Стив Мартин. Пикассо в "Ловком кролике"
страница №2
... первых уст. Я ИЗМЕНЮ МИР. В других кабачках обэтом уже знают, теперь и вы знаете.
ЭЙНШТЕЙН: Ваше имя?
БИГМЭН: Бигмэн. Чарльз Дэберноу Бигмэн.
ЭЙНШТЕЙН: И как вы его измените?
БИГМЭН: С помощью изобретения.
ПИКАССО: Что за изобретение?
БИГМЭН: Негнущийся и очень хрупкий строительный материал.
ЭЙНШТЕЙН: Правда? Из чего же он сделан?
БИГМЭН: Я скажу, из чего он сделан: из равных частей асбеста, кошачьих
следов и радия. Единственная проблема в том, что по соображениям
безопасности его можно использовать только в Лос-Анджелесе, Сан-Франциско и
на острове Кракатау, восточнее острова Явы. Но зато! Это огромный рынок!
Налейте всем!..
ФРЕДДИ: А вам?
БИГМЭН: Ох, нет. Выпейте и запомните мое имя: Бигмэн.
(Все говорят "Бигмэн", довольно вяло).
БИГМЭН: Понимаете ли, есть различия между гением и талантом. И не
только потому, что в них разные буквы. Талант - это способность хорошо
делать дело, а гений - это способность делать Дело! Талантливые люди
зарабатывают миллион в год, а гений - пять тысяч, зато в течение двухсот
лет. (ЭЙНШТЕЙНУ). Вы успеваете следить за мной, или я говорю слишком быстро?
Чтобы у вас появился талант, вы должны много работать, а гениальность
преподносится человеку на блюдечке с голубой каемочкой!
ГАСТОН: Пикассо, Эйнштейн и Бигмэн. Однако, что-то не закольцевывается.
БИГМЭН: Кто из них Пикассо (ГАСТОН указывает). Я слышал про вас...
отличная работа. Если, конечно, вы предпочитаете голубой. Удивительно, но в
искусстве снова блистают испанцы. Я сейчас соберусь с мыслями. Так, сейчас
вы заинтересуетесь моим изобретением. Так, так, ага. Вот, думаешь, что
должен рисовать, парень, но чувствуешь, что лучше танцевать? Танцуй!
Думаешь, что должен рисовать, но чувствуешь, что лучше писать, петь? Пой!
Так и я делаю. Запомните, кратчайший путь между двумя точками - шаг и еще
пол-шага. Я не шучу.
ФРЕДДИ: До шутки еще долго.
БИГМЭН: Я хотел стать писателем, но сердце подсказало мне изобрести
хрупкий негнущийся строительный материал, который, между прочим, именуется
бигмэнитом. И я его изобрел! Вот почему я застолбил себе место в истории. В
следующий бар! (Идет к выходу, ликуя). Биг..биг.. Мэн..мэн...мэн! Стоп! У
меня есть еще идея! Высокий остроконечный колпак для дураков! (Щелкает
пальцами. Уходит).
ГАСТОН: Что это, черт возьми, было?
ФРЕДДИ: Я восхищаюсь его самоуверенностью.
ЭЙНШТЕЙН: Что до меня, то я смотрю на это так. Мы не столько стремимся
изменить мир, сколько согнуть его под себя. Допустим, из всех нас, здесь
сидящих, гений - Пикассо. Век сейчас несется в пространстве и, привлеченный
свистом Пикассо, меняет скорость и несется в новом направлении. Как комета,
оторвавшаяся от солнца, меняет орбиту. Век двигается зигзагами, извиваясь и
изгибаясь, под воздействием силы тяжести людей, подобных Пикассо. Но сам по
себе век, поскольку мы находимся в нем, в действительности движется по
прямой.
ГАСТОН: Как что-то, что изогнуто, может быть на самом деле прямым, а,
дружище?
ЭЙНШТЕЙН (саркастически): Бог мой, я никогда об этом не задумывался.
Знаете, вы, наверное, правы. Как насчет линии горизонта, остроумный вы мой?
ГАСТОН: Вы на меня сердитесь?
ЭЙНШТЕЙН: Нет, я только пытаюсь объяснить вам кое-что. Вам будет
полезно узнать, что не только горизонт, хотя он и выглядит прямым, на самом
деле искривлен, но и вся наша Вселенная такова.
ГАСТОН: Чушь собачья!
ЭЙНШТЕЙН: Да, что есть, то есть, и ничего с этим не сделать!
ГАСТОН: Нет!
ЭЙНШТЕЙН: Да!
ГАСТОН: Нет!
ЭЙНШТЕЙН: Да!
ГАСТОН: Нет!
ЖЕРМЕН (ФРЕДДИ): Нео.
ФРЕДДИ: Пост!
ЖЕРМЕН: Нео!
ФРЕДДИ: Пост!
ПИКАССО: Мой рисунок не формула!
ЭЙНШТЕЙН (ПИКАССО): Формула!
ФРЕДДИ (ЭЙНШТЕЙНУ): Нет!
ЭЙНШТЕЙН: Да!
ПИКАССО (ФРЕДДИ): Нео!
ФРЕДДИ: Пост!
ПИКАССО: Нео!
ЭЙНШТЕЙН: Довольно! Не только Вселенная изогнута, но и свет имеет
массу, и он искривляется, когда, независимо от колебаний своего источника,
проходит на малой скорости мимо большей массы типа Солнца (задыхается). О-о!
(Всем). Бог мой, не поверите, но я только что придумал окончание моей книги.
Надеюсь, никто никому об этом не скажет.
ФРЕДДИ: Хорошо, что предупредили, а то я уже собирался взять телефон.
ЖЕРМЕН: Не хотите ли узнать, что по этому поводу думает женщина?
