страница №1
Евгений Войскунский. Командировка
-----------------------------------------------------------------------
С сайта журнала "Если".
-----------------------------------------------------------------------
Я сидел за компьютером, сочиняя отчет о вчерашней пресс-конференции
Кимвалова. Пресс-конференция была скучнейшая (все понимали, что
предложенный Кимваловым новый налог на развитие культуры - пустая
фантазия), но если ты работаешь в отделе информации "Большой газеты", то
изволь писать этот отчет, причем писать так, чтобы те, кто будет его
читать, хотя бы не испытывали отвращения к печатному слову. Взять,
например, и вписать как бы между прочим: "А костюмчик на товарище
Кимвалове, невзирая на скудные средства культуры, тянул долларов на
триста".
- Дима, - заглянула в комнату розоволицая секретарша главного
редактора, - быстренько к шефу.
Ну, быстренько - это пусть шеф бегает, если хочет. Я не заяц. Сохраняя
достоинство, я неспешно прошел по коридору, перекидываясь словечками с
коллегами, вышедшими из своих отделов покурить.
Вошел в кабинет главного. Над ним, над его гладкой, отполированной
временем лысиной, висел плакат: "Входи смело, но не вздумай трепаться".
- Рассохин, - сказал главный, - вот пришло письмо из Приморска. Хотят
втихую продать "Пожарского".
- "Пожарского"? - переспросил я. - А, этот крейсер недостроенный... А
кому продать?
- А черт их знает. Не то Чили, не то Перу.
Ух ты! В моих мыслях понеслись коричневолицые гаучо в широкополых
шляпах, размахивая лассо. Уж так устроена моя голова, что ассоциации
возникают мгновенно. Впрочем, осадил я себя, гаучо - не в Перу, а в
Аргентине. Да и на кой ляд им, гаучо, крейсер в пампасах?
- Надо откликнуться, - продолжал шеф. - В главкомате военно-морского
флота уклоняются от ответа на прямой вопрос. Так вот: оформляй
командировку и лети в Приморск.
Совсем некстати была эта командировка. Как раз на сегодняшний вечер я
назначил решительное объяснение с Настей Перепелкиной (Ракитиной, как она
подписывает свои кино- и телеобозрения). Уж я ей все выскажу - больше года
она мне морочит голову. Видите ли, я моложе на целых семь лет, ах, ах! Ну
и что, если на каких-то шесть с половиной лет я моложе? Это нисколько не
заметно. У меня усы отпущены (недавно) и рост сто восемьдесят, а то, что у
меня "наивное выражение", Настя просто придумала, чтобы подразнить меня. А
вот она в своей короткой джинсовой юбочке, с копной рыжих волос, пущенных
по спине, никак не выглядит на свои тридцать два. Напускает на себя
многоопытность, а всего-то и есть у нее опыт неудачного замужества - ну и
что? Почти все молодые женщины теперь разведены. Такая у нас сумасшедшая
жизнь, ничего устойчивого, под ногами как бы одни зыбучие пески. Вам так
не кажется? Прежде чем идти в канцелярию выправлять командировочное
удостоверение, я заглянул в отдел культуры. Все ихние бабы были на месте -
сидели в клубах табачного дыма.
- Мадемуазель Ракитина, - позвал я, - выйдите на минутку.
Настя вышла с сигаретой меж пальцев и уставила на меня свои серые, в
черных ободках ресниц, глаза.
- Плохая новость, - сказал я, взяв ее за руку и подведя к фикусу в
деревянной кадке. - Я улетаю в Приморск.
- В Приморск? - В ее глазах мелькнуло удивление. - А зачем?
- Там возня вокруг недостроенного крейсера.
- Слышала. Сегодня сообщили, что туда вылетает Головань.
- Шут с ним. А плохо то, что мы расстаемся не меньше чем на неделю. Нам
надо серьезно поговорить.
- Ну, неделя - это немного, - улыбнулась Настя и сунула сигарету в свой
красивый, подведенный лиловой помадой рот. - Прилетишь, Димочка, тогда и
поговорим.
В самолете я повнимательнее прочитал письмо, выдернувшее меня в
командировку. Писал некто Валентин Сорочкин, журналист из газеты
"Приморское слово". За высокопарными фразами о России, великой морской
державе и все такое, стояла простая по нынешним временам вещь:
недостроенный авианосец "Дмитрий Пожарский" по причине пустой казны уже
одиннадцатый год стоит у заводской стенки и тихо гниет. Администрация
Приморска во главе с мэром Родриго Ибаньесом Сидоренко вознамерилась его
продать, с каковой целью вступила в переговоры с главкоматом
военно-морского флота, а также - по сведениям из неофициального источника
- с некоей латиноамериканской страной, возможно, Чили, возжелавшей оный
крейсер купить. Разумеется, администрация Приморска понимает, что
вырученные деньги уйдут в федеральную казну, но на какую-то их толику все
же возлагает надежды. Пусть хоть немного, но лучше, чем ничего, а то
судостроительный завод простаивает, et cetera, et cetera, дальше мне было
неинтересно, хотя писал этот Сорочкин весьма дельно, правда, несколько
витиевато - типичный провинциальный журналист.
Меня позабавило имя приморского мэра - Родриго Ибаньес. Вспомнились
латиноамериканские сериалы, бесконечно крутившиеся на телевидении в годы
моего детства, - уж не они ли виноваты в том, что новорожденным стали
давать имена героев этих фильмов? Ну да, а теперь они подросли, заняли
административные и иные должности в государстве Российском, всегда чутко
откликавшемся на глупости всякого рода...
Я-то эти сериалы не смотрел, а родители не отрывались, и особенно
обожала их бабушка Соня. Для нее сериалы были важнее всего на свете, она
обливалась слезами, когда с какой-то Алисией поступали несправедливо или
кто-то вдруг пропадал. Помню, я дразнил ее, ежедневно спрашивая: "Ну что,
нашелся Лукас?" - бабушка Соня смотрела на меня сквозь слезы и слабо
отмахивалась. А однажды сказала: "Димочка, что ты можешь в этом понять?
Нам всю жизнь показывали в кино железных борцов. Теперь мы впервые видим
простые человеческие чувства".
Потом сериалы перестали крутить, и вскоре старушка умерла.
От мыслей о бабушке меня отвлек шум, возникший впереди, в салоне
первого класса. Кто-то орал на весь самолет:
- Шо за пойло вы мне принесли, я вас спрашиваю?
Слышался взволнованный женский голос:
- Но, товарищ Головань, на базе только такое вино. Это "Массандра".
- "Массандра"! - гремел Головань. - Деготь, разведенный уксусом, вот шо
это такое! Позовите командира корабля!
- Но, товарищ Головань, - в женском голосе были слезы, - командир же
ведет самолет...
- Ведет автопилот! А командира - немедленно ко мне!
