Сергей Евгеньевич Вольф. Где ты, маленький "Птиль"
страница №2
...т Горгонерра, и все тронулись к выходу, загремелоркестр (музыку мне просто не передать! о-со-ба-я), откуда-то выскочили люди
с аппаратурой — нечто похожее на фотоаппараты, на кино- и телекамеры,
распахнулись двери первой и второй решеток, встречающие нас политоры
закричали на нашем языке не поймешь что — гром голосов! — и образовали
проход для нас. Мы шли с папой, кивая налево и направо, Сириус вел себя
спокойно, за проемом второй решетки мы увидели множество красно-белых
машинок на воздушной подушке (по ярко-желтым шлемам я предположил, что это
их полиция, что ли), тут же стояла большая на воздушной же подушке машина,
куда мы залезли с папой и Сириусом, следом Горгонерр и его шатия-братия, и
мы тронулись в сопровождении окруживших нас полицейских, и я еще раз
почувствовал себя очень как-то странно, видя впереди себя разрезы на задней
стенке шлемов полицейских, откуда сверкали их глаза, точнее глаз. Не знаю,
как папу, меня все это ошеломило, и я только потом, когда мы уже мягко
"подплывали", вероятно, к дому правительства, увидел, что Карпия с нами нет,
в машину он и не садился, наверное, мы уже были в совсем иных, высших,
сферах, куда он был, как бы это сказать, не вхож, разве что еще с борта
корабля, в полете, сообщил своему Горгонерру все, что можно было сообщить о
нас и о Сириусе.
9
Квистория была одним всего большим шаром на огромной игле, окруженной
очень высокой ажурной металлической стеной, "проходная", охрана и прочее.
Главный зал, тоже круглый, был без окон, с искусственным освещением.
Огромный стол, стаканы, какая-то голубая вода в высоких бутылках... Нас
усадили. Стоя, уль Горгонерр сказал:
— Я, квистор Политории, и в моем лице вся планета Политория
приветствует наших гостей из космоса, представителей неизвестной нам, иной
цивилизации! Полагаю, что я потрясен не менее других политоров. Мне
известно, что капитан Карпий сообщил вам о двух ближних планетах, с которыми
мы поддерживаем деловые отношения, но эти планеты, в отличие, как мне
представляется, от вашей, очень далеки от понятия "цивилизация". Планеты эти
лишь много-много сотен лет своим существованием дразнили наше воображение.
Мы всегда надеялись, что где-то в просторах Галактики есть разумные,
высокоорганизованные существа. Несколько сотен лет наши сигналы не получали
ответа, но вот — вы здесь. И ваш облик, и ваш интерес к нам (сами вы о себе
рассказывали улю Карпию очень мало) говорят о том, как мы близки и,
возможно, равны по уровню развития. Еще раз приветствую вас — наших гостей!
Великие предположения материализовались, чудо свершилось. Вы — тут!
Мы не хотим сразу обременять вас сложным и долгим заседанием, поэтому
сообщу вам кратко и сжато о наших планах и надеждах и о ваших возможностях.
Далее шел перечень: уютный особняк для нас, стереовидение,
коммуникаторы связи (и прямой канал с ним лично), машина, молодая женщина,
которая будет нам готовить, личный гид (младший, член правительства),
прогулки по городу — по земле и под ней, любые магазины и любые товары
(бесплатно) — большая честь для фирм и правительства. Нижайшая просьба:
энное количество пресс-конференций, бесед и встреч, разумеется, и таких, где
будет удовлетворяться наш интерес к Политории. К нашим услугам — другие
города планеты, дикая природа (путешествия)...
Квистор Горгонерр улыбнулся, поклонился нам и сел. Уже сидя и сделав
глоток голубой воды, он добавил:
— Мы внимательно слушаем вас.
— Как вы полагаете, уль Горгонерр, как долго наше присутствие не будет
обременительным для вас? (Ну и речи, ну и оборотики включил мой папа. Такого
я от него не ожидал.)
— О! — сказал квистор. — Вы — гости! Вы можете быть с нами сколько
угодно. Год, два, всю жизнь! — Улыбка.
— Знаете ли вы, квистор, что такое отпуск?
— Перерыв в работе для отдыха, не так ли?
— Верно. Мой отпуск — две недели. Мы летели с сыном отдохнуть на
какой-нибудь пустой планете, — сказал папа.
— О, вы чудесно отдохнете, и уверен, что контакт с новой цивилизацией,
— это не сравнимо с простым отдыхом.
— Конечно! — воскликнул папа. — Мы взволнованы... это не передать,
но отпуск есть отпуск, у нас с этим строго.
— Да, я понимаю, но, наладь вы связь со своей планетой, они не только
продлят вам отпуск, но, может, просто с радостью вменят вам в обязанность
как можно дольше быть уполномоченными представителями вашей планеты для
установления контактов с нами. Достаточно связаться с вашей планетой.
"Внимание, папа!" — чуть ли не тоном приказа подумал я, а вслух быстро
(пропади все пропадом, ведь я же ребенок) сказал:
— Уль Горгонерр, а на Политории есть речки, озера? Мы хотели бы с
папой половить рыбу.
Папа не сделал мне никакого замечания, квистор пошушукался со своими и
сказал, мило улыбаясь:
— Да, у нас есть существа, живущие в воде, — не знаю, рыбы ли это,
они вкусные, но иногда ядовитые. Конечно, вы половите. Я слушаю вас, уль
Владимир.
— С таким понятием как "отпуск" у нас очень строго. Очень! По
профессии я инженер, а вы, уль Горгонерр?
— Я — философ, логик, математик и биолог.
— Отлично. Вы все легко поймете. Заметьте, я не тот человек на планете
Земля, который получил высшую подготовку как специалист по общению с иными
цивилизациями.
— Но велика ли разница? А вы — уже здесь.
— Уль квистор, — опять встрял я, — а как по-политорски называются
рыбы?
— Своих "рыб" мы называем "апеллы".
Никто из присутствующих, и папа тоже, не прерывали меня, дитя малое, но
я не просто трепался, задавая эти вопросы, я и хотел, чтобы они-то уж точно
считали меня дитем малым и ничего не знали о том, что я тоже кое-что
соображаю. Но главное, я очень надеялся, что папа в эти паузы, может быть,
определится в своей позиции: у меня было ощущение, что он не знает, как
точно себя вести. По-моему, он не знал, как "преподнести" им Землю: как
очень развитую планету (с огромными возможностями спасения нас), или мы куда
слабее Политории (хотя мы и были, пожалуй, слабее; пока казалось именно
так).
— Я продолжу, уль Горгонерр. Если я не вернусь через десять дней, меня
уволят с работы и мне не на что будет жить.
