Около десяти часов вечера пришел Пунин, и я вскоре пошел домой.
23.03.1926
АА рассказала мне, что говорила (вчера? сегодня утром?) с Мандельштамом
по телефону и между прочим - о книжке Вагинова (спросила его мнения, потому
что сама она еще не прочла книжку).
"Оська задыхается!" Сравнил стихи Вагинова с итальянской оперой, назвал
Вагинова гипнотизером. Восхищался безмерно. Заявил, что напишет статью о
Вагинове, в которой будут фигурировать и гипнотические способности Вагинова,
и итальянская опера, и еще тысяча других хороших вещей.
АА объясняет мне, что "Оська" всегда очаровывался - когда-то он
очаровывался даже Липскеровым, потом были еще два каких-то "гениальных
поэта" - и что она нисколько не удивлена таким мнением Мандельштама о стихах
Вагинова, тем более понятно восхищение Мандельштама, что Вагинов - его
ученик.
И АА сказала, что написанная Мандельштамом статья о Вагинове будет,
вероятно, одной из его блестящих, но ни к чему не обязывающих "causeries".
Когда я пришел в Мраморный дворец, Шилейко сказал мне: "Попадет вам от
АА за легкомысленное суждение о Вагинове!" - и сказал какую-то остроту о его
книжке - остроту злую. Когда Шилейко ушел, я заговорил с АА о книжке
Вагинова и говорил всю дорогу до Шереметевского дома, провожая АА туда.
Перед моим приходом в Мраморный дворец сегодня АА читала книжку
Вагинова вслух, Шилейко слушал и очень зло, в прах раскритиковал ее, и АА к
его мнению присоединяется, потому что он приводил совершенно справедливые и
неоспоримые доводы.
И мнение АА о книжке Вагинова таково: полная несамостоятельность -
дурно понятые и дурно взятые Мандельштам и Вячеслав Иванов. И во всех -
редких - случаях, когда Вагинов не подражает буквально (в словаре, в
построении образов, в сравнениях и в прочем) учителям, у него остаются "море
жизни", "природа-храм", "но медленно валов благоуханье" и прочие
банальности.
Отсутствие всякой композиции - стихотворение можно начинать читать с
любого места и прервать его также на любом месте - от этого ничто в
стихотворении не изменится.
Мертвечина. И разве можно в стихи вводить теперь такие слова, как
"нощь", "зрю" и т. п. - они теперь совершенно не действуют, они никак не
воспринимаются, и употребление их свидетельствует только о дурном вкусе.
Такие слова в контексте современных слов можно сравнить с античной статуей,
шея которой повязана розовой ленточкой. То, что Вагинов употребляет такие
слова, доказывает потерю им всякого чувства слова, отсутствие бережного,
любовного отношения к слову.
Вагинов употребляет такие сравнения, как "виноградарь - солнце". Да, мы
знаем о древнем значении такого сравнения - в д р е в н е м контексте, у
античных поэтов. Но Вагинов, по-видимому, думает, что сравнение, слово,
глубоко оправданное, владеющее п р а в о м на существование в одном (в
данном случае - в античных) контексте, вырванное из этого контекста и
механические вставленное в совершенно неподобный, другой (его, Вагинова,
современный - в данном случае), сохраняет всю свою весомость, весь свой
смысл, всю соль - значимость. Нет. Это не так. В действительности такое
оскопленное и механически приводимое слово или сравнение звучит только как
банальность.
Вагинов идет на все, не жалеет затрат, делает демонические усилия - для
того, чтобы дать что-то с в о е: он идет на отказ от смысла, он лишает свои
стихи рифмы, он механически смешивает самые неслиянные понятия. И все усилия
не приводят решительно ни к чему. Только резче подчеркивается мертвенность,
атрофия поэтического сознания, полное отсутствие своего, отсутствие
лирического чувства. И ничто не дано взамен этого. Книга оставляет самое
безотрадное впечатление.
Дело не в промахах. Промахи у каждого п о э т а бывают, должны быть, -
и каких промахов мы ни простим поэту, если он действительно поэт. Поэт может
написать очень плохое стихотворение, но сейчас же напишет и другое -
подлинно хорошее... Ну не читайте плохих стихов поэта - читайте его хорошие
стихи. Это же не обязательно - читать плохие стихи!
И не в непонятности. АА не боится ее. АА не стесняется, как "не
стесняются расстоянием", непонятностью. Когда В. Иванов бывает непонятен, то
это значит только, что мы - тот, кто его не понял, - чего-нибудь не знает,
чего-нибудь не прочел, что ему нужно прочесть для понимания... Какого-нибудь
эллинского, византийского обряда, мифа не знает. Но стихи В. Иванова можно
всегда расшифровать. Их непонятность происходит только от того, что В.
