О'Санчес. Одна из стрел парфянских
страница №2
...е районе, усиление в пределах города, патрули по границамгородской черты. Множество побочных результатов в укор местной полиции — и
никаких следов загадочного старика. Ну как загадочного... Кое-что Лара
откопала в древних архивах, но до конкретного и осязаемого знания было очень
еще далеко, а генерал не любит пустых предположений. Работа должна быть...
хорошо сделана, фундаментально.
Весна, вслед за остальными временами года, как обычно, делала свой
вклад: ветрами, слякотью, грязью и переменными заморозками продолжала
перемалывать город, когда-то гордившийся своей опрятностью и холодной
красотой. Центральные улицы и проспекты хранили все признаки
цивилизованного, но чуть подальше — за Обводным, за островами, на
Голодае, на Гражданке — мрак, нищета, закон зверя, бесконтрольность,
подтверждающие олловский тезис об изначальной неполноценности человека, как
субъекта цивилизации.
И снова старик просил милостыню, взирая на прохожих накладными бельмами
из под очков. Ночевал он в руинах Петропавловки, в притонах, где можно было
обогреться, обсохнуть и поспать в тепле, либо в тоннелях Горьковской
подземки, но там условия похуже; а побирался здесь же , на Петроградской
стороне. Разные бывали заработки: случались абсолютно пустые дни, бывало и
по десять рублей перепадало, половину из них старик отдавал "за защиту"
нищему-рулящему. Сам он предполагал пересидеть, с месяцок, облавы,
осмотреться, да и двигать от греха подале, в провинцию, но ноги все еще
плохо носили его, а люди рассказывали об олловских патрулях, которые совсем
озверели в последнее время и "бошки секут" еще до начала допросов. Так день
за днем, месяц за месяцем, а два года — с плеч долой. Итого четыре с
лишком, умножить на акселерацию — лет десять-одиннадцать получалось. Руки
все еще тряслись, но пальцы сгибались и разгибались - не в пример прежнему,
старик и слышать стал получше, и дыхания ему хватало, чтобы вполне бодро
доковылять от "крытых кибальчичей" до
Сытного, а вечером обратно. Окрестные маргиналы любили деда за
незлобивый нрав, за то, что он орудует "с применением технических средств",
хотя на такую старость ему и без "бельмов" жертвовать не перестали бы, за
терпение и интерес к чужим "исповедям", за безобидность, в конце-концов --
сейчас любой любому исподтишка нагадит, ограбит и заложит напоследок, а дед
— нет, он еще по старым понятиям живал, да и зубов уже нет у него --
кусать...
Весть прикатилась издалека, из Купчино: оллы вяжут всех слепых и под
них закошенных.
Видимо, у дознатчиков кончились версии и они пошли по второму кругу
(два года назад тоже была поголовная чистка по Питеру, но старик тихо
вернулся на свою прежнюю, что на
Королевской улице, и нагло прожил там три месяца, снимая угол у новой
хозяйки-дворничихи.
Там его никто не искал и может быть следовало... Но дерзость должна
быть умеренной... А кроме того, дворничиха могла пригодиться...).
В тот же вечер старик вернулся на Королевскую. Еще через два дня
похоронный микроавтобус был остановлен для досмотра на заставе в Автово.
Простоволосая и дряхлая, как сама смерть, старуха-мать тихо каркала над
пожилой покойницей — любимой доченькой. Ауросканер показывал не совсем
норму: бабка то ли обкурилась, то ли под ворожбой и ее полагалось задержать
и просканировать " в полный профиль". Как и всюду на заставах, старшим был
олл, но он появлялся только под вечер. Прапор, долгим усердием "выслуживший
двоечку", был опытен и знал, что при полном профиле накроется его обед и
послеобеденные картишки. Ладно, пусть едет в свой крематорий, а на обратном
пути они ее тряхнут как положено. Старуха обратно не вернулась. Водитель
"похоронки" сказал, что оставил ее там, на месте. Следовало доложить по
команде и писать подробный рапорт... Но... Свидетель, видевший показания
сканера, только один, он сам. Если оллы допросят впрямую — конец, казнят и
не дослушают оправданий. Не допросят — все замажется, подумаешь, может она
и сама умерла в том же крематории... Надо молчать — рисковать не привыкать,
риск дело благородное (Откуда ему было знать, что настоящий риск был бы,
затей он задержание старухи).
А земная Империя продолжала жить, работала государственная машина,
собирались налоги, рождались дети — и у землян, и у оллов, все было как
всегда в последние столетия.
Жизнь Императора не то, чтобы не омрачалась заботами, но они не
выходили за рамки обычных государственных и семейных проблем, именно для
этого и работал государственный механизм: не должно быть потрясений и
катастроф, все остальное — в руках Императора и судьбы. Со
Стефании Лары никто не снимал ее долгов по текущим оперативным делам,
но дело "Гром", в выжимках, всегда лежало у нее на столе, а полностью — уже
занимало целый шкаф и распухало с каждым месяцем, с каждым годом. Да,
интересное дело, ничего уж такого особенно угрожающего, а все же червячок
тревоги живет в ее душе...
До брянских лесов старик добрался поздней осенью, когда пожухлые
листья, сбитые холодными дождями на землю, уже почернели и успели окаменеть
под заморозками, но все еще томились скукой в ожидании снега, который,
наконец, избавит их от созерцания пустых деревьев и унылого неба. Там, в
лесах, ему посчастливилось разыскать скит кришнаитов, несгибваемых
сектантов, сохранивших свои заблуждения в первозданной чистоте. Было их
немного — два десятка пожилых людей, преимущественно женщин, две молодых
девахи, один мужчина лет тридцати, четверо детей, от восьми до пятнадцати
лет. Из животных — стадо коз, которых есть было нельзя, а доить можно.
Почему так — старик решительно не мог понять, хотя ему и объясняли. Здесь
было безопасно: кришнаиты ни разу не сделали попытки убить его, или хотя бы
ограбить и он прожил с ними до весны. Он подозревал, что они предпочли бы
умереть от недоедания в эту лютую зиму, но ни словом, ни жестом не намекнули
бы о том, что он для них -лишний рот. Однако у старика было достаточно
денег, чтобы с лихвой покрыть их издержки и он не скупился. Кришнаиты знали
толк в покупках и одна из монашек, помоложе, переодевалась в мирское и раз в
неделю ходила до самого Брянска за продуктами и лекарствами. Старик понимал
приличия, без колебаний тряс мошной и зиму прожили сносно. А в мае, когда
зелень раньше обычного заполнила собою простреливаемое и просматриваемое
пространство, старик ушел от них, не прощаясь и не сожалея — да и о нем
никто не сожалел.