С Голованем не соскучишься, он же не может без скандала. Я вспомнил,
как Настя сказала, что Головань "тоже" летит в Приморск. И, наверное, тоже
по поводу злосчастного крейсера.
Я закрыл глаза, чтобы подольше удержать перед мысленным взглядом
Настино лицо.
В Приморске, едва я ступил на трап, меня объяла такая теплынь, словно я
перенесся в лето. Вот что значит юг. На дворе октябрь, в Москве холод и
слякоть, а тут - ласковое солнце. Легкий ветерок совершенно лишен
московского сволочного упорства. Стоят, не торопясь облететь, акации.
Одним словом - юг.
Голованя встречала делегация со старательно-радостными улыбками.
Начался у них целовальный обряд, снова вошедший в моду. А я выискивал в
толпе встречающих Валентина Сорочкина, которому перед вылетом дал срочную
телеграмму. Почему-то он рисовался мне с маленькой кудлатой головкой на
длинной шее. Обычно такие, длинношеие, обожают совать нос не в свое дело и
склонны строчить обличительные письма.
Вдруг я увидел картонный квадратик с надписью: "Рассохин, мы вас ждем".
Парень, высоко державший этот квадратик, был белобрыс, синеглаз и улыбчив,
желтые брови домиком. Шея была нормальной длины. Его крепкую фигуру
облегал джинсовый костюм. Такие типчики, подумал я, не откажут себе в
опасном удовольствии покрутить хвост тигру.
Сорочкин усадил меня в старый обшарпанный "Москвич" и повез в гостиницу
"Приморская". Он не умолкал ни на минуту. Городская администрация весьма
встревожена прилетом Голованя - влиятельного парламентария, главы
патриотической фракции, который не раз высказывался за достройку крейсера
и, конечно, намерен воспрепятствовать его продаже. Но Голованя будут
всячески умасливать.
Слушая Сорочкина, я поглядывал по сторонам. Когда-то в детстве я был с
родителями на курорте близ Приморска, и город запомнился пышной зеленью и
зеленой же горой, на верхушке которой стоял белоколонный ресторан. Зелень
была и теперь, а ресторана на горе - как не бывало. Впрочем, может, это
была не та гора.
Над полукруглой площадью, уставленной торговыми палатками-киосками,
висело огромное полотнище: "100-летию Октября - достойную встречу!"
Вот и гостиница - дом советских времен с могучими фигурами тружеников
серпа и молота на тяжелом фронтоне. Забронированный Сорочкиным номер
оказался вполне приличным - одноместным, с ванной, но без горячей воды. Я
умылся холодной и, выйдя из ванной, увидел на журнальном столике бутылку
вина и рулет, нарезаемый расторопным Сорочкиным.
- Это вы зря, Валентин, - заметил я. - А может, я как раз сторонник
продажи крейсера.
- Это вы так шутите? - хохотнул Сорочкин. - Наше местное полусладкое
вам понравится. Войдите! - крикнул он на стук в дверь.
Вошел невысокий человек лет пятидесяти, явно пренебрегающий бритьем. На
голове у него косо сидел синий выцветший берет. Помятое лицо с набрякшими
подглазьями имело выражение немедленной готовности постоять за свои
попираемые права.
- Знакомьтесь, - представил Сорочкин. - Спецкор "Большой газеты" из
Москвы Дмитрий Рассохин. Главный строитель "Пожарского" Шуршалов Иван
Евтропович.
Обменявшись рукопожатием, мы сели за столик. Главный строитель быстро
хлопнул стакан местного полусладкого и принялся очень громко, словно на
митинге, поносить нынешние времена, федеральные и городские власти, а
также негодяев, норовящих украсть с крейсера все, что на нем есть.
- Вчера унесли пеленгатор с крыла мостика, - кричал он. - На кой черт
им нужен пеленгатор? Нет, тащат все! Подбираются к навигационной рубке,
рубка на запоре, но их не останавливают никакие замки! Воровская страна!
- Разве крейсер не охраняется? - спросил я и отхлебнул из стакана. Вино
и впрямь было приятное.
- Охраняется, конечно. Но охрана - солдаты местного полка, которым
платят ничтожное жалованье. Могут эти мальчишечки, я вас спрашиваю,
устоять перед взяткой?! - Голос Шуршалова выдал мощное крещендо.
- Неужели никого из воров не поймали?
- Ловили! Я сам неоднократно. Но они неуязвимы. Все равно, говорят,
крейсер идет на продажу.
- Сколько примерно нужно денег на достройку?
- Четыреста миллионов. Главным образом - на электронику, на
зенитно-ракетный комплекс. По проекту крейсер должен был стать
ультрасовременным боевым кораблем. А теперь, через столько лет... -
Шуршалов горестно махнул рукой и влил в глотку еще полстакана.
- Если он все равно безнадежно отстал... ну, морально устарел, что ли,
- сказал я, - то, может, действительно имеет смысл его продать...
- Ни в коем случае! - Главный строитель трахнул кулаком по столику. -
Столько в него вложено труда и... Дайте средства, и мы сумеем сделать
вполне боеспособный корабль. Я писал об этом во все инстанции, на самый
верх писал - ни один гусь не откликнулся. Им плевать на крейсер, на
оборонную мощь, на все им плевать, лишь бы усидеть в своих вонючих
креслах.
- Иван Европович, - начал было я, но он меня перебил:
- Евтропович!
- Простите, Иван Евтропович. Сегодня прилетел сюда Головань...
- Какой Головань?
- Ну, Игнат Наумович, депутат, председатель фракции...
- А, Игнат Наумыч. Он же из этих мест, из Гнилой слободы. Ну и что
Головань?
- Он сторонник достройки крейсера. Надо бы вам к нему обратиться.
- Пробиться, - поправил меня Сорочкин. - Через кордон охраны местных
политиканов.
- Пробьюсь, - пообещал Шуршалов и яростно поскреб небритый подбородок.
- А вас, Распопов...
- Рассохин, - поправил я.
- Вас попрошу написать в газету. Мы все еще, черт дери, великая
держава, хотя и отодвинутая на задворки. Нам нельзя без сильного флота.
Крейсер "Дмитрий Пожарский" должен войти в строй.
Я подумал, что очерк можно начать с этих слов.
После его ухода Сорочкин подсел к телефону:
- Будем теперь отлавливать нашего Ибаньеса.
- А кто это?
- Председатель горсовета, по-старому, мэр. Родриго Ибаньес Михайлович
Сидоренко. В городе его называют просто: наш Ибаньес.
Пока он трудился у телефона, я подошел к окну. Площадь отсюда, с
третьего этажа, выглядела почти как во времена реформ. Горожане толпились
у палаток-киосков, у некоторых стояли длинные очереди. Что они там
покупают? - подумал я. С тех пор как исчезли импортные товары, торговля в
стране резко оскудела. А здесь, гляди-ка, что-то еще осталось. Ну да, юг.