ЭЙНШТЕЙН: Здесь не месту женским взглядам. Это наука.
ЖЕРМЕН: Значит, женщины не могут быть учеными?
ЭЙНШТЕЙН: Не в этом дело. В науке не может быть никаких мужских или
женских точек зрения. Мадам Кюри не скажет: "Мне кажется, я открыла радий.
Но лучше узнаю, что на это скажут мужчины". Нет мужского мнения, нет
женского мнения. Наука не имеет пола.
ГАСТОН: Я вас хорошо понимаю.
ЭЙНШТЕЙН: То, что я сказал, это фундаментальное знание, окончательное,
независящее от чьего-либо мнения, абсолютная истина, зависящая только от
того, где вы сейчас находитесь.
ФРЕДДИ (замечая, что Пикассо погрузился в раздумья, теребит каждого по
очереди): Эй, Пабло! Пабс...очнись! Эй, голубой паренек, что с тобой?
ПИКАССО: Простите, я старался, чтобы у меня не родилась идея.
ЭЙНШТЕЙН: У вас их много?
ПИКАССО: Вагон и маленькая тележка.
ГАСТОН: Как можно нарисовать что-то? По-моему, это невозможно.
ПИКАССО: Что вы имеете в виду?
ГАСТО: Ладно, вы - художник. Вам приходится все время рождать идеи. На
что это похоже? Например, мне на ум пришла лишь одна мысль, когда я решил
покрасить оконные ставни. Мне надо было выбрать в какой цвет их покрасить. И
я размышлял довольно долго. В светлый или темный? Потом решил: в цвет
голубого леса будет чудненько. Через некоторое время понял, что не бывает
голубых лесов. Тогда бросил монетку: пусть жребий решит, подумал. Но она
улетела на крышу. Тогда я стал размышлять: "Что вообще такое ставни и каков
их естественный цвет?" И пришел к выводу, что в природе ставни изначально не
существовали, поэтому у них нет естественного цвета. Но тут на улице
появилась эта пышка, с рубиновыми губами и бедрами в виде сердца. Я завертел
головой по сторонам, и в шее у меня что-то хрустнуло. Это задержало дело с
покраской на три дня, во время которых я уже подумывал о том, чтобы вообще
снять эти ставни к черту. Но все же сказал себе: "Зеленый". И покончил с
этим раз и навсегда.
(Выходит в туалет).
ПИКАССО: У меня процесс идет примерно так же. Только я выбрасываю
начало, середину и начинаю сразу с конца. Если я буду думать над выбором
цвета, процесс замедлится.
ФРЕДДИ: Я знаю, что он имеет в виду (Делает коктейль).
ПИКАССО: Да, я знаю художников, которые так мучаются над этим, что
порой доводят себя до помрачения ума. Мне их муки не ведомы. Я ставлю
карандаш на бумагу, и он идет сам по себе. Только не чертеж, нет. Идеи - это
другой материал. Они обрушиваются на меня с шипением, как ливень.
ЭЙНШТЕЙН: Они ведь "мыслящие".
ПИКАССО: Конечно!
ЭЙНШТЕЙН: А вы?
ПИКАССО: И я. Весь в кипенье мыслей.
ЭЙНШТЕЙН: В потоке?
ПИКАССО: Никогда. Поток - это миф.
ЭЙНШТЕЙН: Никогда потоком. Может быть, иногда?
ПИКАССО: Согласен, иногда.
ФРЕДДИ: А откуда они приходят?
ПИКАССО: До меня художники брали их из прошлого. Но с этого дня они
будут их брать из будущего.
ЭЙНШТЕЙН: Только из будущего. Конечно.
ПИКАССО: В тот момент, когда карандаш летит по бумаге, будущее
проступает на лице у рисующего. Представьте себе, что вы слишком сильно
нажали на карандаш, и грифель прошел сквозь бумагу в другое измерение.
(ПИКАССО и ЭЙНШТЕЙНА охватывает возбуждение).
ЭЙНШТЕЙН: Да, да!
ПИКАССО: Своего рода четвертое измерение, если вам так будет угодно...
ЭЙНШТЕЙН: Не верю, что вы это сказали! Четвертое измерение!
ПИКАССО: И это четвертое измерение и есть...будущее!
ЭЙНШТЕЙН: Неверно.
ПИКАССО (споря): Карандаш забирается в будущее и вытягивает из него
идеи, и переносит их на бумагу с божьей помощью. А что вы, ученый червь,
можете об этом знать! Вам нужны лишь теории...
ЭЙНШТЕЙН: Да, и, как и ваши идеи, наши теории должны быть прекрасны.
Знаете, почему Солнце не вращается вокруг Земли? Потому что эта идея
недостаточна прекрасна. Если попытаться доказать, что Солнце вращается
вокруг Земли, то, чтобы набить эту теорию фактами, придется заставить
планеты двигаться в обратном направлении, а Солнце делать мертвые петли.
Слишком дурно выглядит.
ПИКАССО: Вы хотите сказать, что подгоняете жизнь под прекрасную идею?!
ЭЙНШТЕЙН: Именно. Мы создаем систему и смотрим, можно ли заполнить ее
фактами.
ПИКАССО: То есть, вы не объясняете мир таким, какой он есть?
ЭЙНШТЕЙН: Нет! Мы создаем новый взгляд на него!
ПИКАССО: То есть, вы выдумываете невозможное и вводите его в действие?
ЭЙНШТЕЙН: Правильно.
ПИКАССО: Мы одной крови!
ЭЙНШТЕЙН: Ну, конечно.
(Обнимаются).
ЖЕРМЕН: Ну, распустили слюни. Нанесли всякого вздора, а я скажу, что
есть только одна причина, по которой один из вас подался в физики, а второй
в художники. И эта причина - иметь много баб.