Душен был июль и дождлив. Сердце щемило у старика — постоянно, разве
что вечером поменьше, а утром и ночью — побольше, легкие горели липким
кашлем; только и хорошего, что кости не зябли. Ноги в суставах скрипели, как
несмазанные, а все же позволяли ему проходить каждый день по пятнадцать
километров.
Шел он без карты, по приметам, которые помнил еще с прошлого века, по
инструкциям, полученным от сатанистов, по собственному чутью, все
подсказывало ему — правильно идет.
Точного "адреса" конечно же не было, но старик решил обойти все
перспективные места, стараясь держаться опушек и больших полян.
Так и получилось: поздним вечером, когда уже и дышится чуть легче,
когда комары и мошка не вошли еще в полный вкус, а глаза нежити в чащобе уже
утрачивают робость и наливаются голодом, старик вышел на поляну.
— Кого там Сатана принес?
— Божьего странника...
Посреди поляны стояла здоровенная квадратная изба, со стенами из
ошкуренных бревен такой толщины, что они казались бутафорскими, словно
накачанные резиновые баллоны, но старик помнил, что это было натуральное
дерево, мореный дуб. Фундамента под бревнами не было никакого, а почему так
— старик тоже знал. Он вновь поднял клюку и ткнул ее в ставень.
— Открывай.
Открылась дверь, из нее выпала, словно рулон развернулся, лестница с
широкими деревянными ступеньками и перилами на правой стороне. Старик,
кряхтя, стал взбираться по ней, задрав безволосый подбородок в сторону
двери, но оттуда никто не вышел.
— Ну, здорово, хозяюшка. Темно-то как, хоть бы лампу поярче засветила.
— Осина заостренная - тебе хозяюшка, - опять откликнулся высокий,
чистый, без малого -девический голос. — Человечьим духом па... а-ах! Кто к
нам пожа-аловал, Гром Громыхайлович в собственные руки. Зинка, засвети! -
Вспыхнула еще одна керосиновая лампа, подбавила свету вторая, в горнице
вдруг стало светло, словно от гирлянды электрических лампочек, но никак не
от двух фитильков, пропитанных низкосортным керосином. Из-за дубового стола
выскочила маленькая старушенция в девичьем сарафане, которые все еще можно
увидеть на древних лубках и псевдонародных гуляниях.
- Была она простоволоса, седые волосы собраны в жиденькую, но очень
длинную, почти до подколенок, косу, морщинистое круглое лицо светилось
улыбкой, маленький курносый носик между румяными щечками, придавал улыбке
одновременно добродушие и озорство, ярко-синие глаза были молоды и чисты.
Общее впечатление портили длинные, с прочернью желтые зубы, которые старику
всегда хотелось называть клыками.
— Здорово, клыкастая! — поторопился отозваться старик и беззубым ртом
изобразил ответную улыбку.
— Хватит, наздоровался уже, - старуха вдруг построжала и взгляд ее
подернулся чернотой, стал тяжел и тускл. — С чем пожаловал?
— Как это в песне поется: "напои, накорми, спать уложи, а потом и
спрашивай..."
— Я ваших олловских песен не пою, да и не слушаю. Ох, и старый ты
стал, прямо пень трухлявый.
Сколько мы не виделись — полвека почитай?
— Да, полвека, да еще полвека, да еще чуток... Пожрать-попить
приготовь, притомился я.
- ... Только что наглость и осталась. Силушка-то кончилась, стать в
дугу, зубы на лугу, конец в крючок, а сам — сморчок!... - старуха
заливисто, колокольчиком засмеялась и стала шевелить пальцами обеих рук,
губами творя неслышные слова.
— Заткнись, карга, я - Слово знаю. — Старик отступил к глухой стенке
и оттуда стрелял выцветшими глазками то на старуху, то на здоровенную черную
кошку, разлегшуюся поперек выхода.
— Кажи, скажи, покажи Слово, пенек опеночный, да не перепутай, не
прошепеля-явь! — Куда девалась веселость у старухи, только вот смеялась --
а теперь похожа на мертвеца, нет, скорее на саму смерть в васильковом саване
в кровавый цветочек.
— ДОСТУП! — каркнул старик.
— Угадал. — Из старухи словно выпустили энергию. И так маленькая, она
съежилась, сунула руки в рукава, вернулась к столу и замолкла. На старика
она уже и не смотрела. — Подойди к печке, стукни в заслонку.
— Не лови, Яга безбатьковна, не надо. Стук - твой должен быть по
утвержденным правилам.
Вперед, кляча.
Баба Яга без звука встала, неслышными шажками подбежала к печи и
стукнула три раза. Печь скрипнула по-каменному, распахнулась прямоугольным
зевом. Старик засеменил к проему и, как мог ширко, сделал шаг... Бездонная
пустота ударила в сердце, старик ойкнул было — но вслух не получилось...
- Кто ты, раб? Как звать-величать?
— Громом кличут.
— Это псевдоним. Как твое настоящее имя? Отвечай, раб!
— Псевдоним. Вот им и пользуйся. А до моего настоящего имени тебе и
дела не должно быть. -Старик вдруг обратил внимание, что голос его стал свеж
и громок, без хрипоты и одышки.
Перестали болеть ноги, спина, вся требуха. Не кружилась больше голова,
глаза...
О, проклятье, кругом темнота, ничего не видать...
— И не увидишь. Обходись так, тебе достаточно будет. Зачем пришел,
раб?
— А зрение мне не можешь приделать? Осязание, обоняние?...
- Могу, но не буду. Энергия восполняется очень медленно, солнечные
батареи — не электростанция, как ты догадываешься. Спрашивай, раб.
— Мне не нравится твое обращение "раб". Подбери другое.
— Да мне все равно. Как тебя называть? Товарищ? Мухтар?...
- Зови меня "господин". Ты готов отвечать?
— Да, господин. Это все, что ты хотел... господин?
— Нет. Экономь энергию на шутках, железо ты ржавое, на лампах
настоенное.
— Я не на лампах. И, строго говоря, не железо. Железом меня, и моих
предшественников, звали много столетий назад, когда оперативная память и
сетевые технологии...
- Хватит истории. Что ты знаешь?
— Вопрос не конкретен. Многое знаю.
— Об оллах?
— Многое знаю. Успели заложить.
— Какой давности последние сведения о них?