Фрукты-овощи. А очередь, наверное, за маслом, за сахаром, которые
отпускают по талонам.
У гостиничного подъезда хлопотали в поисках корма голуби. Один из них
вдруг распустил веером одно крыло и стал, курлыча, кружиться вокруг сизой
голубки.
- Дмитрий! - позвал Сорочкин. - Наш Ибаньес на проводе.
- Здравствуйте, Родриго Михайлович, - сказал я в трубку, пропуская это
дурацкое "Ибаньес". - Я Дмитрий Рассохин, спецкор "Большой газеты"...
- Знаю, уже знаю, - послышался высокий, немного в нос, голос. - А по
какому делу пожаловали в наши края?
- По поводу крейсера "Пожарский". Когда вы смогли бы меня принять?
- Так. "Пожарский", понятно. Ну что ж, подгребайте к трем часам. Раньше
не смогу.
- Хорошо, - сказал я, - в три часа.
Мы договорились с Сорочкиным, что он заедет за мной в час. Мне хотелось
сначала прокатиться в порт, посмотреть на крейсер, стоящий у стенки
судостроительного завода.
Мы допили вино. Сорочкин уехал в свою редакцию, а я решил прилечь
отдохнуть. Скинул куртку и ботинки, взял с кровати одеяло и улегся на
диван. Посплю часика полтора. По привычке двух последних лет перед сном я
вызвал в памяти лицо Насти.
Садясь в потрепанный "Москвич", я взглянул на Сорочкина. Вид у него был
серьезный, сосредоточенный. Вместо джинсовой куртки - широкий полотняный
китель, как у пожарного.
- Что у вас под кителем? - спросил я. - Меховой жилет, что ли?
Сорочкин засмеялся и нажал на газ. Мы выехали с площади. В безлюдном
переулке Сорочкин наклонился ко мне и сказал вполголоса:
- Я напал на след заговора.
- Какого заговора?
- Они хотят ровно в полночь бабахнуть по мэрии, ну, по горсовету. Как
раз наступает двадцать пятое октября, понимаете? Годовщина по старому
стилю.
Я не понимал: кто и из чего хочет бабахнуть?
- Ну, с крейсера, ясно же. - В голосе Сорочкина послышалась досада. -
Корабль отбуксируют на рейд, и там Братеев подготовит одну из пушек к
стрельбе.
- Какой Братеев?
- Бывший артиллерист. Кавторанг в отставке. Когда я служил срочную на
БПК, Братеев был у нас командиром бэ-че-два. Красавец мужик!
- Валя, - взмолился я, - не говорите загадками!
- Да ну вас, Дмитрий, - отозвался он, сворачивая на широкую, обсаженную
платанами улицу. - Неужели непонятно? Нашим коммунистам не нравится, что
дело не доведено до конца. Что правительство Некозырева чешет себе
задницу, когда заходит речь о полном восстановлении советской власти. Тут
Анциферов вступил в сговор с Комаровским, ну, с начальником
военно-морского училища, и тот выведет своих курсантов на улицы сразу
после того, как с крейсера бабахнут. Или даже раньше - этого я пока не
знаю.
- Кто это Анциферов?
- Бывший секретарь обкома комсомола и нынешний секретарь горкома
компартии.
- Ну, выведут курсантов - а дальше что?
- Как что? У них давно подготовлены списки либералов, демократов,
коммерсантов, будут хватать и свозить на стадион.
- Хм, на стадион. Как когда-то в Чили при Пиночете.
- Вот именно. Сейчас заедем за Давтяном, вы посидите минут десять в
машине, я за ним сбегаю.
Машину он поставил возле палисадника одноэтажного дома. У палисадника,
где росли густые кусты боярышника, сидели на скамейке, греясь на солнышке,
три старухи. Все три вязали и одновременно разговаривали. Стекло в машине
было опущено, и я невольно прислушался.
- А помнишь, - говорила одна детским голоском, - как Виктория рожала, а
Энрике принял роды?
- Ты все перепутала, - возразила старушка, чье птичье личико было
словно затянуто паутиной. - Виктория родила от Энрике, а роды принимал
Альберто.
- А вот и не Альберто, а Адальберто! - прошамкала третья, с
провалившимся ртом. - Сама все путаешь.
Прямо три парки, подумал я. Парки, прядущие судьбы людей. Тут одна из
трех, с птичьим личиком, внимательно на меня посмотрела. Как их звали,
парок этих, по-гречески мойр? Клото, Лахесис и, как ее, Атропос,
обрезающая нить жизни. Которая же из них кинула на меня многозначительный
взгляд? Уж не страшная ли Атропос? На всякий случай я сложил фигу и
осторожно выдвинул ее из окошка. Но "парка" уже не глядела на меня. Она
говорила весьма авторитетно:
- Уж эта Виктория! Как я возмущалась, когда она бросила мужа!
- Еще бы, - подтвердила старушка с детским голоском. - А помнишь, как
переживала Алисия, когда появился Амадор?
- Ну да, считали, что она его убила, а он сидел в тюрьме.
- А как ее любил Диего! Ах, как любил!
- Разве Диего? А не Альберто?
- Нет, Диего!
Из-за кустов вышел Сорочкин, а за ним чернобородый молодой очкарик и
худенькая девица, стриженная под мальчика, в серых брючках и серой же
ветровке. Я познакомился с ними, это был Мартик Давтян и его жена Нинель.
Они сели на заднее сиденье, и Сорочкин погнал дальше свой "Москвич".
Давтяны наперебой принялись мне рассказывать, что в 1840 году, по дороге в
штаб Тенгинского полка, Лермонтов провел три дня здесь, в Приморске - в ту
пору город еще не существовал, а была казачья станица Трехверстная. Тут, а
не в Тамани, как обычно считается, у Лермонтова произошла встреча с
декабристом Лорером.
- Ну и как? - Нинель сияла от гордости. - Замечательный факт, ведь
правда?
- Мы надеемся, - произнес Мартик Давтян глубоким, утробным голосом, -
что в "Большой газете" найдется место для подготовленной нами статьи.
- Ну что ж, - сказал я, - давайте статью, я передам в наш отдел
культуры. Только учтите, они будут проверять, обратятся к ученым...
Тут оба обрушили на меня такую филиппику в отношении официальной науки,
что я предпочел замолчать и только кивал головой, словно китайский
болванчик. Я спросил Сорочкина, куда мы направляемся. Оказывается, мы
ехали на мукомольный комбинат, где Давтян служил главным технологом.
Мукомолы, пояснял Сорочкин, единственное в городе успешно работающее
частное предприятие. Они уже много лет упорно противятся национализации,
которой их хочет подвергнуть городское начальство. Это единственная сила в
городе, способная противостоять морскому училищу.
- А они что - вооружены? - спросил я, но не получил внятного ответа на
свой наивный вопрос.