— Уволят в такой уникальной ситуации?!!
— Увы — да. Если, конечно, я вообще вернусь.
— То есть?! — Сверхудивление. Глаза — две плошки.
— Космос даже для вас пока еще во многом — тайна. На Земле знают, что
я ушел в космос не очень надолго, и если меня и сына начнут искать через,
скажем, полгода и — теоретически — обнаружат нас на Политории, то я не
знаю (учитывая срок поисков), как отнесутся к этому земляне. Они ни на
секунду не подумают, что мы остались добровольно.
— Ну, всегда можно договориться. Объяснить.
— Но куда с большими предварительными сложностями. И еще: у вас есть
жена, уль Горгонерр?
Все политоры как-то мягко заулыбались, и он тоже.
— Разумеется, — сказал он. — Я не чужд...
— Я полагаю, вы ее любите. А она вас.
— Конечно, мы любим друг друга.
— Тогда представьте мое положение и еще больше положение моей жены,
если я исчезаю с сыном и нас нет полгода.
— Это ужасно, — сказал квистор. — Но я и предлагаю вашу задержку с
предварительным вашим сообщением об этом на Землю.
"Начинается, — подумал я. — Ну, папа, давай".
— Вы предлагаете связь с Землей, но я плохо вас понимаю. — Папа
сделал большую паузу. Погладил Сириуса. Снял с него намордник и жестом
успокоил всех: кот был у меня на руках. — Связь с Землей? Вы, если я не
ошибаюсь, говорили, что уже очень давно посылали свои сигналы во Вселенную.
Но мы за всю историю Земли не принимали никаких сигналов, даже неясных.
Папина мысль была настолько простой, что она и без уточнений была ясна
философу, логику и математику Горгонерру.
— Если же предположить, — продолжал папа мягко, — что такая связь
возможна, то вы не только узнали бы наши координаты, но и сообщили свои. Вас
это не смущает, не пугает?
— Как видите, нет, раз я предложил подобное. — Несколько Горгонерр
все же был смущен своим предположением связи с Землей, которое по логике
выглядело простой болтовней. — Мы давали свои сигналы, ничего не боясь. Мы
знали, что их примут разумные существа, а если они воинственны — то мы,
скажу кратко, абсолютно спокойны. Мы надежно защищены. К тому же теперь вы и
так знаете наше расположение во Вселенной.
— Каким образом мы это узнали?!
— Когда Карпий, не имея возможности договориться с вами...
— Но...
— Нет, он пробовал — вы почему-то ничего не слышали, да, вероятно, и
не поняли бы. Словом, когда он просто взял вас, как гостей, к себе на борт
— вы уже узнали наши координаты. — Уль Горгонерр несколько победно
улыбнулся.
— Когда Карпий взял нас к себе на борт, мои приборы показывали бывшее
до этого наше направление полета, но стоило Карпию выйти на свой основной
курс, наши приборы почему-то сбросили все показания до нуля, вероятно,
таково влияние устройства вашего корабля. Мы не знаем ваших координат.
— Вы полагаете, — сказал Горгонерр, — что раз связи с Землей быть не
может, вы способны осчастливить нас своим пребыванием лишь дней на десять?
— К нашему огромному огорчению, да, — мягко сказал папа, и, вероятно,
каждый из политоров и я знали, что это всего лишь заявление смелого
человека, не более.
— Как вы представляете себе ваше возвращение? — вежливо спросил
Горгонерр. ("Если мы не уничтожим ваш корабль", — подумал я.)
— Здесь все ясно, — сказал папа, — отпадает, увы, вариант нашего
ухода на нашем же корабле: если ваше топливо подойдет нам, то его нужно
столько, что на наш корабль его не поместить, корабль мал, а Земля очень
далека.
— А второй вариант? — спросил квистор.
— Единственный возможный, если вы будете столь любезны: Карпий
"довозит" нас до той точки, где он нас "взял", и выпускает на волю, тогда у
нас хватит и своего топлива.
Наступила значительная пауза.
— Разумеется, — добавил папа, — в момент расхождения наших кораблей
существует возможность, что обе стороны узнают координаты друг друга, но,
как я понял, вы этого не боитесь, мы — тоже. А вы, с ваших слов, так
заинтересованы в контакте с нами ("О!" — воскликнул квистор), что, пожалуй,
при прощании мы просто должны обменяться нашими координатами.
— Разумеется, — сказал Горгонерр и добавил грустно: — Если вы,
конечно, настаиваете на отлете через десять дней. Папа сказал:
— Одна из самых сложных вещей — это разница наших психологии, точно
определить которую посложнее, чем определить уровень цивилизаций и, скажем,
уровень военных возможностей, не так ли?
— О, естественно, уль Владимир!
— Поэтому я не уверен, поймете ли вы точно то, что я скажу вам. Если
бы я был уверен, что вы настроены против нас воинственно (Горгонерр и
остальные дружно замахали руками, явно протестуя), если бы, — продолжал
папа, — ваша угроза была очевидной и я был бы здесь один, то все бы
решалось просто: вы от меня ничего бы не узнали — точка. Казалось бы, здесь
со мной маленький сын, за которого я отвечаю, но вы тем не менее от меня
ничего не узнаете тоже. Мы здесь будем всего десять дней — ну и что? Мы
можем установить посредник в космосе — спутник связи — и договориться о
визите любой из сторон в гости друг к другу. Вот и все. Есть Земля — и
поэтому у меня нет выбора.
Опять была длинная пауза (несколько, по-моему, политоры себя ею
выдавали; или они, действительно, боялись нашего нашествия, отпусти они нас
на волю?).
— Все это очень серьезно с ваших слов, уль Владимир, — сказал наконец
Горгонерр. — Вы бы хотели улететь, мы были бы счастливы задержать вас, но
вы очень тверды в своих намерениях, а мы...
В этот момент вдруг дико заорал Сириус, все вскочили, только Горгонерр
гордо остался сидеть, я успокоил Сириуса, надел на него намордник, политоры,
похоже, облегченно вздохнули и снова сели, но было ясно, что первая встреча
окончена.
Возле выхода из садика нас ждала, как я понял, наша машина и
улыбающийся голубоглазый политор.
— Этого молодого человека, младшего квистора нашего правительства и
вашего постоянного гида, зовут Орик. — Горгонерр сделал ударение на "и". --
Прошу к вашей машине.
Мы распрощались с ним самым любезным образом, сели в машину. Орик занял
место за рулем, улыбнулся нам очень весело и открыто, и наша машина мягко и
быстро поплыла над самой землей, а потом вдруг резко взмыла в воздух, и мы с
папой увидели и услышали жутко веселое чириканье Ори-ка: вероятно, их
"плееры" смех "перевести" не могли никак. Мы с папой заулыбались: Орик явно
был веселым политором, и что нас просто поразило, перегнулся через свое
сиденье (мы сидели сзади) и погладил Сириуса, хотя я вновь снял с него
намордник.