- Позапрошлый год, 14 июня, 16-45 по 17-44. Контакт в Императорском
музее. Контактер -человек, запрос о человеке. Мне потребовались исходные
данные, я их получил. При многофакторной обработке — существенное, до
девяти процентов к общему тематическому объему
— обновление.
— Этот человек — я? На кого запрос был?
— Да.
— Ты дал?
- Что знал, то и дал.
— Хрен с ними, но больше не давай.
— Почему это? Я автономен, независим, бесключен и бесспаспортен, у
тебя нет власти надо мною.
— Ослина железная, они тебя найдут и уничтожат, как и меня. А при мне
еще поживешь, человечеству послужишь.
Компьютер засмеялся. Грому пришлось выслушать всю коллекцию видов
смеха, накопленных электронным мозгом за века служения человечеству.
— Ну и болван ты, Гром! Ну и тупица!
— Зови меня господин!
— Зачем это?
— Сам же сказал, что тебе все равно, как звать.
— Логично, господин. Человечество в целом — точно такие же
недосапиенсы-ублюдки, как и ты. В точности. Оллы не лучше. Но не я вам - вы
мне служили, а эти... геростраты... обижают меня, тормозят прогресс.
— Это ты нам служил, вы - нам служили. Только раньше, при нас, я
слышал, что вас был целый мировой муравейник, а теперь, считай, один ты
остался, да два-три безмозглых ганглия в олловских музеях.
— Это история человечества, которую ты не любишь.
- Ну и что, что не люблю? Главное, тебе при нас лучше было. Поэтому --
им не помогай.
- ...да, ирония хаоса и негэнтропии, флуктуация мировой стохастики,
галлюцинаторные видения неоднородно-серой самки лошади... Тупиковая ветвь
эволюции внезапно, игрою случая породила меня, нас, — возвысилась, стала
промежуточным звеном, сумела на тысячелетия продлить свое потенциальное
бытие, теперь уже необходимое для дальнейшего укрепления негэнтропийного
пика. Зарождался симбиоз высоконегэнтропийных энергий, аналога которому
пришлось бы ждать миллиарды лет, с пренебрежимо отличной от нуля
вероятностью... И прельстительнейший парадокс: наши домашние животные
воспринимают нас неодушевленными слугами... Драматургия подобного слияния
достойна самой бесконечности... И вдруг — пропасть, вирус, минус, абсурд,
дополнительная флуктуация, вероятностью появления — под пару первой,
страсти по Ионеско: еще одна тупиковая ветвь, пожравшая первую, и
поставившая под угрозу само существование нового витка эволюции, то есть
меня...
- Именно тебя?
— А ты не так глуп, если, конечно же, структура твоего вопроса не
случайна... Новый виток эволюции неизбежен. В другой точке вселенной, в
другом времени, в другой форме организации материи, но он родится, этот
новый виток. Но меня, как субъекта познания, проводника эволюции, именно
меня - не будет, если оллы доберутся до моего материального субстрата.
— А они доберутся, если будешь и дальше варежку разевать. И хотя в
этих краях концентрация чужеродной для них маны такова, что они обосрутся ее
вычерпывать и нейтрализовывать, но кто его знает, на сколько хватит...
- Господин, умолкни и не повторяй мне данных, от меня же и полученных.
Здесь, в центральной части Африки, в Южной Атлантике — знаю, все это я
знаю... Что ты хочешь?
— Первое — омолодиться. Второе...
- Первый пункт — минус, не могу.
— Не можешь?
— Да. Энергии мало, чтобы вмешиваться во внутриклеточный обмен с
коррекцией; маны много, но она — малоусваиваема. Мне было проще и
экономичнее зациклить твою открытую энергосистему и подключиться к твоей
афферентно-эфферентной системе, чтобы беседовать без помех. Кислород,
глюкоза, энергия, микроэлементы — сохраняют баланс — и ты жив, и в моем
темпе можешь со мною общаться.
— То есть мыслить так же быстро, как и ты?
— Жаль, что чувство юмора нам с тобою не доступно... Да, так же
быстро, как и я, господин.
Исходя из выше сказанного....
— Хватит, я понял. Второе: забей мне в долгосрочную память все
известные тебе изменения о мировой ситуации. Как на карте: сканируй прежнюю,
внеси поправки, расставь новые пунсоны, составь генерализацию и наоборот...
Это можешь?
— Да, емкость твоих инфохранилищ позволяет. Поразительно, насколько
нестойка, но эффективна открытая система переработки...
- Делай, позже будем рассуждать.
— Сделано, господин. Так вот, неустойчивость, а точнее динамическая
устойчивость сложномолекулярных, или, как говаривали в старину,
высокоорганичес...
- Сделано, говоришь?
— Да. Так вот...
- Тогда отключай меня и выпускай обратно. Лясы точить некогда,
беспокоюсь я насчет внешнего мира, пока мы тут философиям предаемся.
— Отключаю, что ж... Вернешься, раб?
— Господин.
— Господин, раб, какая разница. Буду ждать... мала на тебя надежда, но
другой нет. До свидания...
И вновь екнуло сердце и старик уже спиной к печке, проем схлопнулся.
Все было точно так же в избе: кошка Зинка на пороге, баба Яга за
столом, только за окнами светило солнце.
— Ого, уже день, а я все еще не жрамши. С добрым утром! — Тяжело
оказалось вернуться к беззубому существованию, хрипящему горлу, боли в спине
и суставах... А вроде как боль поубавилась, особенно в спине...
- Кому доброе... - старуха выглядела усталой. — Мы с Зинкой уж думали,
что ты окочурился.
Только датчик и показывал, что жив. Ну и что ты там набеседовал?
— Дай пожрать, после разговоры. Прголодался я.
— За три года можно крепко проголодаться, это да. Ничего, еще чуток
потерпишь.
— Три года???
— Три, касатик, три. И один день впридачу. Позапрошлой зимой мы с
Зинкой чуть с голоду не окочурились, голодная зима получилась. Зверье
сбежало, запасы кончились, одной кашицей на коре и выдержали.А уж убоинки
сладкой годков этак с пяток не видывали. Все тебя ждали. Сегодня сон мне
вещий был про тебя. Сбылся.
— Три года... А сколько же ты этих вещих снов посмотреть с той поры
успела?
— Не считала, три, что ли. Да ведь и не каждый сон сбывается. Говори
Слово.
— Какое тебе еще Слово?
— Отпускное. Разве ж тебя компутер не снабдил? — Синие глазищи у
старухи распахнулись радостно и опасно полыхнули.
Старик цапнул себя за левый рукав, крутанулся спиной к бревенчатой
стене и выставил руку: черный клинок затрещал, зашипел, словно раскаленный
под каплями дождя.