Иванов много больше знает, много культурнее своего - такого не понимающего
какого-нибудь намека, не видящего за ним того, что за ним подразумевается, -
читателя.
Но стихи К. Вагинова не имеют за собой ничего - они висят в воздухе, ни
на что не опираясь, они не намекают ни на какие не дочитанные нами мифы,
обряды, источники; нет и сомнения в том, что В. К. Шилейко больший знаток в
античном и во всех прочих культурах, чем К. Вагинов, а, однако, он
утверждает, что стихи К. Вагинова ни на что такое не опираются, ничего
такого - ускользнувшего от понимания - не подразумевают.
А самое главное - стихи Вагинова не непонятны. Они насквозь прозрачны,
и в них пустота. В них не над чем даже задуматься, потому что они ничего в
себе не таят. Они механично набраны. Они мертвы.
И нельзя говорить о старых итальянцах - будто бы источнике Вагинова
(как я сказал АА). Мы немножко знаем старых итальянцев. И они нисколько не
непонятны. Когда у старого итальянца попадается широко развитый образ
сердца, вынутого из груди и переданного возлюбленной, которая его ест, - это
значит только, что в основе его, кажущегося таким сложным, лежит простая
народная поговорка о "сердцеедке". Эта сложность имеет о с н о в у - и
необычайно простую основу. Никакой основы нет в сложности стихов Вагинова -
в неоправданном нагромождении распущенных и пестрых слов, употребляемых им.
А ставка за звуковую значимость, на музыкальность, на музыкальное
воздействие стихов, ставка Вагинова (о которой я заговорил с АА) - не
достоинство. Это недостаток. Это Игорь Северянин - как конечный итог. Прошло
то время, время неудавшихся опытов, когда поэты, художники пытались
смешивать и соединять различные виды искусства в одном. Когда поэт стремился
вложить живопись в стихи, когда восклицали о каком-нибудь Брюсове - "ах, как
он скульптурен", о другом - "ах, как он архитектурен". Сейчас это -
порицание. Сейчас сказать про живописца "он так литературен" - это значит
выругать его и упрекнуть. Нельзя вводить один вид искусства в другой, потому
что у каждого есть свой материал, свои средства, своя стихия - только ему
свойственные. Когда говорят о том, что в поэзии - музыкальность,
скульптурность, живописность, хочется сказать: "А где же поэтичность? Где же
поэзия в стихах? Дайте нам поэзию... Музыкальность оставьте музыке,
живописность - живописи...".
Ездила к Ланге, там сделали рентгеновский снимок.
Сегодня приехала А. С. Сверчкова и остановилась у Кузьминых-Караваевых.
Н. В. Гуковская.
Говоря о книжке Вагинова, АА сослалась, кроме ссылки на мнение В. К.
Шилейко, и на мнение Гуковских, которые считают, что книжка "скучна" и что
ее поэтому "невозможно читать".
При этом АА добавила, что Гуковские - одни из редких теперь знатоков
поэзии.
Шилейко, когда я пришел в Мраморный дворец, заговорил о книжке Вагинова
и стал "стилизовать грубость" по отношению к АА: "Очень плохо, Анечка, что у
вас недостаточно смелости, чтобы иметь собственное суждение...".
АА передала мне расчетную книжку и доверенность Шилейко на получение
для него денег в университете. Я получил 119 р. 20 к. Принес в Шереметевский
дом. Шилейко все взял себе, и когда АА стала просить, чтоб он дал часть ей,
потому что она хочет купить ему панталоны, а иначе он все растратит и сам не
купит, Шилейко все же забрал все.
АА говорила со мной о Шилейко, и по поводу моей фразы о его
нестеснительности сказала, что Шилейко "может стилизовать грубость", но что
в действительности, в глубине, он очень деликатный человек.
Б. Томашевский.
Я заговорил о Томашевском, на поэтическом семинаре которого сегодня
случайно был. Осуждал его критику в семинарии. АА заметила, что не думала
этого, а знает его как пушкиниста и считает его хорошим пушкинистом.
23 или 24.03.1926
В 12 1/2 мне позвонил Пунин и сказал, что АА сейчас придет ко мне. У
меня кто-то сидел, и я выпроводил его, но тут подошла и АА и, не заходя ко
мне, пошла со мной в Мраморный дворец - я ее проводил.