10
Парк "Тропики" был гордостью нашего спецгородка. Его обнесли высокой
прозрачной стеной, чтобы он и снаружи был виден, и создали там тропический
климат. Естественно, все растения в парке были тропические и субтропические
и тропические же, конечно, звери. Мы этот парк обожали, особенно зимой:
снимешь пальто и зимние сапожки в раздевалке парка, кроссовочки на ноги — и
гуляй себе по жарище в одних шортах и бобочке.
Глубоко вздохнув, я вспомнил, что именно в "Тропиках" я впервые в жизни
поцеловался с Наткой.
Я думал об этом, сидя с папой в нашей летящей машине и глядя на
улыбающийся на затылке глаз Орика, наверное, потому, что высоченные деревья
под нами были явно тропические, разве что цвета непривычного: листья
красные, фиолетовые, ядовито-светло-зеленые, даже белые. Орик "вез" нас в
наш дом, он явно просто пока катал кругами; я догадался, что кружит он
именно в центре Тарнфила, по плавным поворотам и потому еще, что все здания
состояли из одного шара и принадлежали политорам знатных родов.
— А знаете, — сказал Орик, — почему я так лихо взмыл вверх, хотя вы
были не пристегнуты ремнями? Ощути я в сотую долю секунды хоть на чуточку
лишний угол взлета — мгновенное нажатие вот этой вот кнопки — и сразу же
машина закрывается прозрачным куполом, — видите щели по всей длине борта?
— А ну-ка, — сказал ему папа. — Разочек для интереса.
Полсекунды не прошло — и мы оказались под куполом. Потом Орик его
убрал. Было очень тепло, но не жарко, и я спросил у Орика, как же так,
климат тропический, а дикой жары нет, и он объяснил, что летом у них
обязательно проходят недельные полосы умеренного тепла — таково влияние их
центрального моря.
— А оно далеко? — спросил я.
— На такой машинке, как эта, часа два лета. А ее предельная скорость
четыреста километров в час.
— Красивое море? — спросил папа.
— О да, — сказал Орик. — Чудесные пляжи, другая, очень пышная
растительность, скалы, скал очень много.
— Туда можно будет сгонять? — спросил я.
— Пожалуй, — несколько неуверенно сказал Орик, но тут же бодро
добавил: — Поднатужимся — и махнем.
— Это в тех скалах, — голос папы вдруг сделался вкрадчивым, — и
живут моро, ваши дикие племена?
— Да, в основном, там, — сказал Орик.
— Они опасны?
— По ситуации, — сказал Орик. — Они принимают у себя только
некоторых политоров для обмена разных своих штучек на кой-какую еду и
оружие. Цивилизацию не любят.
— А лично вас, Орик, простите, уль Орик, они принимают?
— Да, — сказал, улыбаясь, Орик. — Зовите меня просто Орик, я не
обижусь, хоть я и младший квистор в правительстве.
Я спросил у него, как это он сумел бы в малую долю секунды определить и
лишний угол наклона машины, и нажать нужную кнопку, чтобы мы не вывалились.
— Тренаж, — сказал он. — Я спортсмен.
— А какой вид спорта? — спросил я.
— Игра в мяч, метание копья, планирование, бой кулаками...
— Кстати, расскажите потом о планировании, жена одного политора учит
детей планированью, — сказал папа. — Ясно ведь, что это не планирование в
промышленности.
— Конечно, — сказал Орик.
— А я про копья не понял, — сказал я. — Как это делается? Как их
бросают? В цель? В мишень?
— Нет. Копья типа старинных, как у моро, но с мягким резиновым
наконечником. Противников двое, расстояние — двадцать пять метров, бросают
по очереди друг в друга, у каждого маска, нагрудник и щитки на ногах из
легких металлов. Попадание в противника — один балл. Но он может и
увернуться. Или поймает копье, но это уже суперкласс, три балла, некоторые
научились посылать копье со скоростью километр в секунду.
— А какой у вас класс, Орик? — спросил я.
— Суперкласс, — смущенно сказал он.
Вокруг одного из домов для родовитых он сделал круг (кто-то помахал ему
из окна).
— Это мой домик, — сказал он без всякой гордости и напыщенности. --
Мы почти соседи с вами.
— Послушайте, Орик, — сказал вдруг папа. — Несколько нелепый вопрос:
а почему именно вас сделали нашим гидом?
— Гидом? — переспросил Орик. — И сторожем! — Он расхохотался. --
Во-первых, я в правительстве единственный специалист по вопросам энергетики
и техники и, пока я с вами, могу кое-что узнать о Земле, узнать и понять.
Во-вторых (поскольку ваши аппаратики только переводят, но ничего не
записывают; машину эту я, кстати, проверил на этот счет — ничего
записывающего нет), не скрою от вас, что внутри правительства Политории
существует оппозиция, и я в нее вхожу. Если я свои обязанности гида выполню
хорошо, ничего особенного в этом не будет, а вот если плохо — это минус и
мне, и оппозиции.
— Минус вам? — улыбаясь, спросил папа. — Горгонерр получит голосов
больше, чем вы?
— Нет, я не главная фигура в нашей оппозиции.
Они помолчали, глаз Орика на затылке улыбался; не знаю, может, я это
выдумал, но Орик, кажется, был доволен тем, как тактично папа не стал его
расспрашивать об оппозиции. Наоборот, после паузы папа спросил:
— Что же это за планирование за такое?
— О, это вещь! — сказал Орик. — Вы прыгаете с вышки, нажимаете
кнопку, срабатывают пружины в обе стороны, и из трубы у вас за спиной
вылетают длинные хлысты, растягивая при этом ткань очень туго и ровно, --
получается длинный треугольник с точками на концах хлыстов и в вашем поясе
— пара длиннющих крыльев. И вы планируете, летите.
— У нас есть похожее! — почему-то радостно заорал я. — Орик! У нас
это называется дельтаплан. Только выглядит иначе.
— Планировать — это колоссально. На дальность полета, полеты по
кругу, акробатика.
— Ой, попробовать бы, — сказал я, вздохнув.
— Без учебы? — сказал Орик. — Это опасно, Митя.
— Приятно: вы сразу запомнили наши имена, — сказал папа.
— А вы запомните еще одно имя: Пилли. Это молодая женщина, которая
будет убирать ваш дом и готовить вам пищу.
— И будет нашей... прислугой? — Это уже спросил папа. — Странно.
Очень странно. Мы к этому не привыкли.