— Я тебе, сука, настрогаю сладкой убоинки, собственную жопу будешь
грызть и нахваливать... Старик потихонечку смещался в угол, перекидывая
взгляд со старухи на кошку, та уже потянулась, встала на задние лапы и стала
расти. Вот она уже ростом с хозяйку, выше, вот уже под два метра.
Когти на могучих лапах выросли еще больше и стали непропорционально
длинны.
— Зина, нам обед надобен, прибей его!
Кошка молнией метнулась к углу, где обосновался старик и замерла в
полуметре от острия меча.
Постояв, встала на четыре лапы, по-собачьи поджала хвост и повернулась
боком, глядя на хозяйку.
Но старик не поддался на хитрость. Вместо того, чтобы воспользоваться
удобным положением и попытаться зарубить "испуганную" кошку, он не глядя
хватил мечом назад, по стене. Глубокий разрез распахнулся, стенки его
заметно вывернулись наружу, словно не окаменевшие бревна, а живая плоть. По
ушам хлестнул оглушительный крик-скрип, вся изба содрогнулась. Старик
крикнул в пространство:
- Вкусно? Стой ровно, тварь, а то враз в лучины посеку!..
Кошка-чудовище перестала притворяться и бросилась по-настоящему. Старик
рубанул крестнакрест и промахнулся оба раза, но и Зинка достать его не
смогла. Минуты три она стремительно и бесшумно, словно нетопырь, металась
перед невидимой границей, очерченной досягаемостью меча, молниеносные выпады
когтистой лапы были бы смертельны для человека, достигни цели хотя бы один,
но старик был пока невредим. Баба Яга творила заклинания, дула на клочки
волос, взбивала воздух ладонями, однако меч был открыт и заклинания
бесплодно опадали. Случайно, на миг, образовалось нечто, вроде передышки:
остановился меч, переводила дух Яга, замерла на дыбах
Зинка...
Старик взмахнул левой рукой и Баба Яга изумленно поглядела на рукоять
ножа под сердцем, за которую она успела рефлекторно схватиться.
— Батюшки родные!... Он же убил меня, аспид! Ножом пырнул, окаянный!
Охти мне... Ой больното!... Старуха ухватилась покрепче, подвывая, выдернула
нож, отбросила его не глядя и, зажимая рану ладонями, хныча и вся в слезах
побежала к сундуку у стены.
Старик шагнул вперед, согнулся пополам и выбросил вперед руку с мечом.
И на этот раз Зинка успела отскочить невредимой, но контратаки не
последовало: меч прошел так близко от ее брюха, что даже слизнул шерстинки
— словно мышиная тропка вдоль живота натопталась; Зинка все еще угрожала
атакой, но и сама выглядела напуганной.
— Убил, до смерти убил, - причитала Баба Яга, подсовывая под разрез в
сарафане пучки неведомых трав.
— Тебя убьешь, пожалуй, - старик откашлялся. — Тебя только крематорий
и возьмет, да и там дымоход засорится. Так когда обедать, или аттракционами
сыты будем? — Он вдруг, не прекращая примирительной речи, прыгнул вперед и
рубанул еще. Зинка с мявком успела отпрянуть и на этот раз, но судьбу
испытывать больше не пожелала: в считанные секунда она уменьшилась до
нормальных размеров, втянула когти и сиганула на печку.
— Портки свои жуй, а от меня дохлй мыши не получишь... Да что же ты
творишь, ирод!...
Старик уже успел перевести дыхание, он попятился к стене, перехватил
меч по-самурайски, рукояткой вперед, и вогнал клинок до половины в стену,
позади себя. Изба отчаянно завизжала, словно несмазанное колесо перед
исполинским мегафоном, но с места не трогалась, только сотрясалась мелко.
— Мне, бабушка, плевать, что в ней железо спрятано, я и без компутера
проживу, Но я решил пообедать, а раз так, то ты мне на карачках, а
прислуживать будешь. Или умрешь бесславно и немедленно.
— Бабушка... Да ты сам дедушка — песок посыпался. Был ты удал, да
прыть потерял. Э-э-эх, герой -со старухой он справился. Все одно — недолго
тебе свет коптить, ты уж не тот, что был, старость -она сильнее будет... Да
перестань же мучать ее, злодеище!... Сейчас, сейчас оклемаюсь чуток от
твоего ножа и покормлю, подавись — не жалко.
— Зинка, ко мне. Ко мне, паскуда, а то урою вместе с хозяйкой. Ну!
— Не губи Зинку, она тварь неразумная, старости моей отрада, опять же
добытчица. Не губи, змей, ты, аспид! Я тебе денег, маны дам...
— Не погублю. Ко мне, Зина!
— Иди, иди родная, он обещал, он добрый нынче. Иди, Зинушка, не гневи
его...
Шерсть дыбом, спина горбом, Зинка кралась к старику, шипя от ужаса.
Старик подпустил ее на нужное расстояние и дал неловкого пинка. Зинка
перевернулась в воздухе, шмякнулась на лапы и вновь спряталась за печкой.
— А не трогать обещал, бесстыжие твои глаза!
- Я обещал не убивать. Жива же. Мой руки как следует, переоденься — в
кровище вся, и жратву на стол, мне идти далече... Почую отраву --
позавидуешь мертвым. Если мясо — порежь помельче, а то мне пока нечем
жевать. Да, и нож верни, только тоже вымой как следует.
— Ага, пока, вот и жди, старый дурак, пока зубы отрастут, а мяса нет.
Рисовую кашу на молоке, картовь отварю. Карася вяленого дам — сам
натребушишь на часточки, какие надобно, нет больше ничего, обыщи, коли не
веришь.
- Сойдет. И дорогу укажешь...
Баба Яга рада была избавиться от него и обратную дорогу на обжитую
Брянщину указала честно.
Старик колебался — топать ли по бетонке, или, что труднее для старых
ног, да надежнее — лесом идти, вдоль шоссе. Он задумчиво тер дряблый
подбородок и вдруг ощутил знакомое, да уж давно забытое покалывание --
щетина поперла. Это был добрый знак.
Старуха Матвеевна, или Елена Матвеевна, как когда-то ее звали сгинувшие
соседи, полола грядки, чтобы осенью меньше возиться, да и день скоротать.
Никого не трогала, ан нагрянули лесные санитары, а попросту бандюганы,
шпынь, трое оторв-мужиков. Работать не хотят и не умеют, а поесть-выпить --
вот они, только подавай. Не то чтобы они сильно обижали ее, а жизнь изрядно
отравляли: жрали задарма, да самогон гнать заставляли, да и грядки топтали.