Поехал в университет, получил деньги для Шилейко и вернулся в Мраморный
дворец в пятом часу - застал и АА, и Шилейко. Шилейко поднял разговор о
книжке Вагинова, которую АА только что читала для себя и для него - вслух.
Разговор прервался, потому что Шилейко скоро ушел, а вслед за ним и АА со
мной вышли, чтобы идти в Шереметевский дом. Шли и всю дорогу говорили о
книжке Вагинова, которую АА считает плохой - и нисколько не талантливой, и
эпигонской. Проводив АА до Шереметевского дома, я с ней расстался.
АА чувствует себя неважно, хотя и утверждает обратное. Думаю, что
встала она сегодня только потому, чтобы позаботиться о Мраморном дворце с
его Шилейками и Тапами.
24.03.1926
О комнате в Мраморном дворце: "Здесь так тихо, так спокойно, так далеко
от людей!". Говорит, что не может понять людей, которые могут жить в комнате
"обще-гражданского" типа.
25.03.1926
Вечером был у АА в Шереметевском доме. Лежит на диване, но сегодня в
очень хорошем настроении, тихая веселая, "благостная". Разговаривая, шутит,
но и юмор примиренный какой-то.
На стуле лежит том Гонкуров на французском языке - том, которого она
еще не читала. Собралась его читать.
Читала недавно статью к "Vita Nuova" - по-итальянски.
Говорили много - о работе и на все темы, которые являлись по ассоциации
с чем-нибудь связанным.
В девять часов я ушел домой и сейчас посмотрел на первую редакцию
стихотворения "Слоненок", как АА просила меня (она нашла сходство в ней с
итальянским стихотворением, цитируемым в статье к "Vita Nuova", но
сравнивала текст по памяти и не могла точно вспомнить одной строчки
"Слоненка").
Рыбаков - завтра. Вино - два бокала, хорошее.
Гуковские - о "Финском празднике" Тихонова.
Мандельштам - был перед отъездом. Денег не возвратил. Получил переводы
Талтани и Бальзака (?). Жена зовет скорей; Маня - о Вагинове; кулисы -
квадраты. В них заключает. Узнавал о поезде. Поехал домой, а оттуда - на
вокзал.
Гизетти был у Пунина. Об Анненском - указала на Верлена ("Шарманка") и
что-то еще.
Удивительная способность говорить без смысла. Через такую точку я
воспринимаю... Философствования. Ничего не могла понять и уловить. Такая же
работа, как у АА о Гумилеве.
Кривич - несчастный, голодный, нищий, придавленный. Жалко. Сейчас
понятно, что не делает, а раньше? Столоначальник.
Шилейко не повезет и не поедет к Тапу. Сегодня упрашивал выпить чаю.
Вчера беспокоился о Тапе - "Я уж не решилась сказать".
Тап. Болен. Вчера возили (на Васильевский остров), остригли - холодно.
Беспокоилась, ночь не спала, а еще опухоль у Тапы. Сегодня поехали на
Васильевский остров, опять взяли Тапу, привезли. Опухоль с прошлого года -
пустяки.
26.03.1926
Мои стихи. На улице у Инженерного замка. Нескромный вопрос.
"Синезвездность" - "Ц. Л. Ф." Цецилия? "Видите, на какие выдумки приходится
идти поэту". Даты. "Это мой способ! Александр Сергеевич тоже так делал". Мой
нескромный вопрос. "Пишу иногда". А в тетради - правильные даты. "У меня
тоже".
"Стихи брызжут - Николай Степанович советовал записывать, когда у меня
так бывало".
"Тебе я писем не пишу..." - не индивидуальное.
"Оставь любви веретено..." - хорошее стихотворение.
"И плакать не надо, и думать не надо..." - "свет, а впереди - плохо.
Окончание плохо".
"Оленем или лебедем..." - криминальная строфа, а изменить жалко, может
быть, она лучшая во всем стихотворении.
На обратном пути. "Перебежал дорогу черный кот..." - "Летает ветер" -
Мандельштам. "Есть Гумилев и moi". "В котором пленниками пели тени" - "во
взоре"? Ничего не поделаешь - грамматика. Сборное стихотворение.
"Твоим дыханьем навсегда нетленны..." - хорошо сделано. Штампы? Может
быть, но они не звучат как штампы, хорошо звучат. "Перепиши мне, я покажу
Николаше (Пунину) - как ценят. Не скажу чье. Отдайте переписать на машинке".
"Я улыбнулась тебе при встрече..." - хорошее окончание, но в
стихотворении есть дефект. Не знаю, в чем причина, не уловила. Может быть,
психологический: "Я уж так тебе улыбнусь, что ты перевернешься!"..."