— О, что вы, если это делает не мужчина, как было на корабле Карпия, а
женщина, то это для вас большая честь, так как искусство готовить у
политоров — это культ. И если этому учат специально, а Пилли училась, то
это могли позволить только женщинам древнего рода. Это высокое искусство.
— А вы знаете, Орик, почему ваш род древний? Что такое совершил ваш
предок? Или он был богат? — спросил папа.
— Мы уже подлетели, — сказал Орик. — Во-он ваш дом. Мой предок? Это
очень смешная история, которая произошла много сотен лет назад, еще до
начала цивилизации. У нас тогда водились, да и сейчас водятся, ну, такие...
свиньи... кабаны... у них над рылом длинный, очень твердый и очень острый
клык. Однажды мой предок удирал от такого вот кабана. Он никогда не умел
(так записано в книгах) быстро бегать, но тут он летел, как копье, а кабан
— за ним. Но оказалось, что мой предок не только быстро бежал, но и очень
быстро думал, чего за ним никто никогда не замечал. Как копье он ворвался в
поселение врагов, резко упал, вскочил и умчался обратно. А кабан всадил свой
острый клык прямо в пузо вождя врагов. Это был колоссальный расчет, вроде
точнейшей посадки корабля на незнакомой планете. За этот номер, кстати, он
тоже был избран вождем. Вот я из каких.
Насмеялись мы вволю.
— Вы не заметили, заболтавшись со мной, что мы уже сделали четыре
облета вашего дома, и я видел, как четырежды Пилли махала нам из окна --
пора обедать, летим. Я не обижусь, кстати, если вы, оставшись одни,
подумаете: отличный парень, этот Орик, а вдруг это не случайно, вдруг такого
к нам и должны были приставить — гида-сторожа-раэведчика. С таким, как он,
вполне можно подружиться — и рассказать ему больше, чем следует. Я не
обижусь: так вы и обязаны думать, судя по вашей беседе с Горгонерром. Все.
Обедать!
Мы молчали. Машина плавно и мягко пошла на посадку над высокой решеткой
вокруг нашего дома прямо к плавательному бассейну. Мы сели, и папа сказал:
— Так ли, этак ли, Орик, но вы обронили одну фразу, — вы сказали, что
записывающих устройств в нашей машине вы не обнаружили. Допустим, я вам
верю, и поэтому прямо спрашиваю: могут ли быть подслушивающие устройства в
доме?
— Допускаю, — сказал Орик. — Я внимательно осмотрю его и, если
обнаружу их, то тут же прихлопну.
— Но постойте! — воскликнул папа. — Это же, это же... Мы же
инопланетяне, мало ли что... Горгонерр...
— Я вас понял, — сказал Орик. — Если Горгонерр узнает, что я
вытворил такое, будет крупный разговор, но у меня есть аргумент: я, по сути
своей, не подслушиватель. Если я должен глубоко узнать вас, проникнуть в вас
на благо Политории, то я предпочитаю сделать это с помощью своего ума и
интуиции.
— Вы смелый... политор, — сказал папа.
— А иначе какой смысл жить? — сказал Орик, но просто, вовсе не
возвышенно.
— Да, — сказал папа, — конечно, мы с Митей вольны думать о вас как
угодно (это вы сами заметили и даже предложили нам), но мне бы не хотелось,
чтобы Горгонерр сменил нам гида.
— Я постараюсь, — улыбаясь, сказал Орик, и в этот момент дверь внизу
башни-пики открылась, и из нее вышла и подошла к нам очень молодая женщина
такой невозможной красоты, что я задохнулся. Как нежное облако... нет-нет,
не то...
Она сказала, и меня качнуло, я ахнул. Она сказала:
— Владимир, Митя, Орик! В чем дело?! Распустились! Сколько времени я
должна ждать вас?! Ни капельки такта! Кстати, меня зовут Пилли. — И она
поклонилась мне и папе. Если бы не этот ее поклон, я бы почувствовал, будто
мы на Земле.
— Привет, Пилли, — сказал я. — Пошли, я голоден, как черт.
11
Минуты три Орик простоял на коленях перед Пилли, умоляя ее простить
его: он не может обедать с нами, он занят. Пилли потрясающе разыграла
оскорбленность и в конце концов простила его. Нам он сказал, что до вечера
мы можем делать что угодно — спать, гулять по городу, на всякий случай вот
номер его аппарата, вот два микроаппаратика — звонить из любой точки, где
бы мы ни находились, вот номер аппарата Пилли, сам он появится вечером, а
Пилли, покормив нас, уйдет или побудет с нами, если мы этого захотим.
Честно говоря, я не помню точно, что именно мы ели. Супа не было, но
второе — какое-то мясо, овощи, много соуса — напоминало густой суп; всякие
непонятные травки, кубики, сладости и напитки — все было фантастически
вкусным.
— Мы очень просим вас, — сказал папа. — После обеда побудьте с нами,
Пилли. Вам не трудно?
— О! Я с восторгом! — воскликнула она и добавила: — Орик ищет
сейчас, нет ли в доме подслушивающих устройств.
— Колоссально! — сказал я. — Ну а даже, если они есть, эти
устройства, во-первых, когда у нас гости — ведь не заговоры же мы затеваем?
А когда мы с папой вдвоем, мы просто снимаем с себя аппаратуру с присосками
и говорим, что хотим.
— Ага, — сказала, улыбаясь, Пилли, — они запишут ваш язык, а потом
прослушают, надев на себя такую же, как у вас, аппаратуру, то есть получат
перевод.
— Балда! — воскликнул я и хлопнул себя по лбу, а Пилли рассмеялась.
Чириканье, да? Вполне. Но у нее — нежнейшее.
— А этот наш разговор, — сказал папа, — вполне заговорщицкий, не так
ли, Пилли?
— О да! Но здесь, в столовой, записывающих устройств нет — я
проверила еще до вашего приезда.
Папа развел руками. А я млел: фея-разведчица!
— Знаете, Пилли, — сказал он. — Что-то я плохо понимаю: Орик и вы,
допуская слежку за нами вашего правительства, не скрываете этого от нас. Вы
же нас совсем не знаете! Может быть. Земля настроена агрессивно.
— Да?! — сказала Пилли. — Каким это образом? Ваш корабль был уже
изучен, когда он был на борту Карпия. На такой вашей штуке до нас и не
долететь. Во-вторых, вы, скорее, просто пленники. И еще есть ощущение, что
Земля не агрессивна.
— Да, это так, — сказал папа. — Но вы-то откуда об этом знаете?
Земля — это масса государств, масса правительств, а вы делаете вывод, глядя
на нас, всего лишь двоих землян.
— Политории важно понять, воинственны вы или нет и какой у вас уровень
техники, в том числе — военной. Если он ниже нашего, нам бояться нечего. А
похоже — так оно и есть.