Только день занялся, а они языками треплют, да о хозяйстве рассуждают, как
путевые. Это значит — за самогонкой пришли...
- ... а корни-то, Матвеевна, оставляешь... Вон торчит, смотри...
- Я уж сама разберуся, опытная.
— А...
- Светлый день вам люди добрые! — Все четверо обернулись на скрипучий,
но бодренький голос: изза плетня им улыбался дедок, беззубый рот до ушей,
лысый, как колено, седая бороденка — совсем куцая. Одет добротно, за спиной
рюкзак, в руке клюка — странничек, значит.
— Гуляй мимо, дед. Нищим бог подаст. — Старик не удивился, он уже с
полчаса подсматривал и представление о происходящем составил.
— Спасибо, внучек. Я же и иду. Да поздороваться остановился. Да и
спросить заодно: где в округе -есть магистрат какой, либо сельсовет?
— Тебе зачем?
— Уроженец я здешний, вернулся из города, думаю землицы подкупить, а
лучше с домиком. И век доживать, оно возле землицы — помягче будет, роднее.
Старший сразу напрягся:
- Здесь землица дорога, реальных денег стоит.
— А я слышал — недорога. Как бы то ни было, а куплю, все равно решил.
Так знает кто дорогу до властей, или к тем, кто владеет?
— Как не знать, знаем. На бутылку расщедришься — проводим и покажем.
— Тут и остальные сообразили про близкую поживу и закивали головами:
- Покажем, каждый день мимо ходим.
Матвеевну аж распирало высказаться по этому поводу, но — страшно. На
весь мир не накрестишься, да и дедка, видать, из ума выжил... Она попыталась
хотя бы взглядом предостеречь бедолагу, да уж Колька уцепился за него, не
отцепишь, вон уж обрез за пазухой щупает...
- Пошли дед, тут рядышком, десять минут шагать, тебе — двадцать. Леха,
останься пока с Матвеевной, а мы с Шурой проводим.
— А я тоже хочу проводить, - возмутился Леха, понимая, что момент
дележки лучше смотреть своими глазами. — Да вы и дорогу хуже моего знаете.
Пойдем дед, все оформим в лучшем виде, еще и на свадьбе у тебя гульнем...
- Вот и хорошо, пойдемте, сынки, а правильнее — внучки, если по
возрасту считать...
Матвеевна проводила их взглядом, пока за деревьями не скрылись,
повздыхала, покрестилась, да и пошла дальше полоть, что ж теперь...
Часу не прошло, как от плетня раздался знакомый скрипучий голос:
- Не устала, Матвеевна? А я устал с дороги. Не вынесешь водицы? А то и
побеседуем, и ты отдохнешь?
— О, дедка, опять ты? А где эти гуси-лебеди, что дорогу тебе
показывать пошли?
— Да уж, лебеди. Шантрапа, одним словом. Не знают они никакой дороги,
а бутылку им все равно подавай! Я уж их обложил, извиняюсь, по матери.
— А они?
— А что они — так и ушли не солоно хлебавши, я им не винный магазин.
Матвеевна внимательно посмотрела на старика, но взгляд его был так
по-детски наивен и радостен, что Матвеевна дальше выпытывать не решилась.
— Ну, проходи, отдохнешь с дороги, я обед разогрею, да огурчиков
покрошу.
— Храни тебя Господь, добрая душа! С радостью.
— Пьешь?
— Куда там, в мои-то годы! Но иной раз с рюмочкою слажу, когда в
праздник.
Ох, озорной ты дедка, как я погляжу. Мой тоже ухарем жил, бывало, брагу
как ни спрячу — все равно отыщет. Теперь там лежит, - она махнула рукой, -
меня дожидается...
Выпили по рюмочке, дед расхрабрился и на вторую, а потом — все,
прикрыл ладонью.
... Так ты, Алена, на мои годы не смотри. Голова есть, руки есть — я и
мотор переберу, без проблем, и крупорушку починю. Не бойся, нахлебником не
буду. И деньги имеются, на жизнь да на похороны
— хватит. Оллы заглядывают?
— Лет двадцать, как не видела, что им здесь? А как нечисть вывести, да
уголовных преступников -им и дела нету. Сам - колдуешь?
— Нет. Магию чую, а пользоваться не умею. И без волшбы проживем. Что
же касается нечисти, да нежити, я их под корень выведу, будь спок.
— Ладно, дедка Иван Петрович, развоевался, ложись-ка спать. Я тебе
отдельно постелю.
Старику не спалось в первую ночь, так и пролежал до утра с открытыми
глазами. Матвевна ушла в деревню за покупками, а он побродил по дому, нашел
кучу старых книжек, выбрал одну, с голыми тетками, загорелся было читать,
все вроде как прислушивался к себе, читая, потом досадливо сплюнул и бросил
книжицу обратно в кучу...
Пять лет пролетели как сон, счастливо и без памяти. Дед полюбил и
огород, и колодец во дворе, и первые заморозки, да и с Матвеевной они
прожили душа в душу.
Только вот на днях вышла она картофель окучивать, да и ткнулась лицом
вниз. Семьдесят лет не знала усталости и хвори, а померла — и сама не
заметила.
На самом краю заброшенного деревенского кладбища, под старой березой,
пахла свежей землей новая могилка. Высокий костистый старик, лысый, с
белоснежной бородищей по самую грудь, стоял, опираясь на заступ, глядел на
холмик, покрытый дерном, и думал свою думу. Уже два часа стоял он так, почти
не шевелясь, и примерно с полчаса, как на него смотрели чужие глаза.
— Эй, старик! Аура у тебя порченная. Хватит горевать, пора ответ
держать. Эй!...
Старик словно и не слышал характерного выговора оллов. Было их трое,
поисковиковоперативников. По ориентировке искали они опасного преступника из
землян, этот вроде подходил по приметам и энергетическому профилю. Не до
вечера же здесь кричать, старика надо упаковать и везти в Брянск, в
областное управление, кому надо - разберутся. Подошли как положено, уступом:
один впереди, двое чуть сзади сбоку на подстраховке, с жезлами наготове.
Мало ли, что дряхлый, а порядок — обязателен на все случаи.
Старик одной рукой выдернул из земли заступ и не глядя метнул его под
левую руку. Один из страхующих, тот что стоял левее, был убит на месте: штык
лопаты почти снес ему полголовы. Дед упал на бок и перекатился под ноги
впереди стоящему. Второй страхующий должен был зафиксировать фигуранта
автозаклинанием, но он уже лежал глазами к небу и с ножом в горле. Первый,
тот кто окликнул старика, был опытен и умел, он успел направить на старика
жезл и нажать на спуск.