Лунная ночь. На Марсовом поле снег. Я провалился, АА - нет. Снег, как
сахар, плотный. Весна. Чудная погода. Хороша луна в деревьях. Запомню.
В хорошем, в очень хорошем настроении, спокойная, веселая, ласковая.
Шутит, и - юмор, но не ирония.
Покупала хлеб (три фунта), сыр (пол-фунта), грушу.
Обратно: вино, белое, апельсин, два яблока, шоколад.
"Пить не буду вина, хочу воду пить. Я не всегда могу пить вино. Иногда
даже запаха слышать не могу. А вот у Рыбаковых нельзя отказываться".
Гумилев - "Синяя звезда" - от провансальских поэтов. "Благородное
сердце твое" (по-итальянски). Вымышленное имя: "Синяя Звезда". Вся от
прованс. А если бы было - стилизация, скучно до тошноты было бы. А здесь -
Гумилев похож на себя до последней степени - и точность, и реализм до
Маяковского, и адрес, и себя называет...
Опять лечит больного Тапу. Вчера возила его в лечебницу на Васильевский
остров, оставила его там, сегодня ездила опять, взяла его...
В Москве пресыщены Пастернаком. Наступает реакция против него: у всех
на зубах вязнет его "школа".
Гизетти был в Шереметевском доме, у Пунина. АА разговаривала с ним -
говорила об Анненском, указала на влияние Верлена ("Шарманка") и др.
Гизетти говорил довольно бессмысленно.
Говорили о Белинском. Сказала, что "не выносит" его, что он скучен,
необразован, обладал грубыми вкусами. АА считает, что Белинский сыграл в
литературе отрицательную роль.
26 (?).03.1926
Позвонил ей. Решили, что я сейчас же выйду встретить ее, потому что она
идет в Мраморный дворец, по магазинам, и обратно в Шереметевский дом.
Встретил ее на Фонтанке. Пошли по скользкому, заледеневшему тротуару.
Сегодня лунная, прозрачная сине-зеленая ночь, бодрящий весенний порывистый
ветер и бездонное небо. Хорошо.
Шли в Мраморный дворец. В проходе у Инженерного замка АА заговорила о
"синезвездности" моих стихов. Я стал читать ей стихи свои - прочел
несколько. На Марсовом поле АА сошла с дороги и осторожно ступила на снег -
плотный, заледеневший, хрустящий - твердый, "как сахар", - сказала АА. Я
последовал за АА. Она ступала легко, я проваливался, чем даже удивил ее.
Вышли снова на дорогу... Я предложил читать стихи - и говорили о них. У
Мраморного дворца я остановился и поджидал ее минут пятнадцать, пока она
была там. Вышли. Шилейко очень ее уговаривал пить чай, но она не хотела
заставлять меня ждать. На обратном пути - опять через Марсово поле. Я прочел
АА еще три стихотворения (всего - пять-шесть).
Потом вышли на Симеоновскую, на Литейный - ходили из магазина в
магазин, покупали - бутылку вина, два яблока, апельсин, плитку шоколада -
все в разных.
27.03.1926
Говорила о контрафакциях. Известны три таких издания стихотворений АА:
1. "Четки" (Берлин);
2. "Четки" (Одесса, во время пребывания там белых);
3. "Белая стая" (Кавказ, Рафалович);
АА: "Богатая невеста!"
Я у АА от трех до пяти. Она лежит. Скоро пришел Пунин, мы поговорили
еще немного, и я ушел.
28.03.1926
Ко мне приехал Горнунг. Я условился по телефону с Пуниным, что приду с
Горнунгом в пять часов.
В пять АА лежала - все так же больная. Мы пробыли очень недолго.
Горнунг сидел как в воду опущенный, а я читал вслух воспоминания Кардовской,
которые он привез из Москвы.
АА при чужих всегда старается быть оживленнее и не показывать своего
плохого самочувствия; так и здесь - больше обыкновенного шутила и говорила.
Я увидел, что это ее утомляет, и быстро ушел с Горнунгом. Вечером пришел
снова, уже один. АА просила меня отпечатать фотографию, где она снята в позе
сфинкса, обещанную ею Пастернаку, - она хочет переслать ее с Горнунгом.
Пунин был дома. Мы втроем говорили - Пунин и АА наперебой рассказывали
мне о Комаровском, описывали его внешность: он был громадного роста,
широкоплечий, полнолицый; жесты - они у него были особенные, широкие, рука
двигалась от плеча; манеры и прочее. АА заметила, что замечает иногда у
Пунина жесты, перенятые им от Комаровского. Говорили о взаимоотношениях
Комаровского и Гумилева.