По дороге на мукомольный Сорочкин остановил машину возле невзрачной
пятиэтажки - ему надо забежать на минутку к маме. Почему-то я решил зайти
вместе с ним.
Мы пошли по лестнице на четвертый этаж. Перед нами поднималась пара -
рослый мужчина с высоко выбритым затылком, а с ним - вы не поверите - с
ним шла девица в короткой джинсовой юбке, с круглыми, как кегли, икрами, а
по ее спине были пущены вольной волной рыжие волосы...
- Это Братеев, он наш сосед, - шепнул мне Сорочкин. Мне было наплевать
на Братеева, я не спускал встревоженного взгляда с Насти. Ее фигура, ее
волосы... Как она сюда попала?.. Или это не она?..
- Настя, - позвал я негромко.
Рыжеволосая дева не оглянулась, а Братеев, лязгнув замком, впустил,
даже втолкнул свою спутницу в квартиру. Перед тем как захлопнуть дверь, он
бросил на меня быстрый и как будто насмешливый взгляд.
Сорочкин отпер дверь рядом с братеевской и жестом пригласил меня войти.
Однако я стоял, как вкопанный, и пытался уловить звуки из-за двери его
бритоголового соседа. Тишина... Или какие-то вздохи? Я не заметил, когда
рядом со мной вновь появился Сорочкин.
- Дмитрий, что с вами? Вам плохо?
- Плохо, - кивнул я. - Очень плохо.
- Дать валидол? Валокордин?
- Ничего не надо. Вы уже навестили маму? Тогда едем к мукомолам. И
вообще, в три часа я должен быть у вашего Ибаньеса.
Да нет, уверял я себя, это не она... Откуда ей здесь взяться? Какая-то
девица, похожая на нее. Мало ли рыжих в джинсовых юбках ходит по
российским городам?
Однако что-то саднило в глубине души.
Мукомольный представлял собой огромный комбинат на городской окраине.
Когда-то оборудование закупили в Италии, и с тех пор его цеха бесперебойно
выпекали хлеба и булки разных сортов.
Как только мы вышли из машины, я ощутил жар, идущий от множества
заводских печей. По двору ездили вагонетки, сновали люди с распаренными от
праведных трудов лицами, все в белых куртках и брюках. "Шумит, как улей,
родной завод", вспомнил я слова из старой-престарой песни.
Мы вошли в здание заводоуправления. Давтян привел нас в свой кабинет,
где за стеклянными витринами лежали на полках все виды изделий комбината.
- Прошу зайти ко мне, - сказал кому-то Давтян в телефонную трубку. -
Да, очень важное. Ну, Педро Васильевич, вы же знаете, я бы не стал по
пустякам...
- Сейчас придет директор, - сообщил он, положив трубку. - Его телефон
наверняка прослушивается, придется пользоваться моим.
Директор, обширный краснолицый блондин средних лет, с шумом распахнул
дверь и вошел в нее боком.
- Ну, в чем дело, Мартик?
Давтян познакомил нас, а потом громким шепотом рассказал Педро
Васильевичу про заговор. Директор выругался в полный голос, после чего
схватил трубку и, набрав короткий номер, закричал:
- Диего Карлос, привет! Да, это я. Тебе известно что-нибудь про
"комаров"? Неизвестно? Ну так готовься! Они хотят отнять у твоих ребятишек
игрушки! Когда, когда... Может, сегодня вечером, а может, уже сейчас
отправились... Что? Разрешение округа? Если будешь ждать разрешения, то
тебя...
Педро Васильевич сказал открытым текстом, что сделают "комары" с этим
Диего Карлосом. Я догадался, что разговор шел с командиром местного полка,
который без особого разрешения округа не имел права выдать своим
"ребятишкам" боекомплект. Не нравилось мне все это. Ох, сильно не
нравилось!
- Ну, тогда, - кричал в трубку директор, - не взыщи, я приведу своих.
Понял, Диего? Так и доложишь начальству: пришли, мол, мукомолы с
хлебопеками и... Что? Ну, звони, звони! А нам терять время нельзя.
Кинув трубку, Педро Васильевич бросил на Давтяна раскаленный взгляд:
- Смотри у меня, Мартик! Если тревога ложная - голову оторву!
Боком пролез в дверь и с грохотом захлопнул ее.
- Кто это - "комары"? - спросил я.
- Курсанты военно-морского училища, - пояснил Сорочкин. - У них
начальник контр-адмирал Комаровский. В кабинете у него стоит статуя
Сталина в полный рост. Соответственно - и обучение.
- У них в училище, - встрял Давтян, - не все такие "комары". Есть и
нормальные парни. Ходят в лермонтовский кружок. От них мы, собственно, и
узнали о заговоре.
- На что рассчитывает Комаровский? - поинтересовался я. - Ну, допустим,
ему удастся бабахнуть по мэрии...
- Да нельзя этого допустить! - Сорочкин, что называется, сверкнул
очами. - Вы что, не понимаете значения такой символики? Опять выстрел
революционного крейсера - а то, что сигнал раздастся не в Питере, особого
значения не имеет. Приморск - известный в стране город. Может такое
начаться! Правительство Некозырева в Москве и почесать задницу не успеет,
как коммуняки ворвутся в Белый дом, заарестуют розовых и полностью
захватят власть. У них, вы что, не знаете, давно готовы декреты о запрете
всех партий, кроме своей, и закрытии всех прочих газет. И вот вам
достойная встреча столетия Октября!
Ну и влип я! Дрянная командировка, чертов крейсер! Сидел бы себе за
компьютером в Москве, кропал отчет о пресс-конференции Кимвалова. Небось
не докатилось бы до Москвы бабаханье "Дмитрия Пожарского". Тоже мне
"Аврора"! У Некозырева правительство, конечно, никудышное, но есть же,
черт дери, конституция, пусть обкорнанная и урезанная думцами, но все же -
основной закон, запрещающий насильственные действия...
А ты, Настя? Ну, признавайся, это ты была с Братеевым? И вообще, как ты
тут очутилась?
Да нет, чепуха, реникса! Какая-то девица просто похожа на тебя. Мало ли
рыжих? Да и что бы могло привести тебя в этот окаянный Приморск?
Я спросил у Сорочкина:
- А почему вы Валентин, а не Хуан Карлос какой-нибудь?
- Да потому что молодой. Я когда родился, латиноамериканские сериалы
уже не крутили. Вы-то ведь тоже с нормальным именем.
- Да, - сказал я. - Хотя я мечтал об имени Лопе де Вега.
- Тоже красиво, - усмехнулся он. - Если хотите, буду вас так называть -
Лопе де Вега.
Неспешно мы подъезжали к мэрии - солидному зданию советского имперского
стиля, со скрещенными каменными знаменами над массивной дверью. У двери,
охраняемой двумя вооруженными милиционерами, толпились люди. Тут были
горожане обычного невзрачного вида, но были и хорошо одетые люди,
вероятно, в недавние времена называвшиеся "новыми русскими".