— Но если это и так — нам-то есть чего бояться?
— Не могу сказать ничего определенного, — ответила Пилли, — догадки
— не в счет, а знания мои ограниченны. Сфера политики — тем более такой --
скрыта в глубинах самой этой сферы. Мне туда входа нет, хотя я и физик по
профессии.
— Вы ходите на работу, Пилли? — спросил я. — Фи-изик?!
— Нет, — она улыбнулась. — Я закончила "Сверхособую школу Хозяйки
Дома" и Высший Технициум, как физик. Если я не склонна ходить на работу, но
тем не менее хочу получать... деньги (я только сейчас сообразил, что Сириус
хоть и без поводка, но в ошейнике и наморднике, и снял их), я могу и не
ходить, но обязана раз в два года представлять Высшему Техническому Совету
какой-либо научный труд, а они его оценивают. Дома у меня лаборатория.
Вошел Орик и сказал, что "слушалок" нет.
— Что же, — сказал папа. — Горгонерр не успел или не захотел это
сделать?
— Пока нет окончательного представления об уровне вашей цивилизации,
нет и уверенности, что вы и сами эти штуки не обнаружили бы, а случись это
— полный провал в попытке установить контакт. Горгонерр не так глуп.
И, быстро попрощавшись, Орик умчался, сказав, что двери внизу башни и
двери квартиры закрываются сами, а открывают их просто прикосновением этих
вот двух пластинок — желтой и красной, и отдал их нам.
— Спасибо, Пилли, что вы остались посидеть с нами, — сказал папа, и в
этот момент Сириус, пришедший в себя после ошейника и намордника, вякнул и
запрыгнул на колени Пилли. Самовнушение поразительно: мы с папой выдумали,
что у него ядовитые зубы, — мы же и вскочили в испуге. Но Пилли улыбнулась
и стала гладить кота.
— Кольво, кольво, славный, — повторяла она. — Хороший кольво. Как
его зовут? Сириус? Странно. Очень похож на наших кольво. Вы от нас так
далеко, а кольво — одинаковые, да и политоры вполне похожи на вас... Похожа
я на женщину Земли?
Папа, улыбаясь, кивнул, а я сказал:
— Очень! Очень! И у наших — тоже сзади нет глаза, Пилли! (Она
рассмеялась.) И еще — вы очень, невозможно красивая!
— Спасибо! — сказала она. — Наш интерес друг к другу был бы более
высок, если бы вы и мы были так же разумны, но кто-то из нас имел, например,
облик... слизняка со щупальцами.
— Конечно, — сказал папа. — Вы открыли две планеты... Кстати, это
тоже снижает реакцию на нас...
— Очень-очень частично, — сказала Пилли. — Мы именно открыли их. Не
более. Они — полудикари. Аппаратики — для связи с ними, чтобы не учить их
язык.
— Вы с ними общаетесь. Зачем?
— Мы берем у них металлы, сырье для топлива. В обмен.
— Я не спрашиваю, на что, — сказал папа.
— Спасибо. Ничего особенного мы им не даем. — Это она сказала чуть
грустно, — Я почему-то ни на секунду не испугалась Сириуса.
— Он разбирается в политорках, — сказал я.
— Наверное, люди изучали языки друг друга или изучали какой-то один,
наиболее удобный для всех.
— Похоже, — сказал папа, — но не совсем.
— Прошу вас, оторвите от себя присоски и поговорите.
Мы исполнили ее просьбу и, глупо поглядев друг на друга, поговорили о
том, что Пилли — это какое-то совершенство, судя по ее отношению к
ядовитому Сириусу. Затем Пилли сделала нам знак замолчать и заговорила сама.
Потом, опять жестом, попросила нас вернуть присоски на свои места.
— Ваш язык — это что-то чудовищное, чуждое, страшное, — сказала она.
— И полагаю, что наш для вас...
— Да, тоже полная дикость, — сказал папа. — Не язык, а набор
технических звуков разных частот плюс голоса, точнее, звуки каких-то птиц с
металлическим оттенком.
— У политоров, в отличие от вас, очень сильно выпирает грудная клетка,
может, отсюда и разница голосовых аппаратов. У наших женщин тоже, но,
по-моему, это менее заметно и уж внешне никак нам не вредит. Да? Ведь верно?
— Угу, — сказал папа смущенно.
— Теперь вывод, — продолжала Пилли, не переставая гладить Сириуса и
бесстрашно запихивая ему в рот кусок какой-то еды; он отбивался от нее всеми
четырьмя лапами, но ел. — Вывод. Вы на Земле обошлись без машинно-языковой
связи. Мне почему-то кажется, что вы, конечно, могли бы ее создать для себя.
Это наверняка была бы машина огромных размеров, в память которой были бы
заложены все слова всех языков и многочисленные каналы связи внутри. Скажем,
кто-то нажимает кнопку своего языка, а другой — своего, и можно
разговаривать. Фу, как нудно и долго я рассуждаю. Но маленький аппаратик,
вроде нашего, вы бы создать не могли и не создали. Для меня, например, этого
достаточно для оценки уровня вашей техники вообще.
— Да, не создали, — сказал папа. — Но почему не могли бы?
— Я уже говорила, ваш корабль был тщательно изучен.
— Ну, наш-то — это почти игрушка. Есть и похлеще.
— Я догадалась, но дело не в размерах, а в принципах решения. Уверена,
что ваши корабли не развивают нашей скорости и не могут уходить в космос так
далеко.
— Пилли, ну почему вы так думаете? — спросил я даже как-то обиженно.
— А вдруг и создадим аппаратик.
— Наш аппаратик слушает и ваш голос, и ваше тело одновременно, он
улавливает не только звук, но и ваши подсознательные, не говоря уже о
сознательных, представления о вашем слове и его значении, он как бы
отгадывает суть слова. Не кусайся, Сириус! — Потом нам: — Не вскакивайте,
уже известно, что ваш кольво не выпускает яд, если вы этого не хотите, а вы
этого не хотите, потому что хорошо ко мне относитесь... Ни один ваш корабль
не дотянет до нас. А если он с полпути пошлет ракету, хоть тысячу штук, мы
это легко уловим и ракеты уничтожим. Нет, не перехватчиками, это вчерашний
день, их взорвут звуковые сигналы с Политории, они могут взорвать ваши
ракеты даже пока они на борту ваших кораблей.
Странное дело, мы с папой молча слушали ее, верили ей, это было
грустно, не то даже слово, но у нас не было и тени ощущения, что Пилли нас
запугивает. Просто это был разговор о положении вещей. А с другой стороны,
мы почему-то промолчали, когда она касалась зубов Сириуса и не боялась их,
веря, что мы управляем им. Мы молчали, не открывая ей правды, что наш
"кольво" безвреден, как одуванчик.