ПИКАССО и ЭЙНШТЕЙН: Что?
ЭЙНШТЕЙН: Вы что, действительно думаете, что я говорю себе: "Как бы мне
познакомиться с большим количеством девушек? А придумаю-ка единую теорию
поля"?!
ЖЕРМЕН: Я не говорю, что вы не искренни, но взгляните правде в глаза
(ЭЙНШТЕЙНУ): вы ведете полную блеска беседу на вечеринке и (ПИКАССО) у вас
есть абсолютно проверенная временем линия поведения: я бы хотел нарисовать
вас.
ПИКАССО: Это возмутительно!
ЖЕРМЕН: Может быть, это происходит бессознательно. Я даже думаю, что вы
осознаете, что не окружены красивыми вещами, и стараетесь восполнить этот
пробел.
ЭЙНШТЕЙН: Графиня!
ГРАФИНЯ: Альберт!
ЭЙНШТЕЙН: Вы были в "Баре Руж"?
ГРАФИНЯ: Нет, конечно. Это то место, где, вы мне сказали, мы должны
встретиться.
ЭЙНШТЕЙН: Глупо с моей стороны. Конечно, вы пришли сюда.
ГРАФИНЯ: Чтобы вы сказали сейчас о состоянии невероятности различить
движение, исходящее вне силы гравитации?
ЭЙНШТЕЙН (в сторону): Как она обворожительна!..
(ЭЙНШТЕЙН и ГРАФИНЯ идут к выходу).
ЭЙНШТЕЙН (бормочет): Невозможно различить, знаете ли, два тела,
объединенных ...одним полем...
(ГРАФИНЯ платит по счету. ЭЙНШТЕЙН немного в смущении, но не настолько,
чтобы расплатиться самому).
ЭЙНШТЕЙН (собравшимся, неожиданно восторженно): Хотя мы, скорей всего,
никогда больше не встретимся вновь, как корни дерева, шевелящиеся глубоко
под землей, мысли, что мы высказали нынче вечером, сплетясь, прорастут в
века!
ПИКАССО (полон собой): Нынче вечером Земля отдыхала и слушала нашу
беседу.
ЭЙНШТЕЙН (полон собой): О "Ловкий кролик!"
ПИКАССО: Пикассо и Эйнштейн, Пикассо, Эйнштейн. Единственное, о чем я
жалею, так это о том, что мы будем в разных томах энциклопедии.
ЭЙНШТЕЙН: Зато между нами не будет Бигмэна.
(ЭЙНШТЕЙН и ГРАФИНЯ уходят).
ПИКАССО: Завидую ему.
ФРЕДДИ: Что так?
ПИКАССО: В науке можно и не быть циником.
ФРЕДДИ: Что же делает циничным художника?
ПИКАССО: Думаю то, что называют рынком.
ФРЕДДИ: Я должен выйти через ту дверь и поймать Антуана, прежде, чем он
улизнет из города, не заплатив мне за все, что он здесь выпил. (ПУБЛИКЕ):
Может, на это мне понадобится больше времени, чем вы считаете, необходимо
человеку, чтобы выйти через ту дверь и поймать Антуана, прежде, чем он
улизнет из города, не заплатив мне за все, что он здесь выпил, но обычно я
возвращаюсь прежде, чем спектакль закончится.
(Уходит. Возвращается ГАСТОН).
ПИКАССО: Гастон, не хочешь ли пи-пи?
(ГАСТОН понимает, что хочет и уходит. ПИКАССО подходит к ЖЕРМЕН. Они
целуются, похоже, не в первый раз).
ПИКАССО: Сладко. Очень.
ЖЕРМЕН: И кто я? Десерт?
ПИКАССО: Что ты имеешь в виду?
ЖЕРМЕН: Я имею в виду, сколько блюд ты нынче уже отведал?
ПИКАССО: Ну, разве не сладко? Мы ведь не чужие...
ЖЕРМЕН: О да, мы спим вместе, но различие все же есть. Женщины
составляют твой мир. Для меня ты - вещь, которая никогда мне не попала в
руки. Ты и Фредди, вы существуете в разных мирах. То, что я делаю в одном,
не имеет ничего общего с другим.
ПИКАССО: Очень удобно.
ЖЕРМЕН: О, меня не собьешь. Я не сладкая. Ты мне нравишься. И это то,
что я знаю о мужчинах твоего типа.
ПИКАССО: Мужчины моего типа? И какие же они?
ЖЕРМЕН: Выпей. Ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой?
ПИКАССО: Нет, скажи мне о мужчинах моего типа.
ЖЕРМЕН (присаживаясь): Постоянная женщина важна для тебя потому, что
тогда ты уверен, что дома кто-то тебя ждет, если ты не сможешь заарканить
кого-нибудь по пути. Ты ведь облизываешь взглядом каждую, не так ли?
ПИКАССО: Многих.
ЖЕРМЕН: Я сказала - каждую. Официанток, жен, ткачих, прачек,
гардеробщиц, актрис, даже тех, кто прикован к инвалидным коляскам. Ты
обращаешь внимание на всех, не так ли?
ПИКАССО: Да.
ЖЕРМЕН: И, когда ты видишь женщину, ты думаешь: "Интересно, какая она".
Ты можешь качать на колене своего ребенка, но, если мимо идет женщина, ты
спрашиваешь себя: какая она.
ПИКАССО: Продолжай.