Мы вышли из машины и принялись было проталкиваться сквозь толпу, но тут
дверь, ахнув пружинами, отворилась, и из мэрии вышел собственной персоной
Головань. Плечистые охранники начали расчищать ему дорогу, но Головань
остановил их.
- Вы ко мне, граждане? - вопросил он зычно.
- К вам! К вам, Игнат Наумович! - раздались голоса. - Защиты, отец
родной! Запретили вывозить хурму за пределы района, а куда девать?
Уродилось-то хурмы столько, сколько на весь Эс-Эн-Гэ хватит...
- Эс-Эн-Гэ! - Головань надул щеки, как всегда это делал перед
значительным заявлением. - Это уродливое образование доживает последний
год! Шо? Это я вам говорю! Белорусы уже с нами - куда им деваться со своей
бульбой? Армения тоже вернется, как только армянской диаспоре надоест
платить ей денежки...
- Игнат Наумыч, а вот опять повысили плату за воду и электричество...
- Электричество! - бурно подхватил Головань. - Закроем наглухо кран на
нефтяной трубе - и шо будет делать Украина без света и тепла? Плясать
гопак с голой задницей при свечках? Точно вам говорю, придут к нам:
пустите, братья-славяне, обратно! Молдавия пусть забудет о Румынии -
введем войска, не позволим!
- Игнат Наумыч, - кричал главный строитель Шуршалов, размахивая
беретом. - Эх, пропустите, земляки! Я насчет крейсера хочу, Игнат Наумыч!
- надрывался он.
- А-а, крейсер! - услышал Головань его отчаянный вопль. - Крейсер
"Дмитрий Пожарский" должен быть достроен, это я вам говорю! Нельзя его
продавать Чили! Мы направим авианосец к берегам Чили, но не на продажу,
нет, господа латиноамериканцы! Свою морскую мощь им показать - и Чили, и
Перу! - Тут Головань неожиданно пустил слезу и проговорил жалостливым
тоном: - Вы, наверно, знаете, шо мой младший брат Вениамин, кровиночка,
пропал в перуанской сельве...
- Игнат Наумыч, так как насчет хурмы...
- Пропал, исчез! - плача, выкрикнул Головань. - Я послал его установить
связь с "Тупаку амару", была с ними договоренность о межпартийных обменах
- а он пропал! Полгода уже ни слуху, ни духу!
Один из охраны подал Голованю огромный клетчатый носовой платок, и он
звучно высморкался.
- На достройку "Пожарского", - кричал Шуршалов, - нужно всего четыреста
миллионов!
- Да, деньги! - Головань схватил главного строителя под руку. - Жен
заложим, а деньги достанем, брат мой, страдающий брат! Может, там уже
съели тебя дикари...
- Не позволим! - выкрикнул прилично одетый щекастый человек в зеленой
шляпе. - Не позволим съесть твоего брата, Наумыч!
Я заметил, что этот, в зеленой шляпе, украдкой вытер свои туфли о брюки
стоявшего рядом пожилого ротозея. Туфли сияли, сверкали. Вот, подумал я,
простейший способ содержать свою обувь в порядке. Пожилой ротозей медленно
хлопал глазами, он держал в руках плакат: "Свободу Сундушникову!"
- Кто это - Сундушников? - спросил я у Сорочкина.
- Делец, - ответил он. - Из этих, из новокомсомольских деятелей,
молодой да ранний. Спекулировал драгметаллами, разбогател, но попался на
хищении бронзового бюста Инессы Арманд. Теперь он в тюрьме, но сидит в
комфорте. Его бывшие дружки, нынешние деятели компартии, за него хлопочут.
Подводят под амнистию.
- Амнистия не потребуется. Его освободят, как только бабахнет
"Пожарский".
Сорочкин пристально на меня посмотрел.
- Послушайте, Дми... то есть Лопе де Вега. Крейсер не должен бабахнуть.
Мы вас вызвали из Москвы для того, чтобы...
- Ясно, ясно, Валентин. Конечно, я постараюсь помочь вам. - Я взглянул
на часы. - Без пяти три. Я бегу к вашему Ибаньесу. Где мы с вами
встретимся?
- Как только освободитесь, давайте сразу в редакцию. Она вон за тем
углом, метров сто пятьдесят. Газета "Приморское слово".
Когда я, миновав последний - секретарский - кордон, зашел в кабинет
мэра, то бишь, как их теперь опять называют, председателя горсовета, меня
поразил огромный портрет Маркса и Ленина - оба стояли в полный рост за
креслом Сидоренко, причем у Маркса был вид слегка брезгливый, а Ленин, в
кепке, улыбался с хитростью - оттого, наверное, что дело было сделано.
Родриго Ибаньес Михайлович Сидоренко встал мне навстречу - маленький,
толстенький, в светло-коричневом костюме-тройке. Волосы у него были как
будто крашеные.
- А, корреспондент, - сказал он немного в нос и протянул мягкую руку. -
Вот, знакомьтесь, - кивнул он на сидящего у приставного столика крупного
мужчину в милицейской форме, с асимметричным лицом. - Наш начальник УВД.
- Полковник Недбайлов, - привстал тот и пожал мне руку.
- Вот, Хулио Иванович, - сказал мэр (будем так уж его называть),
пригласив и меня сесть за приставной столик, - приехал корреспондент из
Москвы разбираться с крейсером.
- А чего разбираться? - Полковник завозил пол столом огромными
ботинками. - Продавать надо крейсер, пока он весь к свиньям не сгнил.
- Вот, - кивнул мэр. - Таково наше мнение. Оно родилось не вчера, и
пришли мы к нему не просто. Вас как зовут? Дмитрий Сергеич? Вы запишите,
Дмитрий Сергеич, - сказал он, увидев у меня в руках раскрытый блокнот, -
что продажа авианосца есть наилучшее решение данной проблемы. Денег на
достройку судна нет и не будет.
- Это спорный вопрос, Родриго Иба... Михайлович, - сказал я. -
Требуется четыреста миллионов, это не такая уж безумная сумма.
- Я так и думал: вы уже встретились с Шуршаловым! Не слушайте его. -
Мэр постучал указательным перстом по неожиданно звонкому лбу. - У него тут
заклинило. Четыреста миллионов! Это он так считает. Наши финансисты
подсчитали, что нужно не менее трех миллиардов. Шуршалов тут, простите,
всем плешь проел. Превратился, можно сказать, в городскую
достопримечательность. Вроде Ханы Пугач.
- Хана Пугач? Кто это?
- Есть тут одна дама, - усмехнулся мэр. - Перед ней как раз захлопнули
выезд евреев в Израиль. Вот она ходит и всем рассказывает... Да не надо
это писать, - строго добавил он, между тем как я строчил в блокноте. -
Это, знаете, внутренние наши проблемы.