— Знаете, Пилли, — помолчав, сказал папа, — какие ощущения у меня
возникают? За очень малое время, только на основании разговора с вами и не
очень откровенного разговора с Горгонерром, я понял, ощутил, что Политория
чем-то больна. Это дух военной болезни. Может, и не болезни агрессии, может,
это страх, способный породить агрессию, — но это так.
Пилли задумчиво и грустно кивнула, как бы соглашаясь.
— Проблема Горгонерра относительно вас, вернее, Земли, только отчасти
связана с импульсом войны. Проблема в другом, я думаю. Но об этом позже. Вам
нужно присмотреться не только ко мне, но и к Политории. А пока я улетаю
домой.
— На чем? — Я удивился.
— Моя машина стоит за колонной дома, с другой стороны. Папа встал,
подошел к ней, и сказав "огромное спасибо, Пилли", нагнулся, взял ее ладонь
и поцеловал.
— У вас это так делается? — мягко и очень тихо сказала она.
— Да, некоторые так делают, хотя это глубокая старина.
— Трижды в день я буду вашей... нянькой, готовить и прочее. Сами
ничего не делайте, захотите перекусить — я покажу, где еда. Гуляйте,
летайте, спускайтесь в нижний город — ничего не бойтесь, народ хочет вас
видеть. Вы правы, у нас очень сложное общество, очень! — Она
многозначительно взглянула на папу. — Сложное государство.
Я, забрав с собой обе пластинки — желтенькую и красненькую, спустился
с Пилли вниз, к ее машине. Она показала мне, как ею управлять, я кивнул,
быстро, одним прыжком перемахнул через борт машины и плюхнулся в
водительское кресло; ни слова не сказав, Пилли устроилась рядом, и я
взлетел. Полетав совсем чуть-чуть вокруг дома, я сделал знак Пилли надеть
ремни, ничего не спрашивая, она их надела, и я, взмыв вверх с одновременным
нажатием кнопки, выбрасывающей прозрачный верх машины, сделал акробатическую
петлю, ринулся вниз, сбросил скорость, убрал верх и плавно сел.
— Это... оч-чень... — сказала Пилли. положив на секунду руку мне на
голову.
— Привет, Пилли, — сказал я, перемахивая через борт машины. --
Кстати, Пилли, вы замужем, у вас есть муж?
Она засмеялась:
— Еще нет. Да и торопиться пока рано, мне всего сорок лет, я еще
малышка. Мы, политоры, живем до двухсот лет.
Она помахала мне рукой и резко взмыла в воздух. Ошеломленный, я пошел к
входным дверям в колонну-иглу, доставая из кармана пластиночки-ключи.
12
Мы с папой остались одни. Определенно — какие-то ошалелые, настолько
перенапряженные, что тянуло в сон, и в то же время это напряжение мешало
уснуть. Да и какие могут быть разговоры: сутки назад, даже меньше, мы
скользили в космосе, вполне счастливые, в ожидании чудесной пустой планетки
и классной рыбалки; мы и не думали об этой вечной, теоретически возможной
сказке — иная цивилизация, а тут на тебе, сорок восемь часов не прошло, а
мы как раз и есть внутри этой цивилизации, да плюс ко всему в ситуации --
хуже не придумаешь. Особенно меня поражало, что событий (кроме главного)
пока никаких, а темп внутри — бешеный.
Побродили по квартире, уже зная, что она трехэтажная и за пределами
каждого этажа идет снаружи шара замкнутый балкон: выходи и любуйся видом.
На третьем этаже — комнаты, комнатки, огромные мягкие диваны, ковры,
низкие столики, чуть в стороне от центральной точки холла к середине
сферического потолка вела, упираясь в него, лесенка. Папа, поглядев
внимательно вверх, сказал: "Там дверь, люк". Мы поднялись наверх, к этому
люку, я приложил к нему желтую пластинку — ноль эффекта, потом красную --
люк открылся. Мы сделали шаг вверх, здесь горел светильник, освещая лифт. Он
был небольшим, в отличие от главного, внизу, и даже тесным. В лифте была
всего одна кнопка, я нажал ее — и мы на приличной скорости дунули вверх,
пока не остановились. Пространство вокруг лифта было незначительным, но все
же не таким, как можно было ожидать, и тут я догадался и вспомнил, что когда
мы с Ориком летали, мне показалось, что почти у самого верха башни-стрелы
заметно утолщение. Да, это был небольшой шарик, метра три не доходивший до
острия иглы, внутреннее его помещение было пустым вокруг шахты лифта, но с
полом, а наружное — просто небольшая открытая галерея вокруг шпиля, балкон,
не очень широкий и с высокими перилами. Отсюда Тарнфил был виден достаточно
хорошо. В относительной близи только дом правительства был огромным,
остальные дома были вроде нашего — с одним шаром, ну, так сказать,
отдельный личный дом для политоров древнего рода, "для аристократии". А уже
дальше от нас в разные стороны торчали дома с несколькими шарами, вероятно,
конторы, офисы, их технициумы, наверное, какие-нибудь общества, лаборатории,
полиция и, конечно, просто жилые дома, но уже для политоров менее древних
родов, как Ол-ку, например: вход один, но квартир — много. Отсюда, с
высоты, Тарнфил был очень понятен. Дома и природа — больше ничего, очень
мудро и красиво, разве что мало кому это досталось: весь город был под
землей, я думаю, и заводы там, фабрики тоже были под землей, разве что на
окраинах, с отдельными шахтами входа. Конечно, "аристократы" не дошли до
того, чтобы жители подземного Тарнфила вовсе не выходили наружу, на свежий,
так сказать, воздух: сверху хорошо были видны лестницы выходов из-под земли,
там, под землю и наружу, "тек" народ. Конечно, никаких особенных дорог,
асфальта и прочего, раз машины на воздушных подушках, не было. То есть
дороги были, но скорее — дорожки, не очень широкие и не всегда прямые, как
в парке, посыпанные, вероятно, песком красным. Поблескивали сверху какие-то
пруды, прудики с розоватой водой и бассейны для плавания возле каждого дома
— уже с голубовато-зеленой... И вдруг... вдруг... мы с папой одновременно
увидели вдалеке множество черных птиц, что ли, но каких-то странных,
длинных, и тут папа схватил меня за руку, а другой показал вверх: оттуда на
нас стремительно планировала эта самая птица, все ближе, ближе... и, когда
она была уже метрах в пяти от нас, мы увидели, что это человек, политор,
весь в черном обтягивающем трико и с черными же крыльями. Через секунду
этот... не знаю как сказать... человек-птица уже сидел, улыбаясь, на перилах
нашего балкона и смотрел на нас.