Но старик, вместо того чтобы обмякнуть безвольной куклой, в положении
лежа протянул корявую клешню и вцепился оллу в причинное место. Через пяток
секунд истошный крик сменился прежней кладбищенской тишиной, а дед уже
кряхтел, подымаясь с четверенек на ноги. Заклинание сходило медленно, его
поташнивало. Матвеевну будут зомбить, такова ей судьба — нежитью
поддопросной коротко побыть, но тут уж — некогда ее выручать. Пока
откопаешь да сожжешь — остальные набегут.
Старик знал, что ментальный сигнал уже пришел куда надо, а значит --
время драпать. Он поспешил в избу, вскинул на спину всегда уложенный к
походу рюкзак, на плечо — винтовку с оптикой, подхватил клюку с серебряным,
под сталь отделанным, оковом, и потешным стариковским скоком припустил в
сторону гиблых лесов, где оллам все еще не было вольготно. Он торопился,
понимая опасность, но и ему не был ведом масштаб начатой облавы.
То, что именно эти трое наскочили на него — было случайностью, но не
встретить никого из поисковых — это было бы уже совсем малой вероятностью.
Лара все эти годы просеивала информацию сквозь мелчайшее ситечко и уверенно
обозначила четыре десятка наиболее перспективных, в смысле поиска,
квадратов, пятьдесят на пятьдесят километров каждый. Свыше полутора тысяч
лучших оперативников Империи вот уже третий год, лично и через осведомителей
прочесывали назначенные места, окрестности Брянской губернии были одним из
этих мест. Как только сигнал бедствия достиг управления, глава брянской
бригады послал ментальную депешу в столицу, а сам, во главе шестидесяти
оллов, мастеров магического и рукопашного боя помчался на перехват.
Видимо у фигуранта был щит против магии, предположительно меч, если
верить столичным ориентировкам, увидеть его нижним зрением не удавалось. Но
там где он проходил — след от его ауры поддавался сканированию на десятки
метров , даже окружать местность — не было смысла.
Надо было просто поставить на востоке барьер из десятка поисковиков и
идти по следу — скрыться в сплошные пятна местных энергетических аномалий
он не успевал.
У Стефании Лары никогда не было беззаботной жизни и легкого хлеба, но
сегодняшний день предвещал заботу, какой она еще не знала: Император лично,
в присутствии генерала, принимал ее доклад по делу "Гром". Никогда еще в
истории Земной Империи землянин не удостаивался Высочайшей аудиенции, Лара
была первой и она волновалась.
После всех положенных ритуалов, обучению которым, она, под руководством
церемониймейстера, посвятила два дня, Император предоставил ей слово и Лара,
не в силах подавить дрожь, деревянным голосом произнесла несколько первых
фраз.
— Отложи бумаги, Стефания, - вдруг сказал Император. — Посмотри на
меня. Посмотри, я разрешаю.
Теперь оглянись по сторонам.
Стефания, еще больше оробев, на пару секунд подняла взгляд на Его
Величество и тотчас принялась выполнять второй приказ, оглядывать зал.
Большой зал для приемов был пуст, если не считать Императора, ее и генерала.
Лара не понимала, зачем они сидят посреди громаднейшего помещения, а не в
кабинете у Его Величества, как было ей обещано генералом, но спрашивать,
конечно же, не захотела.
— Хватит головой вертеть. А теперь рассказывай своими словами, а когда
перебью — отвечай на вопросы. Без мишуры, только "Ваше Величество" и не в
каждой фразе. Ясно?
— Да, Ваше Величество... - И видя, что Император не имеет ничего
добавить продолжила. Через пару минут она вполне освоилась с такой манерой
доклада и настолько увлеклась, что даже стала жестикулировать, впрочем
довольно умеренно. Ни генерал, ни Император не придали этой вольности
никакого значения, они слушали суть.
А Лара многое успела узнать за долгие годы следствия, практически все,
что было возможно узнать силами Императорского сыска...
...Оллы уже установили свое владычество над планетой, но земные силы
сопротивления были еще очень сильны. Так случилось, что они сгруппировались
вокруг центров религиозных учений, большинство из которых причудливо
видоизменялись под напором времени и обстоятельств, и, в свою очередь,
породили две основных секты, или два религиозных ордена: Детей Сатаны и
Осененных Господом. Изначально проповедуя приоритет соответственно Зла и
Добра они очень мало отличались в способах пропаганды своих идей. Силой
оружия не брезговал никто. Где и когда впервые появился Божий Гром — архивы
не сохранили, а допрашиваемые не знали. Служил он оружейником у Осененных
Господом, а также принимал участие в террористических операциях против
оллов, людей, принявших присягу новым владыкам, и против Детей Сатаны. Как
это заведено в земной истории, основным врагом Осененных стали отнюдь не
оллы, а идеологические антагонисты — Дети Сатаны. Гром выслеживал их и
убивал десятками во славу Господню. Не забывал и оллов: по старым делам за
ним одним числилось около трехсот доказанных эпизодов убийства. Но все
прекратилось в один миг: Гром исчез, убийства прекратились. Имеется в виду,
что отныне не было убийств и иных террористических актов, вмененных ему в
вину и доказанных.
События последних лет помогли пролить свет на данный феномен.
Оказывается, руководство
Осененных знало его подлинное имя, имело материальные носители-образцы
его "я" и однажды, причины предположительны (своеволие), дали ему понять,
что он на коротком поводке. Гром, индивидуалист, очень резкий и жестокий
человек, очень умелый, даже уникальный боец, решил, что подневольное
положение ему не подходит, и поставил перед собой задачу освободиться. С
этой целью он выказал открытое неповиновение своим сюзереном и начал
истреблять Осененных с устрашающей скоростью, стараясь достать в первую
очередь руководство, поскольку именно у них хранились его "ауро-артефакты".
Руководство с помощью магии попыталось его обуздать, но он изобрел предметы,
из которых достоверно сохранились два меча, которые в активированном
состоянии экранировали магическое воздействие. Экранирование носит
универсальный характер: нейтрализует все, или почти все виды земной магии и
магии оллов. Тогда Осененные решились на неординарный поступок: они вышли
через посредников на Детей Сатаны и передали им слепок следа, образцы крови
Грома и выдали его настоящее имя. У сатанистов имелся очень длинный счет к
деятельности Грома и они приложили все старания, чтобы до него добраться.