ЖЕРМЕН: Если получится, ты за ночь переспишь с двумя, и не будешь
чувствовать никакой вины. Правила не для тебя писаны, потому что они
устанавливаются женщинами, и правилам надо следовать, если хочешь, чтобы
существовало хоть какое-нибудь подобие общества. Ты бросаешь одну ради
другой, более красивой. Они находят тебя забавным, привлекательным,
артистичным, неотразимым. Ты любишь молоденьких, потому что их легко
одурачить, а они верят, что ты великий художник. Ты хочешь их, когда ты
хочешь, никогда наоборот. После того, как ты их добиваешься, ты не можешь
дождаться, чтобы уйти, или, если тебе повезет, и ты овладеешь ими у себя, ты
не можешь дождаться, когда они уйдут, потому что, правда состоит в том, что
после этого мы для вас не существуем, и все разговоры теряют смысл. Потому
что мыслями ты уже далеко. Ты не достижим. Вся твоя жизнь - камуфляж. Но
тебе везет, так как ты по-настоящему талантлив, и ты умен, чтобы этим не
злоупотреблять. И, когда ты оставляешь одну, всегда появится другая, которая
захочет быть с тобой. Словом, тебе никогда не придется завоевывать женщину,
и ни одну ты никогда не поймешь и не оценишь по-настоящему.
ПИКАССО: Но я их понимаю. Я ведь их рисую, не правда ли?
ЖЕРМЕН: Это потому, что мы чертовски привлекательны, не так ли?
ПИКАССО: Жермен, мужчины желают, а женщины хотят быть желанны. Так было
и так будет всегда.
ЖЕРМЕН: Все так, но почему так грубо? Кстати, я знаю, что ты
использовал меня, но и я не осталась в стороне.
ПИКАССО: Как это?
ЖЕРМЕН: Отныне я знаю, что из себя представляет художник. А завтра
ночью будут знать, что представляет из себя дорожный рабочий, журналист или
продавец книг. Может быть, у дорожного рабочего и не найдется о чем
поговорить с такой девушкой, как я, но я могу сочинить свой романтический
сценарий и спроецировать как фильм на экран свои фантазии, как ты
проецируешь свои на холст.
ПИКАССО: И что об этом думает Фредди? Кстати, почему ты с ним?
ЖЕРМЕН: С его недостатками я могу ужиться. И пусть редко, но он говорит
нечто такое, что сладко щемит сердце. И потом, разве я не могу ничего дать
деревенскому парню?
ФРЕДДИ: Вовремя я успел поймать этого сукина сына.
ЖЕРМЕН: Не совсем.
(В бар влетает юная ФАНАТКА).
ФАНАТКА: Я слышала, что он придет сюда. Это правда? Скажите, это так и
есть? (замечает ПИКАССО). О, мой Бог! Можно я подойду? Мне и вправду можно к
вам подойти? (Двигается к нему). Не могу поверить в это. Что значит, быть
таким, как вы? Я говорю, на что это похоже? (Пока она глядит в лицо ПИКАССО,
ее поведение изменяется). Минуточку, вы не Бигмэн!
(В негодовании идет к выходу. Уходит).
ПИКАССО: Вот и еще один приятный вечерок.
(Блуждает взглядом по залу, останавливается на картине с овцами.
Погружается в нее. В зал возвращается ГАСТОН).
ГАСТОН: Я сегодня понял нечто такое...
ФРЕДДИ: Что же, Гастон?
ГАСТОН: Ты взял парочку гениев, поместил их в одной комнате
и...пожинаешь лавры.
ФРЕДДИ: Ты всегда найдешь верное словцо.
ГАСТОН: (горделиво кланяясь): Тогда, спасибо!
ФРЕДДИ: Я пошутил.
ГАСТОН: Я тоже. Впрочем, я ведь тоже гений, хоть и маленький.
ФРЕДДИ: То-то я его не заметил.
ГАСТОН: Иногда гений приходит из таких неожиданных мест...
(Из туалета появляется ПОСЛАНЕЦ, певец из 1950-х, 25 лет. Он в голубых
замшевых ботинках, черные волосы блестят от бриолина. Он стряхивает с плеч
звездную пыль, с любопытством озирается вокруг. Все смотрят, как он идет к
бару, смотрит на картину Матисса, идет назад, вращая бедрами перед ГАСТОНОМ,
находит это смешным, садится).
ГАСТОН: Только не говорите, что и вы гений.
ПОСЛАНЕЦ: Вот еще!
ЖЕРМЕН: Выпьете что-нибудь?
ПОСЛАНЕЦ: Простите, мэм, я не пью. А у вас есть томатный сок? Я сам-то
деревенский.
(ЖЕРМЕН словно громом поражена, затем приходит в себя).
ФРЕДДИ: Сок у нас всегда есть. Его с чем-нибудь смешать?
ПОСЛАНЕЦ: С чем?
ФРЕДДИ: С водкой.
ПОСЛАНЕЦ: (хихикает): Шутите, дружище?
(ЖЕРМЕН вновь чувствует слабость в коленках, но берет себя в руки),
ПОСЛАНЕЦ: Кстати, что скажите по поводу моих башмаков?
ФРЕДДИ: Каким ветром вас сюда занесло?
ПОСЛАНЕЦ: Ну, я люблю удивлять людей, знаете ли. Возникать там, где
меньше всего ожидают, в супермаркетах, на ярмарочных площадях. Больше всего
на свете я люблю появляться в кабинках, где можно сделать моментальную
фотографию. Представляете, они берут фото, а на нем - я собственной
персоной. Но я немного им надоел, поэтому решил чуток попутешествовать.
Пожить в другом времени.
ГАСТОН: Смешайте его с водкой.
ПОСЛАНЕЦ (рассматривая посетителей кабачка): Вы смотритесь как одна
семья...
ФРЕДДИ (обиженно): Одна семья? Какого черта?
ЖЕРМЕН: Да, что вы имеете в виду?
ПОСЛАНЕЦ: Ну, понимаете, дружелюбные, сердечные люди. В отношении
посторонних.