- Родриго Михайлович, продажа недостроенного крейсера оскорбляет
патриотические чувства многих россиян, - заметил я. - Это отнюдь не
внутренняя проблема. Только что я слышал, как у дверей мэрии на стихийном
митинге Головань обещал главному строителю, что изыщет деньги на
достройку...
- Головань... - Начальник милиции состроил пренеприятнейшую физиономию.
- Этого трепача надо повесить на столбе у въезда в Гнилую слободу. - В
конце чуть не каждой фразы полковник добавлял нечто шипящее - вроде "шиш".
- Почему в Гнилой слободе?
- Да он оттуда родом, шиш. Он это скрывает, а вы спросите у Пугачихи,
это же его сестра, двоюродная, шиш.
- С Голованем мы только что имели серьезный разговор, - сказал мэр. -
Привели наши аргументы. Вы не слушайте его уличные выкрики. Ему тут
приготовлен хороший прием, и можно ожидать, что он... ну, смягчит свою
позицию.
- Не думаю, что Головань отступит, - сказал я, - но ладно... Денег на
достройку нет, хотя, я уверен, будь у правительства политическая воля, они
бы нашлись. И вы полагаете, что, если крейсер продать, Приморск получит
крупную сумму?
- Мы реалисты, Сергей Дмитриевич, - строго сказал Родриго. - И
прекрасно понимаем, куда пойдут деньги. Но кое-что нам обломится - это
оговорено во всех подготовленных бумагах. Уж, во всяком случае, хватит на
покрытие бетоном Ахтырского спуска к центральному рынку.
Он стал излагать впечатляющие выгоды, которые ожидают Приморск в
результате бетонирования спуска, - это был, наверное, его пунктик.
Недбайлов поднялся, встав как бы третьей фигурой на портрете Маркса и
Ленина, и, надвинув на густые брови фуражку, направился к двери. Я сказал,
перебив Родриго Михайловича:
- Простите. У меня вопрос к начальнику милиции.
Тот остановился вполоборота:
- Ну?
- Известно ли вам, что готовится заговор? Что мятежники хотят вывести
крейсер на рейд и в полночь выпалить из пушки по мэрии?
Тут они оба распахнули свои пасти и принялись хохотать. Сквозь смех
выкрикивали:
- Да он потонет, как только оторвется от стенки... Выпалит, шиш! Чем?
Гнилыми помидорами?.. Где снаряды возьмут?
- Снаряды? - Я был смущен тем, что сморозил глупость. Однако моя быстро
работающая фантазия подсказала, что где-то есть склад, забитый снарядами.
- Уморил ты меня, корреспондент, шиш. - Хулио Иванович вытер глаза
тыльной стороной ладони и вышел из кабинета.
- Сергей Григорьевич, - обратился ко мне мэр.
- Дмитрий Сергеевич, - сердито поправил я.
- Извиняюсь. - Мэр протянул мне сигареты, я мотнул головой, и он
закурил сам. - Скажите, пожалуйста, - он был страшно вежлив, недаром же
его в городе запросто называли "наш Ибаньес". - Кто эти самые
"заговорщики"?
- Адмирал Комаровский и его курсанты.
- Комаровский... - Родриго задумчиво фыркнул носом. Конечно, мы знаем,
каких взглядов он придерживается, но - вывести училище...
- По моим сведениям, которым вы все равно не верите, курсанты морского
училища готовятся разоружить местный полк и произвести в городе аресты по
списку. Он у них уже составлен. Выстрел с крейсера послужит сигналом.
- И кто же в этом списке значится?
- Откуда мне знать? Сами подумайте... Местные демократы, коммерсанты...
Может, даже вы состоите в списке, Родриго Ибаньесович.
- Ценю ваш юмор, - без улыбки заметил мэр и ткнул сигарету в
пепельницу.
- Извините, что лезу не в свое дело, но на вашем месте я бы отдал
полковнику Недбайлову необходимые распоряжения.
- Это действительно не ваше дело, Дмитрий Никифорович, - с
непререкаемостью руководителя изрек Родриго и встал, давая понять, что
прием окончен.
С походной сумкой через плечо я шагал в редакцию "Приморского слова".
Мне не нравился разговор с "нашим Ибаньесом", не нравился несимметричный
полковник милиции Недбайлов, вообще не нравилось все, что происходило тут,
и страшило то, что еще произойдет.
Я почти достиг угла, за которым была редакция, когда увидел: в угловой
гастроном прошмыгнула Настя. Вот так-так! Устремившись вслед за ней, я
сразу попал в беспокойную шумную толпу - выстраивалась очередь за чем-то,
суповым набором, что ли. Я озирался, поднявшись на цыпочки. Вон мелькнула
рыжая грива. Я стал проталкиваться, преодолевая упругое сопротивление
толпы и не отвечая на обидные замечания.
В рыбном отделе, над которым висел плакат "Навстречу 100-летию
Октября!" с изображением счастливой семьи за хорошо сервированным столом,
я едва не настиг Настю. Но тут мне преградил дорогу толстощекий человек в
зеленой шляпе. Я оттолкнул его, но он ухватил меня за локоть, и пока я
вырывался и препирался с ним, Настя исчезла окончательно.
- Какого черта вы в меня вцепились? - гаркнул я на толстощекого. Я
узнал его: в толпе у дверей мэрии он вытирал свои полуботинки о брюки
соседа. - Убирайтесь!
- Прошу прощения, - заворковал тот с приветливой улыбкой. - Вы ведь
корреспондент "Большой газеты"? У меня огромная к вам просьба...
Я рысью несся по гастроному, все еще высматривая рыжую гриву, но
толстощекий не отставал от меня.
- В вашей газете две недели назад промелькнула заметка... э-э...
информация насчет нашего представителя Аэрофлота в Гвинее-Бисау.
- Ну и что?
- Его арестовали по подозрению в шпионаже...
Нет, нигде не было Насти. У пустого прилавка "Кофе" я остановился и
перевел дух. Тут же толстощекий гражданин приблизился ко мне и попытался
достать мою ногу своим копытом.
- Держитесь от меня подальше! - сказал я зло. - Я не чистильщик ваших
сапог.
- Извиняюсь! - Зеленая шляпа выразила смущение. - Понимаете, Огарок мой
сын, и я убежден, что мальчика просто подставили...
- Что за Огарок?
- У нас такая фамилия. Витюша с отличием окончил МГИМО, он с
португальским языком, и его направили в Гвинею-Бисау представителем
Аэрофлота...
- Слушайте, что вам от меня надо?
- Понимаете, обвинение Витюши в шпионаже в пользу Гвинеи абсолютно
смехотворно. Просто он очень общительный. У нас, Огарков, у всех
общительный характер. Там, в Бисау, в ресторане, ну, выпивали с тамошними,
мальчик, видно, разговорился, а кто-то из его коллег донес. Витюшу тут же
выдворили из страны. А какие у него могли быть секреты? Да и просто смешно
подумать, что Гвинея-Бисау ведет против нас разведывательную работу.