— Жители Политории и Тарнфила приветствуют вас! — сказал он,
продолжая улыбаться. — А я после работы рискнул, забрался как можно выше в
небо и скользнул вниз, чтобы меньше было шансов, что меня заметят, я уверен,
нам, геллам, появляться здесь у вас категорически запрещено.
Папа протянул ему руку, и политор легко соскользнул на пол балкона.
— Спустимся на лифте вниз, — сказал папа. — Там никого нет, мы одни
дома до семи. (Я видел, он был потрясен.)
— О, спасибо, — сказал политор, — а там уже стемнеет, я улечу
незамеченным.
— Вы голодны? — спросил папа дрожащим каким-то голосом.
— О, вы ни о чем не беспокойтесь. Просто все с ума посходили, вы же...
в миллионах километрах от нас... это же... И огромная просьба, если будет
сигнал видеотелефона, не нажимайте ответную кнопку сразу, ладно? Сначала я
выйду.
— Хорошо, конечно, — сказал папа. — Садитесь, я — Владимир, это --
Митя, мой сын. А вы... послушайте, ведь это же не планирование, нет? — И он
показал на черные, легшие складками крылья политора. Тот рассмеялся.
— Ничего общего. Мы — геллы, то есть я — гелл.
— Нам не сказали, что вы... летаете.
— Конечно, летаем. Меня зовут Латор, верно, смешно?
— Почему?
— Как высокородного. Никакой черточки в имени нет. Просто Латор.
Как-то уж так вышло, что имена у нас, как у высокородных. Ой! — Он
стал боязливо оглядывать комнату, а я сидел, открыв рот, как будто ору на
весь лес.
— Нет, никаких устройств нет, — сказал папа.
— Это хорошо. И пожалуйста, никому не говорите, что я прилетал.
Так-то, встреться мы в городе, мы вполне имели бы право поговорить, но
являться... Что вы на меня так смотрите?
— Я... ничего не понимаю. С крыльями!!!
— Разве у вас на Земле нет летающих землян?
— Нет, — сказал папа. — Кстати, а у вас есть третий глаз?
— Нет. Глаза нет. Это только у нелетающих, но у их женщин тоже нет.
— Я ничего не понимаю. Откуда вы вообще взялись, такие?
Латор сказал:
— Все женщины и мужчины геллы очень добродушны, веселы, терпеливы,
очень сильные, сильнее нелетающих, и, пожалуй, добрые — потом я объясню
почему. Не знаю уж, от кого в древние времена на Политории произошли птицы,
но все политоры произошли от птиц...
— М-можно я потрогаю ваше... крыло? — тихо спросил я.
— Конечно, — сказал Латор. — И саму руку тоже.
Крыло было мягким, а мускулы руки — камень. Просто камень.
— Эти птицы, — продолжал он, — имели высокие ноги и тело держали
вертикально. Это помогло развитию языкового аппарата. Шли тысячелетия, и, по
непонятным причинам, часть политоров, тяготеющая больше к земле, развивалась
самостоятельно, отказавшись от полетов, а мы, геллы, как-то тяготели больше
к полетам, так что развились в особый вид. В древние времена (так записано в
книгах) мы, уже будучи разумными, жили от наземных политоров отдельно, даже
далеко друг от друга, но враждовали, — правда, по их вине. Похоже, они не
могли нам простить, что мы и ходить умеем, и летать. О! Внимание!
Мы тоже услышали звонок видеотелефона. Латор, легко вскочив, скрылся за
дверью, папа потыкал кнопки, экран засветился — это был Горгонерр.
— Долгой жизни, уль Владимир и уль Митя!
— Долгой жизни, уль Горгонерр, — сказал папа.
— Как проходит время? Не скучно?
— О нет, что вы! Мы, я бы сказал, переполнены впечатлениями. Орик и
Пилли отличные рассказчики и очень милые...
— Я рад, — сказал Горгонерр. — Я уже звонил вам.
— Простите, я был в ванной, а сын возился с машиной. Мы так
перенасыщены, что вряд ли сегодня выберемся в город, хотя...
— Ходите, гуляйте, вы абсолютно свободны, разве что без Орика вас
будут окружать толпы. Кстати, как насчет встречи с нашими учеными завтра.
— Можно ли это обсудить утром? Мы надеемся хорошо выспаться.
— О, как вам будет угодно. Когда вам позвонить?
— В девять вас устроит?
— Вполне. Отдыхайте. Долгой жизни!
Латор влетел в комнату, не буквально, конечно, просто вошел легко и
быстро.
— Латор, — сказал папа. — Все это уму непостижимо, понятно — как
сказка, не более. Как же так получилось, например, что нелетающие политоры
имеют сзади глаз, третий, а вы — нет?
— Есть гипотеза, что мы, геллы, много летая, все время подставляли
глаз солнцу, естественно, жмурились, закрывали его, и он постепенно утратил
свои функции... исчез, отпал.
— Вы ученый, Латор? — спросил папа. Латор долго и весело хохотал.
— Сейчас вы узнаете, кто я и кто мы. Да-а, вы меня рассмешили!
Сказать, что я ученый, это то же самое, что сказать, что у политорок нет
сзади глаза потому, что они тысячелетиями обожали загорать и он "отпал" у
них, как у нас. Кстати, то, что у них нет глаза, — загадка для наших
медиков.
Откуда-то возник зевающий Сириус.
— О, кольво, — сказал Латор. — Вы не боитесь их? Геллы не боятся, мы
их быстрее.
— Это наш кольво, — сказал папа, — с Земли. Даже не спросив, ядовит
ли он, Латор продолжал:
— Мы, геллы, ушли от вражды и жили далеко, в тех же почти местах, где
и моро. Вы о них уже слышали? Моро, говорят ученые, произошли от каких-то...
обезьян, существ, которых мы и не видели никогда, на Политории их не было и
нет. Ученые считают, что моро завезли сюда на кораблях очень давно какие-то
разумные существа, потому что там, где жили моро, после дождевой бури вода
стала отравленной, и они начали умирать. Мы с моро жили, в общем, мирно, но
как-то отдельно, хотя узнали и сейчас знаем их язык. По причинам нам
неизвестным, мы, геллы, развивались медленнее, чем нелетающие политоры.
Более того, они очень существенно нас обогнали, и тогда пришло горе. И может
быть, это двойное горе, потому что мы его не чувствуем, только понимаем.