ФРЕДДИ: Насчет меня вы ошибаетесь...
ЖЕРМЕН: На что вы намекаете?
ПОСЛАНЕЦ: Там, откуда я прибыл, все люди такие.
ЖЕРМЕН: А откуда вы прибыли?
ПОСЛАНЕЦ: Из Мемфиса.
ФРЕДДИ: Из Мемфиса, что в Египте?
ПОСЛАНЕЦ: Нет, сэр. Мемфис - это в Америке.
("О!". Тишина. ФРЕДДИ начинает вытирать стойку бара. ЖЕРМЕН - протирать
стаканы. ГАСТОН долго цедит напиток).
ГАСТОН: А каков Гайавата в жизни?
(Входит подвыпивший ЭЙНШТЕЙН с Графиней).
ЭЙНШТЕЙН (ГРАФИНЕ): Очевидно, дверь захлопнулась перед кошкой
(замечает, что он в баре). О, Боже. Мы закончили там, откуда начали.
ГРАФИНЯ (слегка подталкивая ЭЙНШТЕЙНА локтем): Если только Вселенная не
искривлена, то это - Париж! (Хохочет).
ЭЙНШТЕЙН (ПОСЛАНЦУ): Не могу поверить, что мы встретились.
ПОСЛАНЕЦ: Да, мы встретились.
ЭЙНШТЕЙН: Вы и я, мы думаем почти похоже.
(Начинает двигаться к ПОСЛАНЦУ).
ПОСЛАНЕЦ: Посмотрите на ботинки.
ЭЙНШТЕЙН (останавливается): Чем вы занимаетесь?
ПОСЛАНЕЦ: Ну, э, догадайтесь, э... (думает)...пою песни о любви. (Все
затаили дыхание, особенно ЖЕРМЕН).
ФРЕДДИ (мечтательно): Если бы я мог петь о любви...
ЖЕРМЕН: Если бы я могла петь песни о любви, я бы пела и вспоминала
бывших любовников, и чувства облекались бы в слова.
ПИКАССО: Я бы все бросил, если бы мог петь песни о любви. Нет больше
холстов и кистей, но только - лунный свет, июньский свет и ты.
ГАСТОН: Летними вечерами я бы стоял на берегу Сены и только бы и делал,
что пел, пел и пел.
ЭЙНШТЕЙН: Люди собирались бы в прокуренных кабаре, чтобы послушать, как
парень из Кентукки поет песни о любви на слова Альберта Эйнштейна. Петь
песни так же приятно, как носить летнее платье...идти, держа руку любимой в
своей руке.
ПОСЛАНЕЦ: Знаете, что я имел в виду, когда сказал, что вы все, как одна
семья?
(Все в недоумении. Входит САГО, несет фотоаппарат на треноге).
САГО: Отлично. Вы все еще здесь.
ПИКАССО: Это фотоаппарат?
САГО: Последняя модель.
ПИКАССО: Они делают их слишком маленькими, Где ты его взял?
САГО: Купил у одного японского туриста. Ну, все встаем поближе друг к
другу, вот там.
(Все начинают прихорашиваться).
ЭЙНШТЕЙН: Я бы хотел заказать вам три снимка. Два три на четыре и один
дагерротип.
САГО: Ну-ка, встали все вместе. В один ряд и прижались друг к другу.
(Все прижимаются теснее для съемки).
ЖЕРМЕН: Ненавижу, когда меня снимают.
САГО (ПОСЛАНЦУ, который отходит от камеры): Вы тоже встаньте перед
фотоаппаратом.
ПОСЛАНЕЦ: Не беспокойтесь. Я там точно буду.
САГО: Кстати, вы кто?
(Накидывает черную ткань себе на голову, как делали это фотографы в
старину).
ПОСЛАНЕЦ: Думаю, вы вполне могли бы именовать меня Посланцем.
(САГО выныривает из-под ткани, оглядывает ПОСЛАНЦА с головы до пят,
затем снова ныряет под накидку).
САГО (объявляет): Этим вечером 1904 года в кабачке "Ловкий кролик"
сделана историческая фотография.
(Входит БИГМЭН).
БИГМЭН: Кто-то произнес "историческая фотография"? (Достает пудреницу,
пудрит нос, встает на колени, раскидывает руки в стороны). Остальных видно?
САГО: Да, хорошо.
БИГМЭН (разочарованно): Да...
САГО: Итак, улыбнулись.
(Кто-то улыбается, кто-то нет. Когда кто-то начинает улыбаться, другие
перестают).
САГО: Эй, вы не улыбаетесь.
ВСЕ (наперебой): Это будет выглядеть не натурально.
САГО: Ладно, ладно. Как насчет того, чтобы придумать слово, которое нас
всех заставит улыбнуться естественно, и мы все одновременно его скажем, а?
ВСЕ: Да, здорово, отличная мысль.
(Размышляют).
САГО: Слово...хм - м...слово. Нашел! Матисс!
(САГО дважды произносит его, словно пробует на вкус, и его рот
растягивается в улыбке. Все повторяют, становясь перед камерой).
САГО (встает за треногу): Отлично, все говорим "Матисс". Раз, два, три.
(Все говорят и улыбаются, кроме ПИКАССО, который хмурится).
САГО: Попробуем еще разок.
(Тот же результат).
САГО: Пикассо, а ты почему не улыбаешься?!
ПИКАССО: Не могу! Не могу, когда вы говорите "Матисс".
(Все ищут другое слово).
ЭЙНШТЕЙН: А если "Рубенс"?
ПИКАССО: Умнее ничего не придумали?
САГО: Может "Микельанджело Буонаротти"?
ГАСТОН: У нас времени не хватит, чтобы каждый произнес "Николанджело
Панаваротти"!