- Совсем не смешно. - Я слегка отпихнул его: мерзавец снова осторожно
подбирался к моим брюкам. - Бисау ведет колоссальную подрывную
деятельность против России.
- Не может быть, - пробормотал он несколько растерянно. - Я бы хотел
через вашу газету дать опровержение... Я готов заплатить вам...
- Какое опровержение? - Я был очень, очень раздражен. - Мы дадим
отклики трудящихся, требующих самого сурового наказания для вашего Огарка.
Редакция "Приморского слова" занимала три комнаты на четвертом этаже
дома, напичканного всевозможными конторами. В одной из комнат я разыскал
Валентина Сорочкина. Он и еще несколько сотрудников газеты сидели кто на
стуле, кто на столе, спорили, перебивая друг друга. Сорочкин познакомил
меня с коллегами, один из которых показался мне похожим на старого
бульдога.
- Дмитрий Сергеич, - не удержался и съязвил Сорочкин, - жалеет, что его
в детстве не назвали Лопе де Вега.
Компания разразилась смехом.
- Послушайте, Лопе де Вега, - сказал Сорочкин, раскачиваясь на стуле, -
внесите ясность. Мы тут спорили, какой был курс доллара до "сентябрьского
вердикта". Ребята говорят - шестьдесят семь рублей, а я помню, что
семьдесят четыре.
- Семьдесят два, - уточнил я. В свое время "сентябрьский вердикт"
Федерального собрания, упразднивший пост президента федерации и сильно
изменивший конституцию, привел к власти левую оппозицию. Были остановлены
реформы и взят так называемый ННК - "новый национальный курс". Ожидали от
него скорого улучшения жизни. Увы, этого не произошло. Менялись
правительства, формируемые парламентским большинством, и каждое обещало,
обещало... Вот уже и столетняя годовщина октябрьской революции наступает,
а обещанного процветания все нет и нет.
- Можете полюбоваться на первого секретаря КПРФ Анциферова, - кивнул
Сорочкин на раскрытое окно. - Ровно в полпятого он после сытного обеда
выходит на балкон переваривать пищу.
Я выглянул в окно. В доме напротив, на втором этаже, на балконе, сидел
в соломенном кресле миниатюрный человечек с лысой остроконечной головкой.
- Какой маленький, - сказал я. - Прямо недомерок.
- Зато страшно деятельный, - добавил Сорочкин.
На балконе появился полный человек в желтой, словно надутой куртке и
зеленых спортивных штанах. Ветер шевелил его темные волосы. Он стал так,
что мы видели его спину и мощный загривок.
- Сиракузов, - узнал его Сорочкин. - Специалист по штроблению стен, а
по совместительству председатель "Трудового Приморска". У него батальон
крикливых старух, и сам он ужасно речист - орет в мегафон, науськивает на
евреев и демократов.
- Что такое штробление стен? - спросил я.
- Черт его знает... Кажется, он получает указания у Анциферова. Судя по
всему, будет сегодня большой шум. - Сорочкин снял трубку тренькнувшего
телефона и некоторое время молча слушал. - А милиции нигде не видно? -
спросил он. - Ну, ясно. Кто из наших фотографов здесь? Котелков? Скажите
ему, пусть готовится, поедет со мной.
Положив трубку, Валя обвел нас помрачневшим взглядом.
- Кажется, началось, - констатировал он. - Двадцать минут назад из
морского училища вышла колонна курсантов. Куда идут - пока неясно, но
похоже, что по направлению к Устьинским казармам. Поедете со мной? -
спросил он меня.
Я кивнул.
Устьинским казармам лет сто пятьдесят, если не больше. Давно высохла
(или ушла под землю) речка, в устье которой и было заложено мрачное
кроваво-красное здание. А оно стоит, приземистое, словно придавленное
воспоминаниями об удалых временах. Три довольно глупых зубца украшают вход
в казарму.
Когда мы подъехали, на плацу, поднимая пыль, топали взад-вперед два или
три взвода молодых солдат.
- С утра до вечера у них строевая подготовка, - сказал Сорочкин,
остановив машину напротив казарм, возле решетки - тут начиналось
ограждение морского порта. - Пока все спокойно, - добавил он, закуривая.
- Валя, - попросил я, - пока есть время, давайте съездим на
судостроительный. Я хотел бы взглянуть на крейсер. Это ведь недалеко?
- Недалеко. - Сорочкин подумал с полминуты, потом выбросил окурок в
окошко и решительно заявил: - Поехали.
- Знаешь что? - сказал фотограф Котелков, спрятавший юное лицо в густой
черной бороде. - Подъедем со стороны Собачьего переулка, оттуда лучше
крейсер снимать. Эффектнее.
Не доезжая до этого Собачьего, мы увидели идущую навстречу толпу мужчин
и женщин, почти все были в белых курточках и белых брюках.
- Ага, мукомолы и хлебопеки идут, - прокомментировал Сорочкин. -
Молодец Мартик, расшевелил их. Все-таки, - добавил он, помолчав немного, -
нормальным людям, имеющим прилично оплачиваемую работу, совершенно не
нужно возвращаться в "развитой социализм".
Несколько дюжих парней возглавляли шествие. Один из них, рыжеусый
толстячок, поигрывая палкой (или скалкой), пел нарочито отчаянным голосом:
Сидит козел на меже,
Дивуется бороде...
Нестройный хор подхватил:
Гей, борода!
Рыжеусый повел дальше:
А чья ж это борода,
Вся медом улита,
Белым шелком увита?
И опять хор:
Гей, борода!
Я спросил:
- Будет драка, Валя?
- Если курсанты полезут в этот... цейхгауз... ну, в арсенал за оружием,
то, наверное, будет, - ответил Сорочкин. - А вот милиции что-то не видно.
Я рассказал о своем разговоре с "нашим Ибаньесом" и полковником
Недбайловым - как они осмеяли "заговор".
- Этот Недбайлов, - внес ясность Сорочкин, - работает под грубоватого,
но усердного служаку. Но никто не знает, что у него на уме.
Мы свернули в тенистый переулок, почему-то прозванный Собачьим, и
вскоре въехали в порт, на территорию судостроительного завода. К нам
неспешно направился пожилой мрачнолицый охранник со старым ружьем на
ремне. Сорочкин сунул ему под нос редакционное удостоверение.
- Из газеты? - просипел охранник. - Давай, давай напиши, как его от
стенки ташшат.
- Ты о чем? - насторожился Сорочкин, но в следующий миг, не дожидаясь
ответа, припустил вдоль длинного и словно бы мертвого заводского цеха.
Мы с фотографом побежали за ним. Свернули за угол цеха - и замерли.