Тема о Комаровском - очень приятная тема и для АА, и для Пунина, и
говорили они о нем очень оживленно.
29.03.1926
Получила письмо от Кареевой с просьбой дать разрешение на перевод
"Четок" на итальянский язык.
30.03.1926
В шестом часу вечера АА звонила мне и сказала, что придет сегодня ко
мне.
Я с Горнунгом весь день сегодня - показываю ему город, музеи и мою
работу; надо ублажить его, чтобы он энергичней сам работал...
Около девяти АА пришла ко мне. Стала расспрашивать Горнунга о его
впечатлениях от музеев, о Москве. Но Горнунг молчит и отвечает односложно, и
поэтому, чтобы развеять напряженность, АА стала читать из моей папки вслух
ненапечатанные стихи Гумилева. Прочла их много - все поздние и почти весь
альбом Кузьминой-Караваевой. Читала медленно, тихо и внятно. В стихотворении
"Дочь Змия" упомянула про влияние Некрасова, о "Памяти" (М. А. К. К.)
сказала, что это одно из ее любимых стихотворений у Гумилева; некоторые,
видимо, не нравящиеся ей стихотворения ("Дева-Лилит", например), пропускала
не читая.
Сидела на диване, прямо... Последнее время она обычно в черном платье,
а поверх него - белая фуфайка. Воротник то отстегнут, то наглухо облегает
шею...
Дала мне полученное ею письмо от некоей неизвестной ей Кареевой, в
котором та просит АА разрешить ей перевод "Четок" на итальянский язык; АА
просит меня ответить на это письмо за нее.
Вчера я отпечатал для АА фотографии - две, снятые мною в Мраморном
дворце, в постели (в двух экземплярах каждый), и "сфинкса" (в одном
экземпляре). Отдал их ей. "Сфинкса" она передала Горнунгу для Пастернака,
надписав ее предварительно. Надписывая, АА несколько раз стирала резинкой
что-то, писала снова.
О том, что хуже муки, чем процесс писания, для АА нет, я знаю давно, но
каждый раз, когда она что-нибудь пишет, я с любопытством слежу за той
мучительностью, с какой она это делает.
Говорили о Гумилеве. Пили чай. АА звонила Пунину, чтоб он зашел за ней
- и Пунин около двенадцати зашел ко мне. Выпил чаю, и вскоре АА с ним ушла.
Очень долго и очень много АА говорит о работе, рассказывая Горнунгу о
влиянии на Гумилева И. Анненского, указывает на отдельные моменты, например,
на то, что "Последний придворный поэт" - это фигура Анненского (Горнунг рот
раскрыл, пораженный простотой и очевидностью такого заключения).
Говорили о Боричевском: АА подтрунивает над всеми его недостатками -
хвастливостью и прочим - замечая при этом, что если отбросить все эти
недостатки (а я добавлю - их сотня), то Боричевский - хороший человек.
Но зато о Дмитриеве ни я, ни АА не можем сказать ничего хорошего.
Сегодня, работая с Горнунгом, я на примерах материалов, доставленных
мне Дмитриевым, показал Горнунгу всю его небрежность, неспособность и
недопустимое отношение к работе. У АА мы с Горнунгом говорили обо всем этом.
АА слушала, молча соглашаясь, что репутация Дмитриева как "историка" или
"исследователя" литературы загублена для нас навсегда. И в заключение АА
добавила только: "Да... У него заяц в голове...".
Попозже АА отозвала меня в другую комнату и дала пять рублей и просила
купить вина и чего-нибудь к нему, прибавив, что хочет "почтить меня и
Горнунга".
Вернулся я через пятнадцать минут, скоро пришел и Пунин, А. Е. тоже
откуда-то появилась, и мы впятером пили чай в столовой, а после чая вышли -
все, кроме А. Е. Пуниной.
Вместе дошли до угла Симеоновской и Литейного, а там АА пошла к
остановке, чтобы ехать в трамвае в Мраморный дворец, и Пунин с ней -
провожать ее.
Я с Горнунгом поплелись домой. На Симеоновском мосту нас обогнал
трамвай, и Пунин с трамвая окликнул меня. АА махнула рукой, я - в ответ...
31.03.1926
Вечером я снова повел Горнунга к Ахматовой. Горнунг в Шереметевском
доме говорит мало. Но это не мешает ему порой ляпать такие наивности, что мы
- АА и я - переглянувшись друг с другом, едва удерживаем смех. В таких
случаях АА трогательно, с исключительной мягкостью, затушевывая неловкое
самочувствие Горнунга, объясняет ему самые п...