ПИКАССО: Эль Греко! Давайте скажем "Эль Греко!"
ЖЕРМЕН: Эль Греко не заставит нас растянуть губы в улыбке. Все силы
уйдут в букву "О". И мы будем похожи на рыб.
(Все вместе стараются произнести "Эль Греко". Не нравится. Ищут другое
слово).
ГРАФИНЯ: Придумала. Как насчет "Вау"?
ПИКАССО: "Вау" не now.
БИГМЭН: А что, если "Сыр"?
САГО: То, что надо.
БИГМЭН: Еще очко в мою пользу.
САГО: Итак, решено, все говорим "Сыр".
(Все говорят "Сыр". Вспышка. Фотография сделана).
САГО: Вспышка была?
ПОСЛАНЕЦ (пьет томатный сок с водкой): Да, видит - да - бог, что мне не
хорошо. Оп -па-па...Сильная штука эта смесь.
(Пауза. ПОСЛАНЕЦ замечает пейзаж с овцами).
ПОСЛАНЕЦ: Дружище, что за странная картина?
ГАСТОН: Странная? Это овцы.
ПОСЛАНЕЦ: Овцы? А выглядят, как пять женщин.
(У картины возникает ПИКАССО, крутит головой).
ПОСЛАНЕЦ: А вы, правда, видите овец?
ГАСТОН: Я вижу овец, она видит овец. Все здесь видят овец, кроме вас.
ПОСЛАНЕЦ: Ну, спасибочки, дружище.. По мне, так это пять странных
женщин.
ПИКАССО (останавливаясь): Откуда ты, ты сказал?
ПОСЛАНЕЦ: Из будущего.
ПИКАССО: А почему ты оказался здесь?
ПОСЛАНЕЦ: Она послала меня с посланием.
ПИКАССО: Кто она?
ПОСЛАНЕЦ: Та, что шепчет тебе на ухо всякий раз, когда твой карандаш
касается бумаги.
ПИКАССО: А что за послание?
ПОСЛАНЕЦ: А ты готов его принять?
ПИКАССО: Готов.
ПОСЛАНЕЦ: Тебя лучше отойти.
(ПИКАССО, подумав, отходит назад от картины. ПОСЛАНЕЦ щелкает перед ней
пальцами. Картина превращается в оригинал картины Пикассо "Авиньонские
девушки", площадью 2,5 кв.м.. ПОСЛАНЕЦ и ПИКАССО смотрят на нее в изумлении.
Никто, кроме них, конечно, не видит изменений. ПИКАССО отворачивается от
картины, идет к выходу).
ПИКАССО: (про себя): Я мог бы вечно мечтать об этом и не сделать этого,
но, когда приходит время, чтобы это сделать, Боже, я хочу быть готов к
моменту конвергенции между вещью сделанной и вещью в процессе делания, между
вещью, которая должна быть сделана и самим делателем. В этот момент я говорю
с каждым, я мечтаю о миллиардах, я становлюсь частью вас, той частью, что не
может быть понята Богом, и потому он позволяет ей выпустить кровь из
запястья на холст. И это может быть сделано только потому, что я чувствую
эти вещи: похоть, алчность, ненависть, счастье (поворачивается к стойке).
Это как раз то самое.
ЖЕРМЕН: Что?
ПИКАССО: Оказаться в нужном месте в нужный момент.
ГАСТОН: Что за момент?
ПИКАССО: Момент, когда я завершил "голубой" период. Я бы не отказался
выпить еще вина.
ЖЕРМЕН: Какого?
ПИКАССО (оглядываясь на пейзаж с овцами): Розового.
ПИКАССО (ПОСЛАНЦУ): Меня зовут Пикассо. Вы художник?
ПОСЛАНЕЦ: У меня был свой момент.
ПИКАССО: Какого рода?
ПОСЛАНЕЦ: Момент завершения.
ПИКАССО: Мне это знакомо. Я только что столкнулся с этим чувством.
ПОСЛАНЕЦ: Неплохое чувство.
ПИКАССО: Именно.
ПОСЛАНЕЦ: Думаю, не каждому дано это испытать.
ПИКАССО: Да, конечно, нет.
ПОСЛАНЕЦ: Трудно узнать, когда это происходит, когда все кончено.
ПИКАССО: Никому не говорите об этом. Пусть лучше думают, что вы знаете.
ПОСЛАНЕЦ: Да, сэр.
ПИКАССО: Не позволяйте никому думать, что мы не можем это узнать в
действительности. Мы, как цыплята, что ковыляют гуськом через дорогу. Мы
делаем это, но не знаем, почему и зачем.
ПОСЛАНЕЦ: Да, сэр.
ПИКАССО: И помните, в душе мы великие, потому что мы оригинальны.
ПОСЛАНЕЦ: Ну, это вы немного слукавили, мсье Пикассо. Считается, что мы
оба испытали большое влияние негритянского искусства.
(Звучит чарующая музыка. Потолок исчезает, являя взгляду звездное небо.
Пейзаж с овцами все еще виден нам. ЭЙНШТЕЙН вскакивает со стула,
вглядывается).
ЭЙНШТЕЙН: Вы видите?
ПОСЛАНЕЦ: Крыша исчезла.
ЭЙНШТЕЙН: Зажигаются звезды.
ПИКАССО: Миллионы и миллионы звезд.
ЭЙНШТЕЙН: Мало насчитали.
ПОСЛАНЕЦ: Ночь. А я и не знал, что уже ночь. Знаете, путешествие такая
вещь... Когда я прибыл сюда, то не знал, было это время обеда или ужина, или
еще чего-нибудь. Я поправился на десять кило. Надеюсь сброшу их, когда буду
возвращаться назад.
ПИКАССО: Интересно, в чем я буду, когда напишу это?