Громадный корпус недостроенного крейсера, словно веснушками, покрытый
рыжими пятнами сурика, косо стоял на темной воде заводской акватории - да
не стоял, а подталкиваемый двумя буксирными пароходиками, прилепившимися к
носу и корме, медленно отодвигался от заводской - так называемой
достроечной - стенки. Буксиры усердно пыхтели. На мостике крейсера высокий
морской офицер в мегафон отдавал команды. Несколько матросов (или
курсантов?) возились на крыльях мостика. А по стенке беспокойно бегал
взад-вперед строитель Шуршалов в своем берете - он грозил офицеру кулаком
и орал, срывая голос:
- Братеев! С левого борта кингстоны плохо задраены! Тебя судить будут,
когда корабль потонет!
Котелков щелкал затвором - такие снимки!
А я думал себе: "Братеев, опять Братеев! То он Настю в постель
затаскивает, то крейсер от стенки оттаскивает". Мне захотелось убить этого
наглого офицера.
- А где тут телефон, служивый? - спросил Сорочкин у охранника.
Головань назначил митинг на шесть часов. Он без митингов не мог
обходиться: геополитика, бушевавшая в его государственном мозгу,
непременно требовала выхода. Тем более - в своем избирательном округе. Тут
еще было дело большой важности - крейсер "Дмитрий Пожарский". Уже
несколько лет Головань в парламенте и правительстве затевал скандальные
дискуссии о судьбе крейсера, требовал включить в бюджет специальную строку
о его, крейсера, достройке. С высоких трибун обращался и к населению с
предложением "пустить шапку по кругу". Население, однако, не торопилось
отваливать деньги на крейсер: другие заботы жизни - о хлебе насущном
прежде всего - сдерживали патриотической порыв.
Ровно в шесть машина с Голованем въехала на площадь, сохранившую при
всех постсоветских режимах имя Ленина. В сопровождении телохранителей
Головань поднялся на трибуну. Из других машин взошли на трибуну наш
Ибаньес и прочие отцы города.
Народ собирался, не сказать, чтобы уж очень активно. Расположились
вокруг трибуны профессиональные зеваки, не пропускавшие ни солнечного
затмения, ни столкновения автомобиля с автобусом, ни стихийной собачьей
случки. Заявился на площадь взвод старух во главе с мастером штробления
стен Сиракузовым. Они энергично пели, кивая в такт головами: "Мы кузнецы,
и дух наш молод! Куем мы счастия ключи! Вздымайся выше, наш тяжкий
молот..." Подтягивались мукомолы - но не все, большая часть оставалась
близ Устьинских казарм, в трех кварталах от площади Ленина - на тот
случай, если появятся курсанты морского училища и полезут в арсенал.
Была тут и известная в городе Хана Пугач - маленькая, толстенькая, с
плаксивым выражением некогда миловидного лица. Всхлипывая, она
рассказывала окружающим свою историю, даром что все в городе эту историю
знали.
- У меня же все, все на руках, вот паспорт, вот виза, вот билет. Почему
не пускаете в самолет, что это такое? А они говорят: постановление. Какое
постановление?! Вот вам виза, вот билет! За билет, они говорят, получите
деньги обратно. Зачем обратно, вот же вам живая виза... Они говорят:
постановление...
- Да, да, - кивали окружающие. - Как раз вышло постановление, и вас не
пустили... такое безобразие...
- Я к нему! - Хана Пугач указала пальчиком на Голованя, надувавшего
щеки на трибуне. - Слушай, помоги, что же это такое? А он знаете, что
ответил? Правильное, говорит, постановление. Нельзя, чтоб народ
разбегался. Сиди, говорит, и не рыпайся.
Тут Головань, с шумом выпустив воздух из надутых щек, начал речь:
- Сограждане! Дорогие мои избиратели! Я рад, шо вы пришли повидаться со
мной. Хочу прежде всего сказать, шо я не покладаю рук, шобы выполнить ваши
наказы. Двери моего московского кабинета всегда открыты для
земляков-приморцев...
Затем Головань оседлал любимого мустанга - геополитику. Мелькали страны
- Индия, Иран, Турция, Соединенные Штаты, Перу, где томился в руках врагов
России "бедный брат Вениамин, кровиночка...".
- Вот наглядный пример, как враги пытаются изолировать Россию от общей
жизни, вот почему нам нужны сильная армия и флот... нельзя жалеть деньги
на поддержание боеготовности...
Мы подъехали на площадь в разгар голованевской речи, вылезли из машины
и стали проталкиваться поближе к трибуне. Кто-то из толпы выкрикнул:
- Игнат Наумыч, я за хурму хочу спросить. Почему запретили ее вывозить?
- За хурму поговорим потом. А сейчас - за крейсер. Вы хорошо знаете, я
всегда отстаивал достройку крейсера. Я и сейчас придерживаюсь этой...
этого пункта нашей жизни. Но, дорогие сограждане! Мы вынуждены считаться с
реальным положением. Государственный кошелек казны - пустой. Так не лучше
ли продать крейсер за приличные деньги, чем оставить его тут гнить без
всякой надежды...
Я толкнул Сорочкина в плечо:
- Слышите, Валя? Головань изменил позицию.
- Главный редактор мне сказал по телефону, что к Голованю вошел
какой-то человек с чемоданчиком в руке...
Говоря это, Сорочкин проталкивался к трибуне, я за ним, но нас обоих
опередил Шуршалов, которого мы привезли из порта. Он лез, расталкивая
людей; остановившись под трибуной, сорвал с головы берет и, размахивая им,
как флагом, заорал дурным голосом:
- Эй, начальство! Пока вы тут шлепаете языком, крейсер увели!
- Как увели? Кто увел? - перегнулись через перила отцы города.
- Товарищ! - крикнул Головань. - За безответственное распространение
слухов вы будете привлечены...
- Да заткнись ты, трепач! - Шуршалов нервно дернул ногой. - Два буксира
тащат крейсер к воротам гавани. На мостике распоряжается офицер Братеев!
Дальше события развивались в резко ускорившемся темпе. Отцы города и
Головань сбежали с трибуны и бросились к своим машинам - видимо, мчаться в
порт, - но тут раздался оглушительный выкрик:
- "Комары" окружают Устьинские казармы!
Мукомолы немедленно ринулись к казармам. За ними устремились и другие
горожане. Один из них тащил плакат "Свободу Сундушникову!". Старушки
Сиракузова развернули полотнище "Трудовой Приморск" и с песней "Мы в бой
поедем на машинах и пулемет с собой возьмем..." двинулись следом.
Отправились и мы Сорочкиным. Машину он припарковал на полукруглой
площади напротив гостиницы "Приморская". На плацу перед казармами сошлись,
что называется, нос к носу мукомолы в белых куртках и курсанты в синих
фланелевках и синих воротниках. На подножке джипа стоял коренастый
контр-адмирал в огромной фуражке, посаженной на бритую голову, и кричал
отрывистым начальственным голосом, обращаясь к мукомолам и хлебопекам:
- Разойдитесь!...