Политоры (это случилось века два назад) сделали из нас не политоров, а
только геллов. Они проводили кое-какие опыты, пробовали их на себе --
безрезультатно, тогда украли гелла, и оказалось, что геллы поддаются
воздействию их аппаратуры. Они изменили наш характер, сделав нас только
мягкими, только добрыми, послушными, работящими... Существует тщательно
охраняемая машина, постоянно излучающая какое-то определенное психическое
поле, которое и делает нас такими. Поразительно, что не возникает никакого
желания найти эту машину, сломать... Я не знаю, что еще... освободиться. Мы
добродушны — и все тут. Мы не воинственны и не можем никуда улететь, мы же
не можем летать без воздуха.
— А для чего это было нужно? — спросил папа. — Дико.
— Если у вас самих на Земле высокая цивилизация, вы знаете, что все
равно есть грязная работа, черная, неинтересная. Для этого у политоров есть
геллы. Тяжелая работа в рудниках, шахтах, вырубка лесов, иногда они нас
возят на две соседние планеты...
— Что это за планеты? — спросил папа.
— Там живут разумные, но неразвитые существа, и там много нужных руд,
металла, топлива, редкого дерева. Политоры практически обирают их,
обкрадывают, те-то, хозяева планет, какие-то вялые, слабые, работают лениво.
Их и хлыстом не заставишь работать как следует — они лучше умрут.
— Но если политоры так жестоки — почему они их не уничтожили?
— Невыгодно. Там несколько иные космические условия, поисковые машины
политоров плохо отыскивают залежи на глубине, а те, хозяева планет, как
носом чуют, где что зарыто. Не убивать их — экономичнее, не строить же
новую аппаратуру. Политория невелика и беднеет, кое-какие виды энергии они
создали чисто техническим путем, но не все, а с металлами вообще туговато...
— Латор, а как вы живете, где? — спросил папа.
— В подземном Тарнфиле...
— Птицы — и под землей?! — воскликнул я.
— Иногда мы, когда тепло, делаем гнезда на деревьях, за городом. По
утрам нас будит гудок, и мы летим на работу.
— А деньги?
— Ну, платят нам мало. Едва хватает. Рассказывают, что лет сто назад
один гелл случайно получил сотрясение головы, и это психическое поле
перестало на него действовать. И он взбунтовался, один. Его объявили
сумасшедшим, ловили, он искал эту машину один, и они его убили.
— Не понимаю, ведь не все политоры такие!
— Конечно нет, борьба существует — только это я и могу сказать.
Многие политоры хотели бы изменить такое положение и ради себя, и ради нас,
и их немало таких, но...
— Горгонерр и его окружение? — прямо спросил папа.
— Да. Он. И все его предшественники много веков подряд. Их разведка,
их армия...
— Вы женаты?
— Да, — Латор улыбнулся. — Мою жену зовут Лата. И дочка Мики. О,
если бы видели, как изумительно она летает! Мне показалось — я сейчас
зареву.
— А были войны на Политории? — спросил папа.
— Да, четыре и очень давно. И все, конечно, выигрывало правительство.
А у вас?
— Две. Потом Земля отказалась от войн навсегда. — А с другими
планетами вы воевали?
— Латор, — папа засмеялся. — Ваша планета первая, где появились
люди, мы. Люди на Земле никогда даже не сталкивались с иной цивилизацией, а
сейчас не знают, что мы здесь, и может быть, мы никогда не вернемся, и я
никогда не увижу свою жену, а Митя — маму. И никто никогда не узнает, куда
мы исчезли.
— О, — сказал Латор. — Так нельзя. Тем более если я правильно
догадываюсь. Земля не хотела бы воевать.
— Да, не хотела бы.
— Но... почему вы можете не вернуться... домой?
— Мне кажется — это Горгонерр. Из-за него.
— Понятно. Хотя Карпий привез вас в гости.
— Нет, нас он захватил. Скорее всего, мы просто пленники.
— Но почему?
— Я сам ломаю голову — почему, а вернее, как избежать плена. Знаете,
поговорим об этом после — голова пухнет.
— Вы не против увидеться со мной еще раз?!
— Конечно! И с вами, и с вашей семьей, — но как?
— Если только вы зайдете ко мне тайком. Спросите, где живет Латор.
Спрашивайте тихо и только у геллов.
— Пора прощаться, — папа вздохнул. — Извините меня: должны появиться
Пилли и Орик.
— О, Орик, — сказал Латор. — Это достойный политор. Ну, я полетел!
— Он опять очень легко поднялся, и мы проводили его на лифте наверх. При
всем моем знании способностей Латора, я с ужасом ждал, как он прыгнет с этой
дикой высоты. Мы стояли высоко над землей на темном балконе, мы видели
только силуэт Латора.
— Долгой жизни! — сказал он, садясь на край высоких перил, и чуть
тише добавил: — Передайте поклон Орику. — И тут же скользнул в полутьму,
но не вниз, а вперед и вверх, как бы скользнул в небо. Несколько мощных
взмахов крыльев — и его не стало.
Папа обнял меня за плечи.
— Это сон, Митяй, да? — сказал он.
— Сон, — сказал я. — Это не сон, пап. Если бы это был сон.
13
— Ей сорок лет, — сказал я папе.
— Кому? Пилли?! Этой... этой девушке — сорок?
— Да, они живут до двухсот, — сказал я. — Как боги.
Тут-то она и позвонила, причем сигнал шел сразу на три аппарата: на
основной, домашний, и два маленьких коммуникатора, которые оставил нам Орик.
— Говорит уль Дмитрий, — важно сказал я.
— Это Пилли. Митя! Удобно мне подняться к вам?
— Пулей! — сказал я. — В темпе.
— Что?
— Как можно быстрее. Мы ждем вас.
Через минуту она была с нами. В другом уже платье, не цветастом в
обтяжку, а более скромном, однотонном, с рукавами, как крылья у геллов.
Боже, какая у нее была улыбка! Это еще нужно было себя уговаривать, что она
— физик.
— Я поняла, почему должна подняться мигом, — сказала она. — Вы,
конечно, голодны?
Папа пошел на провокацию:
— Как бедные моро, Пилли.
— Да, как бедные моро.
— А почему они голодны?
— Все зависит от того, хороша ли охота. А она несколько ограничена
правительством. Простите. Ужин! — Она исчезла и быстро вернулась. — Не
умирайте!
— Ваши рукава, как крылья у геллов, — сказал я.
Она внимательно посмотрела на меня, изучающе:
— Вы были в городе? В подземном Тарнфиле? А?
— Да нет, — сказал папа. — Просто мы сели в нашу машину и покатались
над Тарнфилом. Ну и покалякали с геллами.
— Я вам не верю, — ехидно, но очень мило произнесла Пилли.
— И правильно делаете, — сказал папа.
— Вот уж не думала, что земляне такие врунишки, — сказала Пилли. --
Как вам геллы? Или гелл? Или г...