ПОСЛАНЕЦ: Я бы предпочел что-нибудь белое с широким ремнем на поясе
(Чуть погодя). Вы видите?
ЭЙНШТЕЙН: Взрывающиеся звезды. Они пробивают атмосферу и сгорают белым
пламенем.
ПИКАССО: Хотел бы я жить долго. Отставить длинный огненный след в
небе...
ЭЙНШТЕЙН: От горизонта до горизонта.
ПОСЛАНЕЦ: Вот это да!
ПИКАССО: Такой яркий, что, если оглянуться назад, можно будет его
увидеть прямо перед собой.
ЭЙНШТЕЙН: Мне нравится это...сохраненное зрение.
ПИКАССО: Мне тоже. Когда мне стукнет 80. Сохраненное зрение.
ПОСЛАНЕЦ: Мне тоже, хотя и не представляю, что вы имеете в виду.
ПИКАССО: Надеюсь, что я не умру молодым.
ЭЙНШТЕЙН: Я тоже. (ПОСЛАНЕЦ жадно глотает из стакана).
ПИКАССО (ПОСЛАНЦУ): Ты, что ли, умер?
ПОСЛАНЕЦ: Уже достаточно давно.
ЭЙНШТЕЙН: От чего?
ПОСЛАНЕЦ: Передозировка.
ПИКАССО: Ах, эти звезды. Настоящее чудо!
ЭЙНШТЕЙН: Совсем нет. Это обычное дело. Чудо случится, если, например,
звезды сами по себе перестроят свой путь и напишут в небе наши имена. (Все
трое с надеждой смотрят на небо).
ПИКАССО: Бог мой!
ЭЙНШТЕЙН: И впрямь чудо...
ПОСЛАНЕЦ: Как в Лас-Вегасе.
ПИКАССО: Вон, мое имя.
ЭЙНШТЕЙН: А вон, мое. И написано правильно.
ПИКАССО (ПОСЛАНЦУ): Что-то твоего не видно.
ПОСЛАНЕЦ: Оно там. Над вашими двумя и в три раза крупнее.
ПИКАССО: А...
ЭЙНШТЕЙН: Хм -м...
ПОСЛАНЕЦ: Привыкайте, джентльмены. Так уж это работает. (Пауза).
ПИКАССО: Я бы хотел иметь много времени, чтобы сделать много вещей.
ЭЙНШТЕЙН: Самое лучшее на свете - делать вещи.
ПИКАССО: Я хочу оставить мир, который покоится на красоте.
ЭЙНШТЕЙН: Я хочу вернуть назад на дерево яблоко Ньютона.
ПОСЛАНЕЦ: Я хочу завоевать их всех с помощью радио.
ПИКАССО: Я хочу, чтобы они познали тысячелетнюю нежность в женщине,
расчесывающей свои волосы.
ЭЙНШТЕЙН: Я хочу, чтобы они приняли идею о распространении света до
границ Вселенной.
ПОСЛАНЕЦ: Я хочу, чтобы нынешней ночью они не были одиноки.
ПИКАССО: Я думаю, надо произнести тост.
ЭЙНШТЕЙН: Есть идея?
ПИКАССО: Отличная идея.
ПОСЛАНЕЦ: Уверены?
САГО: Говори.
ФРЕДДИ: Я налью.
ГАСТОН: Я выпью.
(ЖЕРМЕН наполняет стаканы, раздает их собравшимся. Все это - в тишине).
ПИКАССО: Предлагаю выпить за двадцатый век...
ГАСТОН: Почему за двадцатый?
ПОСЛАНЕЦ: Я знаю, почему.
ФРЕДДИ: И?
ПОСЛАНЕЦ: Потому, что в двадцатом веке достижения художников и ученых
превзойдут достижения политиков и правительств.
ГАСТОН: Поживем, увидим.
ПОСЛАНЕЦ: Даю голову на отсечение.
ФРЕДДИ: Я знаю, что он имеет в виду.
ГАСТОН: Ты всегда знаешь, что каждый имеет в виду. Ну, и что же он
имеет в виду, Фредди?
ФРЕДДИ: Он имеет в виду то, что в двадцатом веке ни одно из
политических движений не будет ярче движений линии на бумаге (указывает на
ПИКАССО), нот на нотном стане (указывает на ПОСЛАНЦА), мыслей в голове
(указывает на ЭЙНШТЕЙНА).
ЖЕРМЕН (ПИКАССО): Понимаешь теперь, что я имела в виду?
ФРЕДДИ: Я сделал, что мог. Я скажу тост. Вы все, хорошие ребята. (Идет
вперед, раскинув руки и раскачиваясь, как маятник). Маятник качнулся
влево... (Указывает на ГРАФИНЮ).
ГРАФИНЯ (пожимая плечами): Маятник качнулся вправо (Указывает на
ГАСТОНА).
ГАСТОН: Прошлое тащилось на лошадях... (Звуки одобрения).
ЭЙНШТЕЙН: Будущее будет лететь со скоростью света. (Все говорят "да".
Очередь за БИГМЭНОМ).
БИГМЭН: Кокосовые орехи... (Больше ничего не может сказать. ФРЕДДИ
выходит вперед).
ФРЕДДИ: С ошибками прошлого покончено. (Все одобрительно шумят: "Да").
ПИКАССО: Модернизм вступает в свои права. (Энтузиазм растет).
БИГМЭН (выходит вперед): Пеликан смешон...(Вновь ничего не может
придумать. Садится).
САГО: Скажем "прощай" веку безразличия... (Все: "Внимание, внимание!".
САГО поворачивается к ПОСЛАНЦУ).