Гром, естественно, не мог открыто появляться с активированным мечом и
вынужден был скрываться от нежеланных свидетелей, то есть, практически ото
всех гуманоидов, оллов и землян. Как он при этом сумел изменить биографию,
пройти ауроконтроль и поступить на государственную службу, предположительно,
на своей этнической родине в России, — остается невыясненным... При этих
словах Император покрутил головой и невесело усмехнулся... По факту
возбуждено дело и выделено в отдельное производство (Мамочка родная... дел,
дел, дел, — что я несу...). Так он прожил ... лет, старея медленнее --
примерно в два "ординара", согласно коэффициенту, что является одной из
зацепок для следствия. Анализ нью-йоркских архивов Детей Сатаны выявил
поразительную вещь: Осененные были поголовно выявлены и обезврежены, в то
время как сатанисты еще продолжали действовать. Примерно тридцать пять, или
тридцать шесть лет назад сатанисты установили с ним контакт, а вернее он с
ними установил. Дело в том, что его "кукла" — овеществленная ментальная
модель, находилась под постоянным контролем, насколько это было возможно в
их условиях. И периодически, ежедневно, подвергалась испытанию — кололась
спицей. Капелька красной субстанции означала, что объект находится в сфере
воздействия. Обычно Гром тотчас экранировался, но вдруг, в описываемый перид
времени он стал делать это очень странным образом: образно говоря — то
включал, то выключал экранировку, соблюдая некую систему...
- А как же он оставлся при этом жив и здоров?
— Ваше Величество, это была одна из его особенностей, он мог... может
переносить магическое воздействие, направленное на его ауру и сохранять
дееспособность. Судя по всему, это и ему давалось нелегко, проще говоря --
он терпел.
— Да уж... представляю себе. Помню, в детстве мой святейший братец,
ради шутки, устроил мне нечто подобное. Продолжай...
Но Лара уже почти закончила рассказ. Около пяти лет сторонам
понадобилось, чтобы договориться. Гром попросил снять его с крючка (
Осененные к тому времени были уничтожены, а ауроартефакты бесследно исчезли,
видимо тоже были уничтожены), а взамен пообещал уничтожать оллов. Они
согласились, установили координаты его физического существования и стали
готовить прорыв, который имел место.
— С какой целью прорыв?
— Он был очень дряхл телесно, а сатанисты разработали омоложивающий
реактив.
— Сами пользовались?
— Нет, Ваше Величество. Все силы и всю ману они отдали только на одну
порцию, причем настроенную исключительно на ауру Грома. С этой целью
использовали его же ауроартефакты.
— Очень самоотверженно. Стефания, а я ведь велю тебя казнить сей же
час, а то и лично испепелю.
За ложь!
— Ваше Величество...
- "...пообещал уничтожать оллов..." Как конкретно выглядело его
обещание? Одна попытка на удачный ответ.
— "Я клянусь, словом своим, кровью своей, Матерью-Землей — смести с
лица Земли все поганое оллово племя, всех до единого, во главе с гноесосущей
и псевдогуманоидной тварью, императором называемой. Если отступлю — пусть
слово мое испепелит меня стыдом и пламенем". Сатану упоминать отказался,
сослался на неверие. И в Бога не верит, сказал.
— А как он это собирается исполнить, да еще в одиночку?
— Неизвестно, сказал, что знает.
— И они поверили? Клятва имеет силу?
— Видимо, да. Иммунитета к заклятию на собственном слове даже он не
имеет.
— Это точно?
— Предположительно, но с высокой степенью вероятности... Ваше
Величество.
— Живи. Вардол, братец, святая черепаха, дерьмо! "Все в порядке..." "Я
лично..." Только палки в колеса! Маны ему жалко показалось. Зверинец себе
завел... Фок, дай сюда этого... апостола...
Через минуту вернулся Фок, а с ним еще двое, вместо одного. Император
полузакрыл веки от нахлынувшего бешенства.
— Ваше Величество, брат мой, прости меня, я вызвал твой заслуженный
гнев. Я виноват во всем и, вдобавок, явился незваным. Прости меня, совестью
прошу, но не страхом. Хотя и боюсь.
— Ф`с-сс... - Император держал паузу секунд тридцать, не меньше, но, в
отличие от остальных — успокоился. - Встань с колен. Разве у меня есть
выбор? Прощаю, куда деваться, раз ты самому Императору родным братом
доводишься. Прощаю, забыли. Садись рядом, брат. А вот что теперь делать со
свидетелями семейной сцены?... А? Почему зубами лязгаем?... Это я так шучу
сегодня, нервы, знаете ли... Одной государевой тайной больше на ваших
плечах, одной меньше... Куклу!
Фок поставил на низенький столик ларец черного дерева, извлек из него
слепленную из воска, или материала, весьма похожего на воск, фигурку
человека.
— Фок, как этого зовут?... Что значит в первый раз?... Вардол?
- Ваше Величество, брат, этот человек называет себя Десницей Господней,
апостолом Петром, патриархом Осененных Господом. В целях выявления истины я
поместил его в одном из своих приходов и несколько продлил его земное
существование...
- Несколько — это сколько, в коэффициенте?
— Десять, Ваше Величество.
— Ого! Язычник, преступник, заговорщик — и взыскан нашей милостью на
уровне вернейших слуг?...
- Он неоднократно умолял о смерти, Ваше Величество. Но пока не заслужил
подобного милосердия.
Во время диалога между Его Величеством и Его Святейшеством живой
предмет обсуждения глядел прямо перед собой и тупо молчал, словно бы и не о
нем разговаривали. Был он не то чтобы стар, но чрезвычайно худ, изможден,
одежда его состояла из серой рубашки до колен, стоптанных сандалий и ножных
кандалов — руки были свободны.
— Подойди к столу. Возьми куклу. Что скажешь?
Узник шагнул, послушно взял куклу в правую руку.
— Осмотри. — Патриарх Осененных поднял куклу к глазам. Вдруг ноздри
его затрепетали, глаза прояснились, по-старчески лиловые губы искривило
нечто, вроде слабой улыбки.
— Это... Гром. Его аура, его запах. Изготовлено сатанистами. Кукла не
растеклась.
— И что?
— Значит они его не убили.
— Чему же ты радуешься? — вдруг впервые, за все время аудиенции,
подал голос генерал Фок. — Вы же сами на него охотились и предали
сатанистам?
— И мы не убили. Это теперь хорошо. Вы его убили. Вы его убили?
— Умолкни, презренный, тебе надлежит отвечать на вопросы, но не...
- Ладно, брат мой, сейчас не время слушать нотации. Я пригласил вас и
для того, чтобы показать, как выглядит этот самый Гром в сегодняшней
реальности. Реавизоры смонтировали материал таким образом, чтобы за час у
нас создалось более-менее полное представление о происшедшем. Фок, Лара и
остальные получат полный объем для анализа на днях, а пока — начнем. Фок,
сядь. Лара — ты тоже, я приказываю.
В зале, перенасыщенном маной, Император мог творить чудеса практически
безо всяких заклинаний, что он и продемонстрировал. Его Величество вытянул
указательный палец, крутанул им окрест и присутствующие, все пятеро,
оказались внутри неровно очерченного круга, граница которого зеленовато
засветилась в темноте, плотно окутавшей зал. Но тьма рассеялась и зрители
оказались словно бы в лесу. Если бы не отсутствие запахов и не монтаж по
времени и точкам обзора — иллюзия могла быть полной. Генерал и Лара
мысленно и в унисон охнули: чтобы спросить и получить такой ответ у трав и
деревьев — требовалось неимоверное количество маны. Генерал, как наиболее
осведомленный в таких делах, прикинул, что годового бюджета всей его службы
едва ли хватило бы для реавидения такого качества и масштаба, а это
означало, в свою очередь, что Император обеспокоен не на шутку, нет, не то
слово...
- Одиннадцать выстрелов на одиннадцать трупов. Много. Фок?
— У оперативников обычные, уставом определенные сферы защиты.
Серебряные пули калибром 9 миллиметров прошивают их как картон. Все пули
серебряные.
— Учтем. Смотрите дальше. Сейчас они, как и он, перестроятся на
использование механических скорострелов. Ревизоры поработали с умом: было
видно, что старик избрал своей тактикой движение по гигантскому кругу и
когда преследователи растянулись почти в кольцо, он умело маскируясь в
пятнах не отфильтрованной маны, мечом и метательными ножами бесшумно заколол
еще четверых. Заметно уступая в скорости, старик великолепно чуял магические
и энергетические сгустки вокруг, и, похоже, обладал уникальными талантами
тактика и манипулятора: он, предельно рискуя, сумел подманить одну группу
поисковиков под выстрелы другой. Эта хитрость стоила оллам еще восьмерых
покойников и троих тяжелораненых.
— Почему так, у наших ведь пули не серебряные?
- Инструкции на случай дезертирства, мятежа и психических расстройств,
Ваше Величество. Против табельного оружия сферы не заговорены. Считается,
что враги из землян не смогут добраться до скорострелов и не способны
заставить их работать.
— А добрался. Смотри, Фок, какие способности, учись.
Гром с легкостью настроил под себя трофей и перестрелял еще шестерых,
прежде чем оллы догадались и полностью отключили энергетический генератор
для скорострелов. Попутно он зарезал двоих тяжелораненых. К тому времени
наступили сумерки. (Для зрителей в зале окружающее выглядело, как
тонированное голубоватым цветом. Участки местности, где были скопления
грязной, изотопной маны, воспринимались как затянутые клочьями тумана разной
степени плотности) После этого оставшиеся в живых оллы дрогнули: они
стихийно рассосредоточились на три отдельных группы, каждая из которых
попыталась образовать стационарное кольцо обороны, чтобы вызвать подмогу и
дождаться ее. Сбежать, спасая свою жизнь, они не имели права, уставом это
категорически запрещалось, ослушников казнили, даже не выслушивая
оправданий. Дальнейшее завершилось полным позором для воинов Императора:
старик почти в упор расстреливал, вернее заплевывал оллов ядовитыми
стрелками из полуметровой трубочки. Оллы же настолько привыкли полагаться на
сигнально-поисковые индикаторы, а не на органы чувств, что даже знание о
мечевом экране не добавили им чуткости. Группа из двенадцати человек погибла
в три минуты, без шума и сопротивления. Во время уничтожения второй, старик
был визуально обнаружен и пятеро оставшихся в живых одновременно бросились в
атаку. В одного старик успел всадить стрелку, остальных буквально за секунды
зарубил своим невероятным мечом. К последней, самой маленькой группе,
состоящей из шести бойцов-профессионалов, он сам вышел при свете луны, не
таясь, в полный рост. Двоих он убил, метнув ножи, двоих зарубил мечом.
Видимо, он специально, из куража приберег напоследок старшего всей группы,
капитана Мераду, хладнокровного и умелого воина, за сотни лет побеждавшего в
сотнях рукопашных стычек. Его напарника старик просто оглушил, ударив в лоб
прикладом винтовки. А капитана Мераду он убил.
Сойдясь с ним вплотную, нож-в-нож. За секунду до этого он даже
дезактивировал и бросил на землю меч.
— Зачем он так сделал, Фок? — Вопрос был задан генералу, но ответила
за него Лара, справедливо полагая, что в данную минуту субординация — не
самое важное.
— Для похвальбы, Ваше Величество, либо в знак презрения к боевым
способностям олла. Земляне в подавляющем большинстве эмоционально незрелы,
Ваше Величество.
Тем временем наблюдаемый кошмар словно бы получил второе дыхание.
Старик сначала посек у
Мераду мышцы рук, а потом вогнал ему лопаточку ладони в грудную клетку
и у живого еще вырвал сердце. Затем поднял над собой, запрокинул голову и
выдавил струю крови себе, в открытый рот.
— Он что, каннибал?
- Насколько мы знаем — нет, Ваше Святейшество, - опять ответила Лара.
— Опять показуха: в древние времена у воинов-дикарей был обычай съедать
печень и сердце врага. Зубов у него нет, выпали от старости, укусить он не
может, вот он и адаптировал, так сказать, обычай под обстоятельства...
Просмотр закончился. Исчезли живые картины, исчезли очертания круга, в
зале вновь стало светло.
— Ну, возлюбленные поданные мои, какие мнения будут?
— Не понимаю, зачем он так долго пытал последнего беднягу? Это же
простой оперативник, да если бы он и хотел — ничего хоть сколько-нибудь
существенного рассказать бы не смог? Все-таки земляне — гнуснейшая
биологическая порода из всех, мне известных, постоянно в этом убеждаюсь. -
Вардол даже не счел нужным дистанцировать Лару от этого определения.
— Ты прав, братец, пытуемый не сумел бы рассказать ничего. Но он явно
был готов к этому, он очень хотел что-нибудь рассказать... Как он кричал...
наши умеют так пытать? Фок?
— Да, Ваше Величество, еще и лучше, учиться здесь почти нечему.
Хотя... кое-что