ПОСЛАНЕЦ: Скажем "привет" (все в предвкушении) веку (энтузиазм растет,
стучат стаканы) печали. (На слове "Печали" все замолкают и смотрят на
ПОСЛАНЦА. Минутное замешательство, растерянность. И снова продолжают).
ПИКАССО: За двадцатый век!
ЭЙНШТЕЙН: За двадцатый век!
ВСЕ: За двадцатый век!
(Звезды начинают гаснуть, или опускается занавес).
ПОСЛАНЕЦ: (с горящими глазами): Не удивительно ли, что спектакль по
времени укладывается между моментом, когда в зале огни зажигаются и когда
они гаснут (или: когда занавес поднимается и когда он опускается)?
К О Н Е Ц
Перевод с английского
Дмитрий Свинцов
svincov@mail.ru
pkt@onego.ru
7(8142) 74-96-22
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
К ПЬЕСЕ СТИВА МАРТИНА "ПИКАССО В "ЛОВКОМ КРОЛИКЕ".
Автор пьесы "Пикассо в "Ловком кролике" знаменитый американский
комический актер Стив Мартин родился в американском штате Техас 14 августа
1945 года. Учился на философском факультете Калифорнийского университета,
затем сменил специализацию на театроведение, но диплом так и не получил. В
1968 году Мартин прервал учебу и начал писать сценарии для телешоу, за один
из них уже в 1969 году он получил премию "Эмми". Затем стал сам участвовать
в комедийных программах в качестве исполнителя. В 1977 году сыграл свои
первые небольшие комедийные роли в кино. Наиболее популярны его работы в
фильмах "Мертвые не носят пледа", "Самолетом, поездом, автомобилем",
"Отпетые мошенники", "Мои голубые небеса", "Отец невесты", "Домохозяка",
"Другой я", "Продавщица" "Розовая пантера". Стив Мартин является также
автором сценариев многих фильмов с его участием. Стив Мартин написал
несколько сценариев, пьес, романа и рассказов, спродюсировал ряд фильмов,
регулярно сотрудничает с газетой The New York Times и с еженедельником The
New Yorker. Лауреат премий "Грэмми", "Золотой глобус", премии Марка Твена,
которая является самой престижной наградой в области национального
американского юмора.
Типичный американский юмор, образцовым выразителем которого является
Марк Твен, отличается антитоталитарной природой. Он направлен против тех,
кто обладает властью, кто ответствен за политику страны, штата или города.
Американский юмор ставит таких людей на место, низводит до уровня простого
смертного со всеми его человеческими грехами. Стив Мартин только отчасти
продолжает традиции Марка Твена. Но ведь и время изменилось. Юмор, как
никакой другой жанр литературы, связан со своим временем. Стиль Мартина, как
актера и литератора, сформировали 1970-е годы с их пересмотром семейных
ценностей, роли мужчины и женщины в обществе. Премия Марка Твена не
означает, что награжденный ею юморист должен соответствовать критериям юмора
времен самого Твена. Например, Твену была чужда сентиментальность. У Стива
Мартина юмор часто сентиментален. Твен был более жестким критиком своего
времени, он был больше сатириком. Стив Мартин скорее, мастер дружеского
шаржа, чем карикатуры. Он больше юморист, чем сатирик. Современным
юмористам, в том числе и Стиву Мартину, приходится творить в более сложном
мире, где простой человек теряется, приходит в замешательство, и в
результате возникает юмористическая ситуация.
Несколько слов о самом кабачке "Ловкий кролик" и его обитателях в
начале ХХ века.
Он находился в самом центре Монмартра, похожего тогда больше на
деревню. Держал кабачок добродушный дядюшка Фреде. Маленький, вросший в
землю домик, напоминал скорее старую корчму или постоялый двор у дороги. В
низком закоптелом общем зале стояло большое гипсовое распятие, почерневшее
от дыма и служившее посетителям вешалкой, а сбоку примостилась маленькая
эстрада, где выступали гитаристы и шансонье. Под кроликом, нарисованным
мелом на двери, стояла надпись: "Иметь здоровый желудок - долг порядочного
человека". В начале 1900-х годов "Ловкий кролик" стал "пристанищем вольной
богемы", среди которой выделялись поэты Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Франсис
Карко актер Шарль Дюллен, Пабло Пикассо. Молодых художников опекал торговец
картинами Кловис Саго, также выведенный в пьесе Стива Мартина.
Люди, интересующиеся живописью, знают по многим репродукциям одну из
провозвестников кубизма картину Пикассо, которая наделала много шума и, к
неудовольствию самого художника, была названа его приятелем критиком Андрэ
Сальмоном "Авиньонские девушки". Друзья Пикассо вначале картину не приняли:
Аполлинер даже взбунтовался против этого полугротескного, полудраматического
художественного видения, попирающего все прежние эстетические навыки. И с
сожалением вспоминал голубой и розовый периоды в творчестве Пикассо.
Так же велико оказалось на Пикассо этого периода и влияние
негритянского искусства. Впрочем, так же, как негритянская музыка оказала
огромное влияние на Элвиса Пресли, который выведен в пьесе Стива Мартина под
именем Посланца из будущего.
Пикассо черпал свои идеи везде, в том числе и в примитивном искусстве
прошлого. В середине 1980-х годов нью-йоркский Музей современного искусства
продемонстрировал связь авангарда с архаикой особой выставкой. На ней
прославленные картины, как полотно "Авиньонские девушки", которой принято
открывать историю живописи ХХ века, экспонировались с образцами первобытного
искусства, вдохновившими художников. Сходство, иногда очевидное до
двусмысленности, оказалось бесспорным.
Остается добавить, что пьесу "Пикассо в "Ловком кролике" широко
поставили во многих университетских театрах - в США, Канаде, Великобритании,
а также в Германии, Франции и Нидерландах.
Дмитрий Свинцов
